Позвонив у ворот Бахрами, Асгар отступает и застёгивает до верха молнию куртки. На ремне его – кобура с револьвером. Хорошо, что рядом с домом Бахрами нет полицейского, которому Асгар поручил бы охранять свой «Кадиллак». Он поставил машину на железном мостике, ведущем к воротам, и явно уже о ней забыл. Убедить его приехать к Бахрами было нетрудно. Я сказала: теперь, когда, по твоим собственным словам, Пэжман какой-то хитростью притащил Бахрами в Тегеран, неплохо нам, не откладывая, явиться к нему и поговорить. Может, он одумается и сделает признание в убийстве. Я сказала: если он согласится признать вину в убийстве отца перед судом или хотя бы перед журналистами, если он извинится и скажет, что раскаивается, то, по крайней мере, я откажусь от моих личных прав. Что касается мамы и представителей закона, то это решать не мне.

Вчера вечером я говорила с мамой. Она была встревожена. Настаивала, чтобы я вернулась, но причин не приводила. Дай Бог, чтобы она не заболела. И Кейхан впервые мне позвонил. Вначале он говорил невпопад: наверное, в первый раз общался с кем-то, подобным мне. Я не упустила случая и слегка подогрела наш диалог, сказала, что очень хочу его увидеть.

Ворота Бахрами открываются. Над двором горят несколько лампочек. Открыл нам верзила, который наверняка и есть сам Бахрами! Я украдкой бросаю взгляд на его длинное лицо. Оно покрыто какими-то пятнами, под глазами мешки. Или он всегда такой жёлтый, или сейчас побледнел. Он радушно здоровается и даже жмёт руку Асгару, который ведёт себя так, будто пришёл в гости. Кстати, и я не чувствую растерянности. Быть может, моё спокойствие объясняется уверенностью в Асгаре, а может быть, это раздражение того типа, которое я испытываю в труднейших жизненных ситуациях.

Бахрами наполовину открывает квадратную дверь, ведущую в дом, и объявляет:

– Вначале уважаемая дама.

Гостиная очень велика. Стены скрыты деревянными шкафами, полными книг: тома бордового, кофейного, чёрного, тёмно-синего цвета. Расставлено два мебельных гарнитура. Асгар садится на диван итальянской модели, без чехла, и кладёт на столик свою рацию. Я сажусь рядом с ним. Красный огонёк рации загорается и гаснет; Асгар сказал, что таких портативных аппаратов в стране всего несколько штук. Бахрами тоже садится – так, чтобы видеть нас обоих. В удивительную ситуацию я попала! Оказалась между двумя опытными спецслужбистами, у которых всё поведение и каждое движение имеют весьма специфический характер. Моя левая рука начинает дрожать, и я вцепляюсь в широкий кожаный подлокотник дивана. Бахрами закидывает ногу на ногу и объявляет:

– Предлагаю вам самим угоститься и обслужить себя. Я подам только чай.

Когда Бахрами произносит слова со звуком «с», он заикается. Асгар достаёт из нагрудного кармана свой чёрный блокнот и спрашивает:

– Генерал, вы живёте один?

– Да. Супруга уехала в Париж. Прислуга у нас приходящая, а садовник отпросился в связи с болезнью его жены.

– Вы вчера вернулись?

– Я за несколько дней до этого был в Тегеране, – говорит Бахрами с горечью, – и вдруг пришёл письменный приказ срочно вернуться. И вот в спешке бросил полк на границе и приехал.

Бахрами всё время смотрит на портрет на стене, на нём изображена женщина небольшого роста, с блестящими чёрными волосами, глядящая куда-то вдаль; она держит под руку своего высокого и широкоплечего супруга. Причёска и одежда на портрете относятся к шестидесятым годам. Я смотрю на руки Бахрами. Не могу сказать, похожи ли они на те чёрные руки, которые душат меня во сне и наяву: те руки я никогда не вижу отчётливо.

Асгар указывает на бутылки со спиртным, расставленные на стойке, и спрашивает:

– Вы так и не бросили?

Глубоко вздохнув, Бахрами отвечает:

– Сегодняшний вечер не считается, как и завтрашний, и прочие.

Он потихоньку рассматривает меня. А меня разъяряют его добрые, дружеские взгляды. Быть может, он вообразил, что, если я не бросаюсь с кулаками, а веду себя цивилизованно, то и он сможет, в стиле политиков за столом переговоров, в очередной раз ускользнуть из рук закона. Ошибаетесь, господин! Но я не пойму, почему Асгар не переходит к делу, а всё тянет предисловия.

