Обстрелы и бомбардировки становились все интенсивнее, поэтому уже через шесть дней мы поняли, что нам нужно покидать и это место. Собрав вещи, мы снова пустились в бегство через горные перевалы Бандеруш, и на этот раз с нами отправилась вся семья дяди.

– Нам надо найти убежище подальше отсюда, – говорил дядя, – поэтому я думаю, что будет лучше отправиться в селение Гувавар.

Свернув с горного пути, мы спустились к трассе, где заметили ехавшую навстречу нам военную машину.

– Да воздаст вам Всевышний благом! – крикнул из машины водитель. – Что вы тут делаете? Вам что, жить надоело? Быстрее садитесь в машину. Я отвезу вас куда-нибудь, где безопаснее.

Проехав полпути с этим отзывчивым солдатом, мы добрались до Гувавара, где были сконцентрированы иранские боевые формирования. Это место находилось вдали от зоны боевых действий, поэтому мы сразу почувствовали, что оказались в безопасности. Получив в тот же день вещи первой необходимости, палатки, одеяла и керосиновые лампы, мы легли спать, сильно уставшие после изнурительной дороги.

Пребывая в военном городке, в течение нескольких дней мы следили за тем, что происходит вокруг, и казалось, что нас забросило в место, находящееся где-то на перепутье между войной и небом.

– Я больше так не могу, – однажды не выдержав, сказала я мужу. – Алимардан, давай уедем в Дулаби? Женщины говорят, что многие нашли себе там безопасное убежище, которое, к тому же, близко к Гилянгарбу. Здесь мое сердце очень неспокойно.

– Хорошо, – сразу же согласился Алимардан, видя мои страдания.

Дядя, которому было в Гуваваре еще хуже, чем мне, тут же, не раздумывая, согласился с моей идеей, а родители захотели отправиться в Махидашт, город, который располагался еще дальше и, соответственно, представлял собой еще более безопасное место. В очередной раз собрав все вещи, мы отправились к трассе, чтобы найти какую-нибудь попутную машину. Посадив родителей с детьми в одну из них, отправлявшуюся в сторону Махидашта, мы остались ждать ту, что подвезет нас до Дулаби. В результате, сев в большой военный автомобиль, наполненный иранскими солдатами, мы начали наш путь в новое и неизведанное место.

– Все стараются побыстрее убраться из этих краев, а вы едете туда, где совсем небезопасно, – говорил нам удивленный солдат.

– Почему вы так поступаете? Какой вам смысл направляться в эпицентр военных действий? – спрашивал другой. – Уезжайте в Хамадан, Тегеран или Исфахан.

– Брат, вы не знаете, что мы испытываем и какие чувства не дают нам покоя, – пыталась объяснить им я. – С рождения, едва открыв глаза, мы видели эти места и выросли здесь. Как нам оставить всё это?

Доехав до Дулаби, окруженного горами и холмами, мы заметили множество палаток, установленных в ущелье рядом с рекой, которая там протекала. На сердце сразу стало очень спокойно и хорошо.

«Может быть, когда-нибудь ночью я смогу сходить к нам домой», – мечтала я.

Еще никогда я не видела такого количества палаток в одном месте. Под каждым большим дубом стояла палатка семьи из какого-нибудь иранского селения. Сама гора, а не только ущелье, до самой вершины также была усеяна людьми. По прибытии нам тоже выдали одеяла, палатку, канистру с водой и переносную керосиновую печку.

Всё, что мы могли делать в нашем новом месте обитания, – это наблюдать за проезжавшими мимо автомобилями. Несмотря на желание заняться хоть каким-то делом и заработать на определенные нужды, работы в тех местах было не найти. Погода становилась холоднее, поэтому мы были привязаны к одной-единственной лампе-керосинке, дававшей хоть какое-то тепло. Несмотря на то, что порой приезжали грузовики с бесплатным керосином, его все же не хватало и возникала острая необходимость покупать больше. Те, кто имел хоть какие-то средства, купили небольшие баллоны, в которых хранили так быстро расходовавшийся керосин. Кто-то держал его в бочонках или бутылках, но мы с Алимарданом были из числа самых бедных, не могли позволить себе покупку новых запасов керосина и были вынуждены использовать лишь три небольших канистры, которые Алимардан привез из близлежащего селения.

