В глубине большого зала на обширной вилле Пэжмана есть каменная лестница, по которой я поднимаюсь и сажусь на последней ступеньке. Упираю локти в колени и из своих ладоней и овала лица делаю цветок тюльпана. Поскольку никто меня не представил присутствующим, я должна сама этим озаботиться. Рассеянные повсюду предметы старины делают зал похожим на поле боя; а я, как последний оставшийся в живых воин, усталый и израненный, с вершины холма озираю побоище. Сцена выглядела бы ещё реалистичнее, если бы кто-нибудь набрызгал крови на луки со стрелами, на копья, на воинов и их мечи, а также на меня саму. Но мне очень тяжело глядеть на всех этих людей с приметами праздности и разврата: они болтают как сороки и поют уличные и базарные песни. Конечно, поле боя без стервятников не смотрится, и всё же мне непонятно, почему то учреждение культуры, на которое работает Пэжман, пользуется услугами именно этих людей.

Я ни на секунду не забываю лицо Кейхана. Даже не верится, что он так страстно и безумно в меня влюбился. Я не знала, что обыкновенный взгляд и несколько слов производят такую бурю. Не нужно мне было говорить эту последнюю фразу. Бедняжка ничего не ответил. Но беды в этом не было. Пусть лучше он знает, с каким человеком имеет дело.

Кто-то вопит: «Ребята, равняйсь! Доктор прибыли».

Я закрываю ручку колпачком и встаю на ноги. Увидев меня, Пэжман громко здоровается. На нём креповая рубашка и остроносые туфли, и он отпустил профессорскую бороду, которая ему не идёт.

– Где вы были, Пэжман-хан? – спрашиваю я. – Их разве ничему не обучили?! Они обращаются с уникальными и редкими вещами как с мешками лука и картошки!

Взрыв смеха утихает перед выкаченными глазами Пэжмана. И его коллеги тихо и молча удаляются из зала. Пэжман белым платком вытирает пот со лба и шеи и говорит:

– Ни одному ослу в голову не пришло выключить отопление?!

Он ставит ногу на одно из кресел с золочёными подлокотниками, открывает кейс Samsonite и достаёт оттуда пачку белых листков. И говорит:

– Я знаю, что работать с этим отребьем Гога и Магога – хуже всякой пытки, однако что остаётся?

– Мне очень жаль этих вещей.

Пэжман вручает мне листки, оказывающиеся бланками с гербом зелёного цвета наверху: лев с обнажённой саблей. Я убираю их в сумку и даю Пэжману ролик фотоплёнки. Он с удивлением подбрасывает его на ладони, а я объясняю:

– Я сняла все вещи, находящиеся в этом зале. Дай Бог, чтобы с таким освещением снимки оказались рабочими.

– Стало быть, вы привыкли фотографировать, – говорит он с ухмылкой. – Конечно, если бы ваш разум – да одному из этих ослов, то положение страны не было бы столь ужасным.

Я не понимаю смысла его улыбки и намёка и говорю:

– Я знаю, что голова у вас полна забот, но я должна сказать, что эти камни сотни лет оставались под воздействием грунта и находящихся в нём минеральных солей, и возник некий симбиоз. И если теперь поменять температуру и водно-воздушную среду, то очень быстро наступит разрушение.

Пэжман смотрит на сирийский базар зала и отвечает:

– Если промедлим, то чужие разграбят всё имущество страны. В таком случае эти камни вообще окажутся никому не нужными. Необходимо срочно перевозить эти вещи в надёжное место.

– Есть ли ещё другие предметы?

– В пути целые грузовики.

– Я слышала, что несколько месяцев назад возле Ардебиля[31] обнаружили храм: святилище с вертикальными каменными плитами, которые, по словам англичанина Чарльза Берни, не имеют аналогов. Эти плиты охвачены программой?

Раздаётся узнаваемый раздражённый смешок Пэжмана:

– Хотел бы я, чтобы роли наши поменялись: вы здесь, а я там. Ханум, мы не знаем, что делать с монаршими сокровищами, а вы спрашиваете о каменных плитах?!