Бахрами несёт поднос с чаем. Если это не первый раз в жизни, то уж точно не более, чем второй, когда он взялся за поднос. При этом нагнуться он не утруждается. Он опёр поднос о свой выступающий живот и ждёт. Я не намереваюсь пить чай и не могу поблагодарить хозяина. Асгар выручает меня, взяв с подноса две чашки. В фарфоровой сахарнице я замечаю блёстку. При том, что Бахрами не живёт в этом доме, нигде не видно пыли. Он достаёт из кармана пиджака золотистую коробочку и говорит:

– Госпожа, посуда в доме, поверьте, чистая, я сам чувствителен по этому поводу.

Поняв, что он читает мои мысли, я прихожу в замешательство. Ему повезло, что он не назвал меня по имени, в противном случае чашка полетела бы ему в голову. Асгар отхлёбывает чай без сахара, потом, притронувшись к кончикам своих усов, говорит:

– Генерал, дело покойного Рузэ для меня не имеет никаких неясностей. Но неплохо будет, если вы лично изложите это событие ради успокоения дочери покойного.

Бахрами открывает крышку своей коробочки. Что внутри неё, я не вижу. Он слюнит указательный палец и погружает его в коробочку, неторопливо вращает его там. Потом побелевший кончик пальца суёт себе в рот и обсасывает его. Покончив с этим, он вытирает палец платком и закрывает крышку коробочки. Асгар, как ни в чём не бывало, молча наблюдает это зрелище.

Не открывая рта, Бахрами несколько раз делает вдох и отвечает:

– Господин Навари, вы конные, я пеший. Умоляю вас, не ломайте меня через колено и не ищите волоски в чашке с молоком. Что мне сказать? Прошли годы. Что бы я ни заявил, я, с точки зрения ханум, априори – убийца.

Асгар просил меня не вмешиваться и дать ему самому вести разговор с Бахрами. И я дала слово, которое сейчас держу, хотя искушение велико. Асгар берёт ручку и говорит:

– Начните откуда-нибудь, говорите.

– В тот проклятый день я хотел сдать моё табельное оружие, но дежурный по оружейной комнате отсутствовал. У меня был конфликт с начальством и состояние нервное. И с женой мы были в ссоре. Я ещё не вернулся домой, как начальник позвонил и приказал: бросай все дела и приезжай, есть важное задание. Дойдя до угла улицы Деразе, я увидел книжный магазин Мофида и зашёл, так как мне нужна была одна книга. В магазине я увидел Парвиз-хана и хотел уже уйти, когда он ухмыльнулся.

– Он что-то сказал? – спрашивает Асгар. – Оскорбление, ругательство?

– Нет, ничего такого. Не знаю, почему я в тот момент потерял контроль над собой. Я нацелил на него револьвер и потребовал извиниться. Градус спора поднимался. Господин Мофид остолбенел от изумления. Я хотел ударить его в грудь рукояткой, и тут револьвер выстрелил.

Асгар аккуратно записывает и замечает:

– То оружие, которое у вас было, нуждается для выстрела в двойном нажатии.

– Нет, клянусь душами всех умерших, я один раз нажал на курок. Так и в деле записано. Да и этот один раз был неумышленным.

– Даже в этом случае, – говорит Асгар, – обвиняемый должен быть осуждён за неумышленное убийство второй категории. Естественно, правомочность военного суда для вынесения такого приговора под вопросом. Уважаемый Генеральный прокурор принял это к сведению и подписал распоряжение о повторном рассмотрении дела.

– Я боялся тюрьмы, – говорит Бахрами. – И у меня была молодая жена. К тому же я понёс немалое наказание: меня лишили звания и отправили в ссылку; и умер мой отец. Если сейчас я повторно предстану перед судом, то что?! Я должен получить несколько приговоров?

У меня больше нет сил молчать, и я говорю:

– Вы сами хорошо знаете, что всё это вы специально запутали и что вы лжёте.

Асгар говорит:

– Тот факт, что господин Мофид был убит, разрушил всю ситуацию. В деле также есть большие документальные пробелы, что весьма затруднило судью.

Я добавляю:

– У каждого убийцы есть своя история. Истину нужно установить.

Бахрами, извинившись, закуривает сигарету. Он прилюдно жрал наркотики и совершил сотню грязных поступков, за которые не просил прощения, – а тут, видите ли, просит извинить! Он запрокидывает голову и выдыхает сигаретный дым кольцами. И говорит:

– Господин Йавари, вы – человек закона; известно, что вы стоите за справедливость, – вы что скажете? Неужели для меня нет никакого пути, чтобы незапятнанной осталась моя честь?

Асгар берёт хрустальную вазу, полную солёных фисташек и других орехов и семечек, и объясняет:

– Госпожа Рузэ говорит: если вы сознаетесь в преднамеренном убийстве, она откажется от своего права истца.