Однажды, оставшись без единой капли керосина и замерзая от холода, мы стали думать, что делать. Просить у кого-то в долг не хотелось, так как мы понимали, что в условиях нагрянувших холодов керосин был жизненно необходим каждой семье без исключения. Неспособная бездействовать, я попросила Алимардана пойти за мангалом, а сама посреди ночи, закутавшись в одеяло, отправилась рубить хворост. Когда Алимардан вернулся с мангалом, мы сожгли хворост, а оставшиеся угли унесли с собой в палатку, которая через некоторое время заметно согрелась.

– А что теперь? – спросил Алимардан. – Мы ведь не сможем долго находиться в палатке, здесь страшно пахнет гарью.

– У меня есть мысли на этот счет, – улыбнулась я.

Взяв из мешка горсть соли, я принялась засыпать ею угли, которые стали дымить гораздо меньше.

– Фарангис… прости меня… – неожиданно сказал сникший Алимардан, опустив голову.

– За что? Что ты говоришь? Мы же не в своем доме находимся, мы в бегах и вынуждены принимать какие-то меры. Нам просто нужно проявить терпение…

Я вышла из палатки и стала смотреть на реку Дулаби, словно змейка, извивавшуюся по ущелью. Она была очень ценной для нашей жизни в горах, поскольку из нее мы брали питьевую воду, мылись и стирали в реке. По обеим ее сторонам возвышались холмы и скалистые вершины, среди которых были рассыпаны многочисленные палатки беженцев. Много раз мы с семьей проходили мимо этой реки, когда я была маленькой, но я никогда и подумать не могла о том, что когда-то здешние места станут для нас убежищем и ночлегом.

Как я уже говорила, единственным занятием для людей было наблюдение за потоками военных автомобилей. И мы уже знали, что, когда их становилось больше, это означало, что иранские войска начали наступление на врага. Я молилась за наших солдат и думала о своей семье, которая, разделившись с нами, отправилась в селение неподалеку от Махидашта. Я очень переживала за них, так как до сих пор не получила ни одной весточки, а также не знала, все ли хорошо у моих отправившихся на войну братьев Рахима и Ибрахима.

Внезапно мои мысли прервали крики женщины, выбежавшей из своей палатки.

– Скорпион! Скорпион! – кричала она в панике.

Я побежала к ней вместе с остальными. В палатке, увидев среди одеял скорпиона, мы тут же убили его ударом камня.

В той местности, где мы проживали, было очень много скорпионов, змей и ящериц, которые еженощно беспощадно жалили людей. Между скалами мы часто натыкались на многочисленные логова скорпионов.

Порой я выходила из палатки и, набрав полный кувшин воды, принималась искать норы скорпионов. Еще с детства я знала, в каких местах они обитают и как сильно они боятся воды. Наливая в их норы воду, я выгоняла этих черных вредителей из укрытий и туфлей или камнем убивала одного за другим: ведь любой из них мог нанести смертельный укус ничего не подозревающим детям, которые ходили вокруг.

Таким делом я ежедневно занимала себя, пока находилась в тех горах.

* * *

Через некоторое время вражеские войска, обнаружив наши палатки в горах, принялись изводить нас, применяя один из методов военного психологического воздействия. Их самолеты кружили низко над нашими головами и сводили с ума невыносимым ревом двигателей. Позже от солдат мы узнали, что то, чем они занимались, называлось преодолением звукового барьера; когда самолеты отлетали от расположения своих войск в сторону мирных поселений, пилоты давали нам знать, что они уже близко. Во время их полетов шум от самолетов раздавался среди скал с такой невыносимой силой, что нам казалось, что мы скорее предпочтем взрывающиеся среди нас бомбы, чем эту звуковую атаку.

Казалось, нас поймали в ловушку. Вражеские самолеты не давали нам покоя с неба, порой сбрасывая бомбы, а скорпионы и змеи доводили до паники, выползая из-под земли.

Зимой даже после выпадения снега мы были вынуждены оставаться в тех краях, замерзая от невыносимого холода. Лампы уже не могли обеспечить нас теплом в палатках, и мы все сидели с красными обмороженными конечностями, укутавшись в одеяла и дрожа. Вместе с этими нестерпимыми холодами к нам все ближе подступали и дикие хищники, поэтому в каждой палатке имелось ружье, которое пускали в ход при малейшем приближении волков.

Многих стали посещать мысли о том, что затянувшаяся война скоро выгонит нас и из Дулаби, поэтому никто не удивился, услышав однажды слова иранского военного, обратившегося к нам в рупор из автомобиля:

– Всем сейчас же нужно уехать отсюда! Враг близко! Необходимо начать отступление!

Люди принялись в слезах разбирать свои палатки и собирать вещи. Снова предстояли скитания…

Собрав все вещи, мы с Алимарданом сели в один из военных автомобилей, который через час снова привез нас в Гувавар, где силы гуманитарной помощи посреди равнины соорудили лагерь для беженцев. Каждой семье выделили по палатке и выдали вещи первой необходимости.

Единственное, что меня успокаивало, – то, что родители с братьями и сестрами сейчас находятся в безопасности и им не нужно никуда переезжать.

Постепенно в лагерь начали прибывать члены организаций, оказывающих гуманитарную помощь пострадавшим от военных действий. Они стали строить своеобразный городок из небольших домиков в одну-две комнаты, чтобы беженцы не так мучились от холодов или жары.

Я сидела перед домиком, который строили из камней и глины для нашей семьи, и размышляла про себя:

«Фаранг, значит, эта война будет длиться еще долго… Значит, еще не скоро мы сможем вернуться домой».

Когда семьям стали распределять дома, все плакали, хотя, казалось бы, получение дома должно было стать радостным событием. Для нас же это было страшным горем и знаком того, что мы еще долго вынуждены будем находиться вдали от своих родных домов. Каждый из нас понимал, что впереди всех ждет время новых испытаний и трудностей, которые необходимо терпеливо преодолеть.

Мне было 20 лет, когда я в очередной раз обнаружила, что была беременна в течение двух месяцев и потеряла ребенка. Этого удара судьбы я не ожидала и с трудом смогла перенести. Алимардан, видя мое утомленное и убитое состояние, изо всех сил старался успокоить меня и поддержать.

– Если Всевышний захочет, Он обязательно подарит нам ребенка. Прошу тебя… не переживай, – говорил он.

Я переживала обо всем: о родителях и маленьких братьях с сестрами, которые живут вдали в другом селении; о братьях, которые ушли на войну и от которых до сих пор ничего не слышно; о своем доме, в котором теперь орудуют иракские солдаты…

Однажды, сидя перед домом, погрузившись в размышления и глядя на небо, я вдруг заметила вражеские самолеты. Не успел раздаться пронзительный звук сирены, как на город один за другим стали сыпаться снаряды. Вместо того, чтобы, как обычно, отправиться на бомбардировку города Керманшах, на этот раз иракцы решили совершить нападение на лагерь беженцев. Самолеты, которые обстреливали нас, летели очень низко, и мы были совершенно не готовы к этой атаке. Городок, который строили с таким усердием, был в мгновение стерт с лица земли, вокруг слышались душераздирающие крики, стоны и плач. Женщины сидели над трупами и держались за головы, дети плакали, а некоторые раненые, лежа на земле, стонали и звали на помощь.

Я помогала занести на носилках в машины скорой помощи женщин, которые были ранены. Никогда не забуду слезы потерявшего мать ребенка, которого держала за руку другая женщина…

Саддамовские силы могли нагрянуть в любой момент, поэтому лагерь тоже превратился в небезопасное для мирного населения место. Услышав звуки сирены, мы тут же замечали на небе иракские самолеты, которые обрушивали с неба снаряды на наши головы.

Условия жизни в городке становились все тяжелее. Заболевших детей мы были вынуждены лечить без лекарств, используя лишь подсоленную воду, средств передвижения также не было. Через некоторое время к нам привели темнокожего врача-пакистанца, который не умел говорить по-персидски, но хорошо знал свое дело. Однажды он своевременно сделал необходимую инъекцию ребенку, которого ужалил скорпион, и малыш вскоре пошел на поправку. Далее, с появлением других пакистанских врачей, жизнь наша стала заметно облегчаться. Теперь нам не приходилось так сильно переживать, когда дело касалось здоровья и лекарств.