Бахрами ослабляет узел своего галстука розового цвета и отвечает:

– Допустим, я признаюсь в том, чего не совершал, что, ваш отец от этого воскреснет?! Я совершил ошибку и заплатил за неё полную стоимость, даже переплатил.

Бахрами начинает расхаживать по гостиной. Узел его галстука совсем ослаб, а белая рубашка вылезла из брюк. Асгар говорит:

– Генерал, в тот день вы тоже были под воздействием, не так ли?

Бахрами смотрит на Асгара своими маленькими боязливыми глазками и отвечает:

– Спасибо, уважаемый господин Йавари. Это пламя, оно само горит, бензина не просит.

Он садится и вновь достаёт свою золотистую коробочку. Всё делает в полной точности так же, как в первый раз, заканчивая процедуру глубокими вдохами. И заявляет:

– Сегодня режим не против сделать козлом отпущения кого-то вроде меня. Разве вы этого не понимаете?

– Вам угрожали? – спрашивает Асгар.

– Зачем вы втравили в это дело господина Пэжмана? – отвечает Бахрами вопросом на вопрос. – Этот подлец маму родную не пожалеет.

– Скажите точно, генерал, – говорит Асгар, – чего требовал Пэжман?

– Чтобы я и взял на себя убийство Парвиза, и ещё признался перед телекамерами, что в беременную женщину, которая оставила на витрине кровавый след, стреляли по моему личному прямому приказу.

– Так вас вызвали сюда благодаря Пэжману, – говорит Асгар. – Что вы теперь намерены делать?

– Я подавал прошение на имя его величества. Я всю жизнь служил династии. И сейчас являюсь командиром одного из крупных воинских соединений страны.

Бахрами в глубокой растерянности и сам понимает, что ему не за что уцепиться. Я хватаю свою сумочку и говорю:

– Мне здесь больше делать нечего. Думаю, что язык доктора Пэжмана он поймёт лучше.

Бахрами просит, чтобы я присела, Асгар тоже говорит сердито:

– Сядь, пожалуйста.

Я сажусь и добавляю:

– В тот день, когда он с разъярённым рёвом вылетел из лавки Мофида, он должен был подумать о сегодняшнем дне.

– Клянусь Богом, это неправда. Я не выходил из магазина до прибытия полицейского офицера Зарини. И Парвиз-хан был жив и дышал.

Доктор Шабих спросил: «Ты видела убийцу?»

Ответила: «Доктор Шабих, вы не доверяете мне и моим словам?»

Доктор Шабих сказал: «Ты была совсем молоденькая. Не волнуйся так. Ты очень много фантазировала об этом; ты преуменьшаешь и в то же время преувеличиваешь».

Острым носком туфли я терзаю тонкое ковровое покрытие гостиной. Бахрами своей последней фразой ответил на один из десятков вопросов, которые у меня есть об этом дне. Годами я хотела узнать: сколько ещё мой отец оставался в живых после выстрела, каковы были его последние слова, произнёс ли он, или нет, моё имя?

Бахрами немного успокоился. Повернувшись спиной ко мне и Асгару, он затягивает брючный ремень, а усевшись, стягивает на шее галстук. И говорит:

– Не спешите уезжать, госпожа. Вам пока очень многое неизвестно.

Видимо, он заметил моё страстное желание узнать как можно больше об отце.

– Я слушаю, – говорю я.

– Вам ведь неведомы мои длительные взаимоотношения с Парвиз-ханом? Или вы о них знаете? Внимательно выслушав меня, вы поймёте, что я не убивал Парвиз-хана умышленно.

– Генерал, – говорит Асгар, – даже если убийство было непреднамеренным, вы всё равно должны готовиться к тюрьме.

Тот зажигает сигарету и отвечает:

– Разрешите мне, уважаемый господин Йавари, сегодня вечером немного излить душу госпоже Рузэ и кое-что ей объяснить. Но у меня будет и небольшое условие. А именно: устраните из этого дела господина Пэжмана.

Я смотрю на Асгара, и он отвечает:

– Генерал, вы не в том положении, чтобы ставить условия. Госпожа Рузэ выслушает вас и примет решение.

– Я сегодня дёрганый не только от страха, – говорит Бахрами. – Но ещё и оттого, что в этом доме запахло цветами.

Мне непонятны подобные бессвязные речи, да я и не хочу в них вдумываться. Глаза Бахрами красные, и заметно его смятение.

– В детстве я был подвержен лихорадкам, – говорит он. – Несколько лет тяжело болел, но судьба моя была в этом мире. Потом болезнь ушла, но остался о ней слух. Люди не любят неизвестных им недугов и мстят тем, в ком их чувствуют. Меня не любили и как только ни называли: Бахрамом-придурком, бесноватым, эпилептиком.

Асгар невозмутимо грызёт миндаль и фисташки и записывает.