Зиму мы проводили в Дулаби, а лето – в Гуваваре. В обоих местах построили городки для беженцев, бывших родом из Касре-Ширин, различных близлежащих сел и деревень. Однако после усиления бомбежек Дулаби многие люди покинули те места и отправились в Далаху и Керманшах к своим родственникам. Гувавар, который также время от времени атаковали самолеты, постепенно опустел, а мы превратились в изнуренных жизнью в палатках людей, у которых не было сил ни пожалеть себя, ни убежать от этой войны.

Периодически людям раздавали продовольствие: горох, фасоль, чечевицу, рис и другие продукты. Однако так как ни у мужа, ни у меня не было никакой работы и, как следствие, средств к существованию, того, что нам раздавали бесплатно, не хватало. Подобная жизнь измучила нас обоих.

– Фарангис, если хочешь, мы можем уехать в Исламабад, – предложил мне как-то Алимардан, видя мои переживания. – Там живут два моих брата, в доме одного из них мы сможем остаться, пока все не утихнет.

– Но что нас там ждет? Мы станем для кого-то тяжелым бременем и, к тому же, отдалимся от Гурсефида, – сомневалась я.

– Давай хотя бы сейчас поедем. Обещаю, что дальше Исламабада мы никуда не уйдем. Мы сможем найти там работу, а здесь мы как без рук, и я вижу, как ты мучаешься.

– Ты прав… – ответила я, немного подумав.

В итоге рано утром мы с мужем отправились в Исламабад, где в небольшом, но комфортабельном доме недалеко от горы жил его брат – Реза Хаддади. Добравшись до места, Алимардан сразу же занялся поиском любой доступной работы и в конце концов с облегчением нашел ее.

По утрам, проводив мужа на заработки, я тоже выходила из дома и шла к горе, которая возвышалась неподалеку, чтобы не быть обузой для домашних. Невестка Кешвар Мансури часто подходила ко мне и говорила:

– Фарангис, прошу тебя, не думай, что ты доставляешь нам неудобство. Это гордость для нас, что ты живешь в нашем доме. Не уходи.

– Спасибо тебе за добрые слова, Кешвар, но ты даже представить себе не можешь, что я чувствую.

Я хотела работать в полях, заниматься домашними делами, готовить еду, собирать хлопок, получать зарплату и просто жить… Однако в том доме я не могла ничем заняться.

Однажды, сидя на склоне горы и глядя в сторону дома Резы, я подумала о том, чтобы построить свой собственный домик. Ведь нет разницы, где он находится, на горе или на равнине, это все же дом. У меня, конечно, не было навыков строительства, но идея построить хотя бы одну личную комнату меня несколько оживила. Обрадовавшись своей новой затее, я поспешила вернуться в дом и поделиться со всеми своей затеей.

Оба брата мужа, Реза и Неймад, вместе со своими женами, Кешвар и Газаль, сидели в гостиной и, выслушав меня, взволнованно спросили:

– Фарангис, разве мы тебя гоним из дома? Зачем тебе это?

– Нет, конечно, меня никто не выгонял, но мне очень важно иметь свой собственный дом и очаг.

Алимардан, хоть и не был в восторге от моей идеи, не пытался меня отговорить, так как знал, что, если мне в голову что-то пришло и я поставила перед собой цель, я любой ценой ее добьюсь.

– Вот увидите, – ликовала я, – с помощью Аллаха я обязательно построю этот домик. У меня все получится!

На следующее утро я снова отправилась на гору и обратилась к Богу:

– Боже, я знаю, что это трудно, но я прошу у Тебя о помощи, чтобы я смогла построить дом на Твоей земле. Я очень устала жить жизнью беглеца…

Я не рассказала никому о том, что снова беременна, так как знала, что, узнав об этом, мне бы точно никто не разрешил воплотить мою идею, не дававшую мне покоя. Закатав рукава и подняв подол платья, я сказала себе:

– Фарангис, это не тяжелее, чем работать на поле. Не бойся! Ты сможешь!

Первым делом я начала выкапывать большие и средние камни, чтобы выровнять землю там, где собиралась построить дом. Со стороны за мной наблюдал Алимардан.

– Дай мне хотя бы помочь тебе, – сказал он.

– Ты не обязан.

В ответ он так посмотрел на меня, что я больше не возразила ни слова.

У меня с детства был такой характер. Я всегда делала так, как говорила, и отвечала за свои слова прежде всего перед самой собой. Пообещав как-то соседским детям, что построю себе домик на горе, я его в результате построила и огородила камнями, наказав всем, кто приходит ко мне в гости, стучаться. Погрузившись в эти воспоминания, я порой улыбалась, а иногда – плакала.

Женщины, жившие неподалеку от горы, сидели на крыльце своих домов и, улыбаясь, наблюдали за тем, что я делаю, но я не обращала на них внимания и старалась ни на что не отвлекаться. Взяв с собой лишь бочонок с водой и стакан, я пила, когда уставала, а затем сразу же продолжала работать.

– Эй, там, внизу! – порой кричала я тем, кто проходил мимо. – Берегитесь обвала!

Затем я по одному скатывала ненужные камни вниз по склону горы, забывая о том, что я беременна и мне надо быть осторожнее. Жизнь, которой я до этого жила, все наши мучения и нескончаемое бегство заставляли меня забыть обо всем.

Подготовив землю под основание дома, я воскликнула:

– Боже, хвала Тебе! Теперь у меня есть земля! И благодаря Тебе мой ребенок все еще со мной!

Возвращаясь домой, я стала замечать, что домашние стали еще более серьезно воспринимать мою идею.

– Фарангис, – обратился ко мне как-то Реза, – люди вокруг подумают, что это мы вынудили тебя строить дом отдельно. Оставайся лучше у нас. У нас ведь нет никаких разногласий.

– Нет, у нас и вправду нет разногласий, но я хочу достроить этот дом и довести свое дело до конца. Я не знаю, когда вернусь в Гурсефид, поэтому позволь мне хотя бы здесь построить собственный дом.

– Какой у тебя план? – улыбнулся в ответ Реза. – Какому инженеру поручишь строительство?

– Я сама нарисую план и проект. В доме будет одна комната и маленький туалет.

На следующее утро я отправилась на рынок, чтобы купить необходимые строительные материалы. Заказав машину песка, я приступила к работе над домом не хуже любого мужчины-строителя. Алимардан помогал мне ставить камни один на другой, и в скором времени у нас получилась комната размером в 9 квадратных метров. Теперь мне предстояло найти балки и доски для сооружения крыши, с чем мне помог Реза. Утром он пришел к нам на гору с несколькими досками, которые мы общими усилиями установили в качестве крыши, а вместо двери и окна я закрепила клеенку. Слезы наворачивались на глаза при взгляде на наше новое обиталище, и радостью наполнялось душа от чувства обретения собственного дома.

Поспешив вернуться в дом к Резе, я собрала необходимые вещи и обратилась ко всей семье:

– Спасибо вам большое за все то, что вы для нас сделали. Теперь пришло время переезжать в свой собственный дом.

– Куда ты прощаешься? Мы пойдем с тобой! – смеясь, отвечали они. – Как ты только умудрилась построить домик на горе?!

– Я же Фарангис. Это вам не шутка!

– Вот, здесь я собрала для тебя всякую утварь, Фарангис. Пользуйтесь на здоровье, – сказала Кешвар, протягивая мне мешок. – Поздравляю вас с переездом.

От этих поздравлений мне на сердце стало одновременно радостно и грустно.

Мы все вместе поднялись в домик и разложили вещи, но только после ухода Резы и Кешвар уже затемно я вспомнила, что в нашем доме нет электричества и воды.

– Что теперь будем делать? – спросил Алимардан.

– Завтра купим на рынке лампу, – не растерявшись, ответила я.

Узнав, что мы живем с одной лишь лампой, Кешвар как-то спросила, не страшно ли мне по ночам. Но мне совсем не было страшно. Напротив, я радовалась, что теперь имею свой собственный дом и могу, проводив мужа на работу, заниматься делами по хозяйству, которое у меня было невелико. Мы жили с одной кастрюлей, керосиновой печкой и несколькими ложками и вилками.

Первое время после переезда к нам ежедневно приходили люди из соседних домов, чтобы посмотреть на необычный домик на горе. Все выражали свое удивление и подбадривали меня. Даже муж однажды сказал:

– Фарангис, ты такая молодец, что сделала это. Должен признать, что строительство домика было правильной затеей.