– Но какое отношение это имеет ко мне или к отцу? Отец тоже вас третировал?

– Слушай и не перебивай, – шепчет мне Асгар. – Он открывает личностный мотив своего преступления.

– Припадочный Бахрам превратился в высокого юношу и по-юношески влюбился в дочку соседей, – да ещё как влюбился-то! Вся округа болтала, что он потерял голову: от взрослого до ребёнка, все это видели.

Так издали начав повесть о своей жизни, к какой новости подводит меня Бахрами? Нет, не могу поверить, что он был влюблён в мою маму! Это невозможно. А Бахрами раздавливает сигарету в пепельнице и продолжает:

– Юноша из моей повести однажды собрался с духом и пошёл делать девушке предложение. Однако – о горе! – он узнаёт, что птичка оставила клетку: отец девушки уже согласился выдать её замуж за сына Исмаила Рузэ.

Сильные руки сдавливают мне горло. От спокойствия Асгара их давление делается ещё сильнее.

– Асгар, ты можешь так запросто сидеть и слушать этот бред?! – восклицаю я.

– А разве ты не хотела знать правду?! Тогда сиди и слушай. А вы продолжайте, генерал.

– А я почти всё сказал. Карты Парвиз-хана оказались сильнее моих, а отец Нази сделал свою игру. И я был опозорен на всю округу. Дважды пытался покончить с собой – еле спасли.

Асгар записывает ещё тщательнее, чем прежде.

– Вы не устали, генерал? Что было дальше?

Бахрами берёт свою золотистую коробочку и начинает манипуляции с ней. Об этой истории, которую он вкратце изложил, я даже не подозревала. За столько лет мама – которая вообще-то не отличается скрытностью – не сказала мне ни словечка. Неужели ни разу тяжесть этой тайны не заставила её возжелать облегчения?

– Мы подошли к развязке, – продолжает Бахрами. – В день свадьбы госпожи Нази я пришёл домой. У отца имелся длинный и широкий обоюдоострый кинжал, который он прятал в постельном белье. Кинжал уже был у меня в руках, когда появилась мама. Я готов был землю грызть от ярости. А она встала в дверях, раскинув руки, и сказала: только через мой труп. У меня начал мутиться разум. Видя моё состояние, мама говорит: если дашь слово, что забудешь о ноже, я скажу тебе кое-что, способное остудить твоё сердце и вернуть тебе спокойствие.

Асгар хлопает себя по лбу и восклицает:

– До сих пор я думал, что это Кербелаи – да помилует его Аллах – нарушил клятву! А после того, как новость дошла до Шамси, та уж раззвонила на всю округу.

Бахрами продолжает:

– То, что сказала мне матушка, сразу залило пожар. Узнав о слабом месте моего соперника, я мгновенно успокоился. Эта новость была поострее кинжала. Я годами чувствовал её смертельность. И говорил себе: одним словом я могу такую рану ему нанести, что жизнь его станет такой же чёрной, как моя, – так оно и случилось. Ведь это я изгнал его из квартала. А мысль об убийстве меня оставила напрочь. Сейчас я к вашим услугам. Но осуждение и тюремный срок в моём возрасте, да даже и смертная казнь, никакой прибыли вам не принесут. Проявите же понимание, сделайте шаг милосердия.

…Тот день, когда мы переехали в Солтанат-Абад, остался самым горьким в моей жизни. Проклятый день, который я никогда не могла забыть. Целый месяц перед тем папа с мамой ругались, и, наконец, мама победила, и нас вырвало с корнем из того квартала, который мне был дороже всего на свете. В этот чёрный день я впервые видела, как папа плакал. Кстати, о каком таком страшном оружии говорит Бахрами?! Я совсем перестала соображать. Рассказанная им история не может быть ничем, кроме попытки разжалобить суд! И я говорю:

– Асгар, а вы двое не могли бы объяснить мне, что вы обсуждаете? В вечер свадьбы моего отца и матери… что сказала этому господину его собственная мать?

– Прояви выдержку, – отвечает мне Асгар. – Я тебе всё объясню.

Бахрами провожает нас до ворот дома. Прощаясь за руку с Асгаром, он вручает ему завёрнутый в плотную бумагу пакет.

– Генерал, – спрашивает Асгар, – какая ещё новость содержится в этой обёртке?

– Я стал первым держателем этой вещи, – отвечает Бахрами. – Это семейный поэтический «Диван», который покойный дед Рузэ в ознаменование сделки, заключённой под общим ореховым деревом, – а отсюда и все наши беды, – передал моему покойному отцу. А ваш покорный слуга, в знак добрых намерений, вручает его вам.

…Асгар обеими руками вцепился в руль «Кадиллака» и, словно неопытный водитель, ни на что не обращает внимания, кроме управления машиной. А мне не терпится услышать его мнение!