Видя, как взрослые и дети восторгаются и хвалят нашу небольшую комнатку, я лишь говорила про себя:

«Боже, благодарю Тебя за все, что Ты нам даровал!».

Жизнь на горе без электричества и воды была трудной, и мне приходилось рано утром спускаться с пустыми бочонками, чтобы набрать в них воды. Ночью же я старалась экономить керосин в лампе, так как света луны было достаточно для освещения.

Наша новая обособленная и независимая жизнь на горе не могла меня не радовать. К нам приходили родственники, чтобы проверить, все ли у нас в порядке, да и мы сами часто приглашали гостей.

Однажды, сидя на камнях перед нашим домом, я провела рукой по своему пока еще незаметному животу и тихонько сказала:

– Малыш, ты родишься в своем собственном доме. Дитя гор…

На четвертом месяце беременности я решила наконец объявить о своем положении.

– Кешвар, мне бы хотелось сшить что-нибудь для малыша, которого мы ждем.

Опешив и удивленно посмотрев на меня, она взволнованно сказала:

– Фарангис, что ты говоришь… Почему ты нам не сказала? Ты уверена, что он здоров и с ним все хорошо? Как же, живя в таких условиях и строя дом, ты избежала выкидыша?

– Всевышний хранит нашего ребенка.

На те небольшие деньги, которые заработал Алимардан, я купила немного ткани и сшила одежду для малыша на швейной машинке нашей невестки.

– Фаранг, я думала, ты занимаешься только мужскими делами, – смеялась Кешвар. – А ты, оказывается, умеешь шить цветочки и пришивать кружева!

– Конечно, умею! Даже в детстве я сама себе сшила куклу, которую очень любила.

– Как ты думаешь, у вас мальчик или девочка?

– Я готова к любому решению Всевышнего и прошу лишь о том, чтобы Он оберегал нашего ребенка. Я готова всю жизнь нищенствовать, лишь бы Всевышний даровал нам здорового малыша. Но, честно признаться, мне кажется, что у нас будет мальчик, который станет истинным приверженцем имама Резы, да будет мир с ним.

С каждым месяцем мой живот становился все больше, и, несмотря на суровые условия жизни на горе, я была уверена, что на этот раз Бог подарит нам здорового ребенка. По утрам все так же приходилось носить снизу бочонки с водой, да и война продолжала напоминать о себе. Иракские самолеты время от времени осуществляли налеты на Исламабад, и мне приходилось убегать из дома и прятаться в отдалении среди скал, пока не закончится очередная бомбардировка.

Однажды, когда я была занята сооружением спального места для ребенка, к нам в дом пришла моя подруга Фатима.

– Фарангис, я видела хороший сон!

– Расскажи скорее! – обрадовалась я.

– Во сне меня попросили прийти к тебе и сказать, что Всевышний подарит вам сына, и имя его – Рахман.

– Хорошо, Фатима! Если твой сон вещий и Всевышний действительно дарует нам сына, мы назовем его Рахманом.

Через некоторое время, когда я была одна, в дом вернулся Алимардан и радостно закричал:

– Фарангис! Я нашел постоянную работу в муниципалитете!

– Слава Богу! – обрадовалась я. – Теперь, с ожиданием ребенка, у нас появляется благодать… Сначала этот дом, затем твоя работа, скоро и малыш родится!

* * *

Однажды вечером я легла в постель раньше обычного, но не могла заснуть из-за странных болей в животе, которые говорили о том, что время родов совсем близко. Однако я не торопилась рассказать об этом мужу.

В полночь, когда усилились схватки, я разбудила Алимардана и попросила его поскорее отправиться за сельской повитухой.

– Время четыре утра, – сказал он, быстро посмотрев на часы. – Будь осторожна, пока меня нет.

Алимардан вернулся в сопровождении жены моего двоюродного брата Турана, его мамы и еще какой-то женщины.

– Не волнуйтесь, – сказала я запыхавшимся женщинам, которые каким-то образом умудрились так быстро подняться на гору. – Вот вся одежда для ребенка. У меня все подготовлено. Горячая вода на плите, а там – лезвие.

– Ты что, уже была готова сама родить ребенка? – взволнованно и обескураженно спросила мама Турана.

– Если понадобится, я и так смогу, – ответила я.