– Я вся обратилась в слух, – говорю я.

– Я понимаю тебя, – отвечает Асгар. – Но что я могу добавить? Только пустые слова какие-нибудь.

Он не хочет говорить, а я не имею представления, насколько мне нужно добиваться услышать то, чего я не знаю.

– Что ты можешь сказать об общем ореховом дереве? – спрашиваю я.

– Ты знаешь, что земли вдоль улицы Деразе были собственностью хадж Исмаила и Кербелаи. Во время размежевания у них вышел спор насчёт этого орехового дерева, которое у нас во дворе. Посредником выступил хадж-ага Лавасани, и спор удалось решить, а для того, чтобы Кербелаи не потерял права на это дерево, хадж Исмаил в качестве залога вручил ему стихотворный диван.

– И о влюблённости Бахрами в мою маму ты тоже знал?!

– Мы были детьми и с утра до вечера торчали на улице. Кое-что я слышал, но не чувствовал того напряжения, о котором сказал Бахрами. Но слыхал я об этом много, да и видел многое из того, что скрывают. Я столько повидал на улицах, что это заставило меня отказаться от авиации, о которой я мечтал, в пользу юстиции, где я мог бы померяться силами с убийцами и прочими преступниками.

– Ты хочешь сказать, что все слова Бахрами – правда?! Что он ни в чём не солгал?!

– Где ложь, где правда, знает только Аллах. Но я его хорошо понимаю.

– Но почему я ничего не слышала об этом?!

– На улице Деразе все видели, как сильно любит тебя хадж Исмаил, потому и не дерзали рот раскрыть. А я разве не был тобой увлечён?

– При всём при том, я не пойму, почему ты сочувствуешь Бахрами?! Даже если рассказанное им – правда, сути дела она не меняет, она только говорит о сильной личной неприязни убийцы. Но этот субъект даже сейчас не готов сознаться в убийстве. Он даже простого извинения не принёс.

– Генерал попал в тяжкий переплёт. Он боится, что, если сознается в убийстве, то режим уже не оставит его в покое и сделает ответственным за всё.

– Но меня такие доводы не заставят расчувствоваться.

– А разве ты не желала соблюдения закона?

– Почему же? Я и сейчас этого желаю.

– Но ведь ты видишь, что на шею генерала хотят повесить чужую вину.

– Это проблема Бахрами и Пэжмана. А ко мне никакого касательства.

– Нахид, ведь ты не станешь добиваться справедливости противозаконным и аморальным путём. Я исхожу из того, что ты сама изначально сказала мне: что по делу Бахрами решать должен закон. Говорила ты это?

– Говорила и сейчас повторяю. Но где этот закон?! Вот ты – человек закона и связан моральными нормами, ты читаешь намаз, так вот и исполни закон.

– Я и сам понимаю, что с этим аппаратом и с этими кадрами большого толку не будет. Но и отбросить закон – не выход. Чем это будет отличаться от личной мести? Сегодняшний разговор с генералом открыл некоторые тупики, имевшиеся в его деле. И я предлагаю: наймём нетрусливого адвоката и, опираясь на действующее законодательство, добьёмся повторного суда над генералом. А когда он несколько лет проведёт в тюрьме, он поймёт, что всякий – это не всякий и что подход «ударил – бежал» был ошибкой.

Я беру с приборной панели пакет в плотной бумаге и разворачиваю его. Это «Диван Вахши Бафки[33]», на титульной странице которого крупными буквами выведено имя хадж Исмаила Рузэ. Текст я читать сейчас не могу. Само осязание старинной ценной книги – пусть даже побывавшей в руках Бахрами – наполняет всю меня энергией и восторгом.

Доктор Шабих спросил: «Ты каждую ночь видела хадж Исмаила?»

Ответила: «Часто его видела. Мне снилось, что хадж Исмаил берёт меня за руку и подводит к дереву. Отгребает землю от ствола и вытаскивает оттуда мешок. Развязывает его, и я вижу новорождённое дитя, но с усами. Хадж Исмаил берёт дитя на руки, смеётся громким и резким смехом и удаляется».

Доктор Шабих спросил: «А ты что при этом делала?» Ответила: «Мне было очень плохо. Я чувствовала, как две сильные руки сжимают мне горло. И я начинаю так брыкаться, что просыпаюсь».

Доктор Шабих спросил: «Ты узнала эти руки?» Ответила: «Нет, но это мужские руки».

Доктор Шабих: «Наяву они тоже появлялись?»

Ответила: «Когда я под большим нервным стрессом, то чувствую, как они давят мне горло. Но ни во сне, ни наяву я не вижу того, кому принадлежат эти руки».

В мозгу моём возникает вопрос за вопросом. Мы подъезжаем к дому, и я вижу, что, к счастью, Шамси не спит. И я, прежде всех других дел, иду прямо к ней и спрашиваю:

– Шамси-ханум, это правда, что Бахрами был влюблён в мою маму, Нази? Ты знала об этом?

– Что сказать, Нахид-джан? Да, сын Кербелаи был очень сильно влюблён в Нази-ханум, но судьба их не свела.

– А какая роль во всём этом у общего дерева?!

Асгар не прекращает покашливать. Шамси отвечает:

– Хадж Исмаил… под этим ореховым деревом… закопал пелёнки твоего отца…

* * *

Чьё-то горячее дыхание греет моё лицо. Это человек в белом. Он говорит:

– К счастью, она очнулась.

Шамси прикладывает влажный платок к моему лбу и восклицает:

– Проклятье моему не вовремя открывшемуся рту! Чтобы язык мой отсох!

Одетый в белое произносит:

– Температура упала. Но дежурьте рядом с ней, пока она не придёт в норму.

– Шамси, что случилось? – спрашиваю я.

– Опозорилась Шамси! Как отвечать буду перед Нази?!

Асгар тоже у моей постели. На губах его улыбка. Я трогаю низ моего горла и грудь, и рука становится мокрой.

– Пропотеть полезно для здоровья, – говорит Шамси. – Ну и ночку ты устроила: не заметили, как утро пришло!

Я смотрю на часы на стене.

– Уже шесть утра?!

Сбрасываю одеяло и опускаю ноги на ковёр. Беру из рук Шамси и залпом выпиваю кружку воды. Вкус её горек. Я пристраиваю подушку поудобнее и облокачиваюсь на неё.

– Надо зарезать жертвенного барашка, – говорит Шамси.

Слово за словом в памяти оживает всё то, о чём она сказала раньше. Поистине, моё самосознание пережило бурю! Я спрашиваю:

– Во сколько я заснула?

– Заснула?! – восклицает Шамси. – Ты брыкалась до самого утра. Нахид, этот мужчина, у которого руки в наколках, кто он?!

От взгляда Асгара мне становится стыдно.

– О чём речь? – спрашиваю я.

– Ты всё повторяла: «Я не принадлежу тебе. У меня есть наречённый жених». Нахид, мама Нази в курсе, что ты помолвлена?!

– Хватит, Шамси-ханум, – говорит Асгар. – Давай оставим её.

Шамси уходит и через несколько минут приносит чай и кристаллический сахар-набат. И говорит:

– Там к тебе пришли по делу.

На складку губ Шамси стоит посмотреть! Я удивляюсь:

– Ко мне?!

– Откуда мне знать, кто он? Паренёк с аккуратной шейкой, говорит, что с поручением от его отца.

– Ага! – я улыбаюсь. – Это Кейхан. Пригласи его, пусть войдёт.

Шамси закусывает кожу между большим и указательным пальцами руки и говорит:

– А чего это кокетство включила? Десять минут назад ты была без сознания и чуть ли не при смерти!

– Шамси-ханум! – обижаюсь я.

– Нахид-джан, в нашем квартале соблюдают правила благочестия. Неженатого молодого человека пускать в комнаты не рекомендуется!

Хоршид – не тот человек, который зря прислал бы ко мне Кейхана. Впрочем, всё возможно. Я не могу отказаться от приглашения Хоршида и вынуждена поехать с Кейханом. Асгар не против, он лишь напутствует: «Береги себя».

При виде Кейхана у меня начинают течь слёзы. После того разговора в машине мы лишь пару раз перезванивались, причём говорил больше он, а я слушала. Я не пойму, откуда в нём такое спокойствие. Он совсем не похож на молодых людей нашего времени. Ненаигранная безгрешность Кейхана заставила меня влюбиться в него. Он предупредительно открыл дверцу машины, но, всмотревшись в меня, застыл.

– Что-то случилось? – спрашивает он.

О той проказе, которая поразила мою душу, я, конечно, сказать ему стыжусь. Не поняв сама, что случилось со мной, как я могу кому-то исповедаться? Я вижу одно: переезд в Солтанат-Абад, убийство отца и скоропостижная смерть хадж Исмаила, наша эмиграция и полное разрушение моей психики – всё это коренится в событиях, о которых я не имела никаких сведений. И если я чем-то сегодня поражена, так это искусственным хранением тайн. Отказ открыть причину боли не способствовал излечению этой боли, в итоге я сегодня – перед некоей горой льда, уходящей вершиной в небо. И если бы я не приехала в Иран и осталась отрезанной от родни, я вообще бы никогда в этом не разобралась. Все эти беды – от одного любовного узла! Я говорю:

– Уважаемый Кейхан, я тебя совсем потеряла!