Утром на свет появился наш здоровый малыш, от звонкого и красивого голоса которого я, не сдержавшись, заплакала. Наш ребенок родился в самом сердце гор в своем собственном доме… Мой сын, мой цветочек, мой Рахман пришел в этот мир.

Когда мне дали его в руки, я, казалось, забыла про все трудности жизни. В тот момент мне словно подарили весь мир – так он сиял под лучами утреннего солнца, залившего нашу маленькую комнату. Я тут же одела его в одежду, которую сама сшила, и протянула сына Алимардану. Он также не мог сдержать своей радости.

Позже ко мне прибежала Фатима и, увидев в люльке мальчика, засмеявшись, сказала:

– Ну так что? Это все-таки Рахман?!

– Да, Фатима, это Рахман.

В ответ она улыбнулась и поцеловала меня в лоб.

На следующий день, когда гостей уже не было и все отправились по своим делам, я сразу же принялась выполнять все обязанности по дому, мыть и переодевать нашего мальчика и обводить его глаза сурьмой. Так делали в нашем селении для того, чтобы у ребенка были большие глаза и хорошее зрение. Порой днем приходили женщины, которые помогали мне по хозяйству.

Теперь я уже была не одна на горе, со мной был мой сын, которому я говорила:

– Сынок, ты дитя горы… дитя войны… Мой Рахман… Во время войны я испытала много трудностей, но ты остался жив, и я знаю, что ты будешь очень сильным мальчиком.

Глаза Рахмана всегда смотрели в небо, и я часто приподнимала его, чтобы он видел и запомнил гору и дом, в котором родился. По ночам я пела ему колыбельные и качала на коленях, любуясь, как отражается в его глазах ночное звездное небо.

Через семь дней я обратилась к мужу:

– У меня дела, Алимардан.

– Какие еще дела? – удивился он.

– Мы с Рахманом пойдем нищенствовать.

– Нищенствовать?

– Что с тобой, женщина?

– Во время беременности я говорила, что готова нищенствовать, если родится здоровый ребенок. Это был мой обет, исполнив который, я воздам хвалу Всевышнему. Наш сын здоров, поэтому я отправлюсь в семь разных домов, чтобы попросить милостыни.

Привязав Рахмана к спине и взяв в руки трость, я отправилась в путь. Женщины с удивлением реагировали на мою просьбу, но помогали, чем могли. Собрав деньги в семи домах, я отправилась с сыном в мечеть и все собранные деньги бросила в ящик для милостыни, после чего ощутила душевную легкость. На оставшиеся деньги я купила чай с сахаром и, одолжив самовар с заварочным чайником у родственницы, села на улице и раздавала всем прохожим свежезаваренный чай.

Ночью, намочив мочки ушей Рахмана спиртом, я молилась:

– О имам Реза! Прошу тебя сделать так, чтобы я в скором времени оказалась рядом с тобой!

Я знала, что с помощью Всевышнего имам способен исполнить любую мечту, и он не заставил меня долго ждать. В качестве возмещения ущерба пострадавшим во время войны мне выдали телевизор, который я продала за 8 000 туманов и, добавив некоторую сумму, набрала денег для того, чтобы отправиться в паломничество в Мешхед к имаму Резе вместе со своим дядей, его женой, их сыном и тетей. Это было мое первое паломничество к имаму.

Квартира, которую мы снимали, находилась недалеко от мавзолея имама, поэтому каждый день мы могли совершать паломничество и вдоволь молиться Богу. Мы также решили отправиться в селение, расположенное недалеко от Махидашта, где жили мои родители и братья с сестрами. Они не ожидали нашего приезда и очень обрадовались, увидев меня с Рахманом в руках. Джомэ, которому тогда исполнилось 15 лет, обнял его и с довольной улыбкой на лице говорил:

– Теперь у меня есть племянник! Он скоро вырастет, и мы будем вместе играть!

– Когда он вырастет, ему уже надо будет играть с твоим ребенком, – засмеялась я.

Засмущавшийся от моих слов Джомэ покраснел и не смог ничего добавить.

Лейла и Сима никуда от меня не отходили, а мама не спускала с рук Рахмана, жадно вдыхала его запах и заботилась о нем.

– Боже Милостивый, прошу Тебя, сделай так, чтобы с рождением Рахмана всё в нашей жизни наладилось! – неустанно молилась я, видя своих родных улыбающимися.