Щёки Кейхана втягиваются. Он как-то украдкой, незаметно подобрался ко мне и завоевал себе место в моём сердце. И вот он приходит в хорошее настроение и говорит:

– Не успев приехать, ты уже обогнала многих. Я горжусь тобой.

– Всё ещё переживаешь по поводу моего ареста и потом – происшествия у мечети аль-Гадир?! Но это глупо!

– Я догадался, что ты – революционная подпольщица, но тот, кто это подтвердил, потребовал молчания.

– И кто же это был?

– А всё тот же Салман. Он мне не раз повторил: Кейхан, не делай ошибку, посмотри, как она одевается. Эта девушка – не та, за кого ты её принимаешь!

Зачем он мне это говорит?! Я недоумеваю:

– О чём ты, вообще?

– Я отвечал ему: Господь знает сердца верных. Тот самый народ, который голыми руками изгнал отца нынешнего шаха, то и дело обвинялся в безынициативности и в эгоизме. Но нельзя смотреть на поверхность.

Полковник Машаех, Пэжман; а теперь к маньякам прибавился ещё и Салман! Что-что, а такие слова не говорят из сочувствия к тебе. Те холёные руки, которые я видела, не принадлежат людям, которых можно взять голыми руками.

– Салман женат? – спрашиваю я.

– Нет! А почему ты интересуешься? Из-за злословия отца? Салман дал зарок.

– Кейхан, не следует позволять другим вмешиваться в твою личную жизнь. Это неверная стратегия.

Вена на его лбу вздувается. Я это вижу даже в профиль. Эту черту он унаследовал от матери.

– Согласен, – говорит он.

Это «согласен» он произнёс без решимости, так что я не думаю, что он легко освободится от хватки Салмана.

– Так рано утром – какое дело ко мне у Хоршид-хана? – спрашиваю я.

– Не знаю. Отец в последнее время даже ночевать домой не приходит. Теперь хосейние ему как дом – хотя нас он там не принимает.

– Почему ты с ним не можешь просто обо всём договориться?

– Он уходит от контакта.

– И ты, и Хоршид-хан – люди разумные и логически мыслящие. Почему же вы не можете понять друг друга?

– У меня с этим нет проблем. Это отец не хочет видеть ничего вокруг себя. Ещё он очень любит посторонних. Всегда предпочитает чужих собственной семье.

– Кейхан, ты сейчас меня имеешь в виду?

– А почему отец до сих пор ни разу не пригласил собственных дочерей к себе на работу?

– Может быть, они не выразили интереса или обстоятельства не дали.

– Это всё отговорки.

– Но ему ты задавал этот вопрос?

– Я же говорю: он уходит от контакта.

Около хосейние стоит «Мерседес» Хоршида. Ни я, ни Кейхан не хотим расставаться, но делать нечего: Хоршид меня ждёт.

– Ты не хочешь повидаться с отцом? – спрашиваю я.

– У нас сейчас нет общих дел.

– Вы не в ссоре с ним?

– Да нет.

– Передать ему что-нибудь?

– Передай, чтобы он был с нами, а не с мировой историей.

– Ты весь в ревности? А говорят ещё: женщины ревнивы.

– Всего тебе хорошего.

– Береги себя. Я бы в этом городе не могла водить машину.

– Как только пожелаешь, я к твоим услугам. От тебя только знак, от нас – поспешить исполнить.

Он нажимает на педаль газа, и я не успеваю ответить на его последнюю, столь нежную фразу. Впервые он так явно выразил приязнь ко мне. И мои ноги оторвались от земли, и я уже забыла обо всех моих бедах. Кем бы и каким бы ни был Кейхан, но желание его идёт из глубины души. И я посылаю ему вдогонку поцелуй.

Сворачиваю в переулок возле входа в хосейние и вдруг вижу Салмана. Прислонившись к столбу электропередачи, он крутит цепочку. Делаю вид, что не заметила его. Он мне не нравится до полного отвращения. Подойдя к дверям, звоню трижды. Открывает Хоршид и говорит:

– Очень вовремя вы приехали. Кстати, ваш завтрак готов.

Я прячу в карман пальто свои чёрные перчатки. Сразу иду к надписи на портике хосейние и восклицаю:

– Это та же надпись?! Господин Пирния, вы совершили чудо! Сравните с фото, которые я сделала несколько дней назад… Глазам не поверишь!

Хоршид берёт фотографии и спрашивает:

– Госпожа Рузэ, что-то случилось? Почему у вас глаза ввалились? Вы не больны?

Я провожу рукой по лицу. Боже мой, это тот бессердечный отец, о котором говорит Кейхан?

– Думаю, что я вчера простудилась.

Хоршид тяжело вздыхает.

– Кейхан уехал? Он хороший парень, хотя витает в мечтах. И я очень беспокоюсь по этому поводу.

– Почему вы им не руководите?

– Мои слова ему неприятны, я это знаю. Но эти шипы в тысячу раз ценнее благоухания искусственных цветов.

– Но Кейхан ведь нуждается и в любви.

Глаза Хоршида наполняются слезами. А я вовсе не хотела этого! Я как застрявший в глине осёл: не знаю, как теперь вытащить разговор.

– Вам нравятся фотографии?

– Да не оскудеет рука ваша! Я имею в виду: фото очень хорошие. Кстати, госпожа специалист, где ваша камера? Архитектора тоже снимите на память, это не будет лишним. Ваши годы молодые, а я-то уже старик.

– Я собиралась впопыхах и забыла камеру… Но в следующий раз возьму обязательно!

– Налла! Налла! – этот возглас разбивает тишину хосейние, и довольно шумно появляется мужчина в чёрном. Мелькают в воздухе его чётки с крупными бусинами жёлтого цвета. Ещё издали он приветствует Хоршида:

– Бог в помощь, ага Хоршид!

При виде каменной надписи полные губы мужчины в чёрном расцветают в улыбке:

– Вашим рукам нужно памятник из золота поставить!

Собственные руки мужчины отличаются тем, что на правой отрезан с корнем указательный палец, там некрасивым комком заросла плоть.

– Работаем с Божьей помощью, вашими молитвами, – отвечает Хоршид.

– Я знал, что к Тасуа[34] вы поспеете.

– Госпожа специалист нам немало помогла, – говорит Хоршид. – Она – внучка хадж Исмаила Рузэ, светлая ему память.

От похвалы Хоршида я растерялась и не знаю, что сказать. Мужчина в чёрном в знак уважения прикладывает руку к груди и говорит:

– Всё, что у нас есть, – по благим молитвам ветеранов и уважаемых шейхов из мирян. Да помилует их всех Аллах!

Асгар – из вредности, что ли, – ни словечка мне не сказал о знакомстве Хоршид-хана с хадж Исмаилом. И я спрашиваю:

– Вы были знакомы с хадж Исмаилом?!

Мужчина в чёрном пристукивает по земле каблуком:

– Вы помните это всё, ага Хоршид? По воле Аллаха, он тридцать лет здесь стоял, приложив руку к груди, в дни траура отдавал дань уважения посетителям хосейние.

– И в чтениях он участвовал, – добавляет Хоршид.

Мужчина в чёрном отвечает на это чем-то вроде духовного двустишия:

– Помощника такого нам лишь Господь даёт; к источнику святому в раю нас приведёт.

Не знаю почему, но Хоршид сегодня весьма чувствителен, и вот опять в глазах его блеснули слёзы. Он говорит:

– В этом году мохаррам для меня особенный. Друзья вспоминаются, и я их вижу одного за другим, проезжая мимо той или иной хосейние.

– Ага Хоршид, я к вашим услугам, – говорит ему гость, а Хоршид обращается ко мне:

– Относительно вашей проблемы я тактично поговорил с хадж-агой Ширази, – он указывает на мужчину в чёрном. – Хаджи точен в своих делах и всегда режет, лишь семь раз отмерив. Так вот сейчас нить и ножницы в ваших руках.

Я поражена. А господин Ширази говорит мне:

– Мы не нарушаем законов шариата, но никому и не позволено говорить языком жестокости и насилия с шиитами имама Али. Ты, сестра, скажи то, что у тебя на сердце. Если дело твоё совпадёт с нашим, то и в добрый час. Если не совпадёт, то неприятное и постыдное мы возьмём на себя, а добрая часть будет вашей.

– Не знаю, какими словами благодарить вас, – отвечаю я. – Вы застали меня врасплох. Мне в этой поездке везёт на знакомство с достойными людьми. К счастью, тот господин, который дал мне слово оказать помощь, относится к своему делу серьёзно, и, как мне кажется, он способен решить мои проблемы.

…Ширази ушёл, а Хоршид-хан говорит мне:

– Есть ещё одна вещь, о которой мне немного стыдно сказать.

Теперь уже в моих глазах собрались слёзы. Какой глубокий смысл скрыт в том, что человеку, из беспросветности горя и нужды, открывается некий путь, не дающий умереть надежде!

– О чём вы говорите? – отвечаю я. – Вы мне как отец. Будьте спокойны.

– Действительно, речь пойдёт о семье и о родственных связях, – говорит Хоршид. – Кейхана никто не знает лучше меня. Он легковерен, тороплив, но чист и вырос в правильных установлениях. Я вижу, что он, как говорится, «поплыл». И мать его это заметила. Решение за вами. Если вам это неприятно, то вам стоит только сказать, и я знаю, как его осадить.