Пэжман уходит, и остаюсь я и бесконечность работы, которую нужно сделать в одиночку. Где сейчас профессор Бэрк, который сказал бы: наденьте перчатки и необдуманно не притрагивайтесь ни к чему: перемещение предмета должно сопровождаться двухстраничной паспортизацией, и так далее, и тому подобное. Если бы я соблюдала его инструкции и рекомендации, то до вечера очищала бы от пыли всего один предмет.

Ещё он говорил: чувствуйте связь со всем культурным достоянием человечества и не просто ощупывайте артефакт, но ласкайте, любите и лелейте его, – все эти советы я теперь прячу в сундучок и запираю на три замка. Повязываю на рот платок и засучиваю рукава моей клетчатой рубашки. И люди Пэжмана, поняв новое положение дел, забывают о развязности и начинают прилежно трудиться.

По залу разносится запах шашлыка и базилика. Неужели так быстро пришёл полдень? Ни о чём не спрашивая, для всех подали шашлык с рисом! Еда – в очень красивой посуде с крышками. Пар от риса так и валит. Сил на то, чтобы идти мыть руки, у меня нет: уж очень вкусно! Поев, не отдыхая, возобновляю работу. Я стою перед проблемой: чем прикреплять описания к предметам? Нет такого клея, который не причинил бы вреда. Я беру кувшин времён шаха Аббаса[32] и нюхаю его: он как будто прямо из обжиговой печи, как новенький! Что было бы, если бы наши предки дружили с пером и записывали факты из своей жизни. В таком случае сегодня мы знали бы, мужчина или женщина были тем мастером, который вдохнул жизнь в этот шедевр, о чём или о ком они думали в тот век; каковы были их желания и каким они видели мир. Я стучу по стенке кувшина ногтем среднего пальца, а ухо прикладываю к его горловине. О, как тосклив напев, что донёсся до меня от того каравана верблюдов, что шли под грузом; мне показалось, что я слышу их шаг.

Пэжман стоит в дверях зала и аплодирует мне.

– Браво, вы попали в цель. Тот самый кувшин, что вы держите, – подарок вам от его величества, и я не шучу.

Я ставлю кувшин на пол и говорю:

– Мерси. Но этот цветок красивее на общей клумбе.

– За ту работу, что вы сегодня проделали, я вам весьма обязан. Подождите ещё несколько минут, и я сниму вашу усталость.

Пэжман – в белом костюме, на глазах его – очки с дымчатыми стёклами. Он то и дело смотрит на часы, и вскоре передо мной тормозит оранжевого цвета «Фольксваген». Мы садимся в эту машину, в которой полно приборов связи. В Нью-Йорке я много видела похожих машин – конечно, чуть побольше, попросторнее внутри, производства американских фирм. Вот скорость замедляется, и водитель паркуется у тротуара. Пэжман двумя пальцами отодвигает жёлтую занавеску, показывает мне виллу справа и говорит:

– Это жилище генерала Бахрами.

Сквозь прорези забора грязно-зелёного цвета я вижу двор. Там много деревьев. Внезапно машина трогается и быстро уезжает.

– Это и правда был дом убийцы отца?! – спрашиваю я. – Вы ведь так сказали?! Как вы так быстро узнали его адрес?

По мере того, как машина удаляется от виллы, сердце моё словно бы вырывается из груди. Была бы у меня смелость… Открыть бы раздвижную дверь, выскочить и, в один миг добежав до виллы Бахрами, задушить убийцу вот этими руками!

– Вы побледнели, – говорит Пэжман. – Выпейте воды.

Горькая вода омывает моё нёбо и горло. Первый вопрос, который я задала бы убийце: его мотив. Почему он убил папу?!

Доктор Шабих спросил: «Убийца отца – его враг?»

Ответила: «Я не знаю. Понятия не имею. Может быть, у них возникла вражда, когда они жили по соседству».

Я выхожу из «Фольксвагена» в начале улицы Деразе. Состояние у меня странное. Лампы невысоких фонарей вдоль улицы уже зажглись. У ствола дерева лежит водяной шланг с участка одного из соседей, и юноша моет «Пейкан» багрового цвета. Двери этого дома открыты, и занавеска в дверях отодвинута. Это дерево хурмы мне знакомо – и плоды на нём сейчас зрелые. При виде их рот мой наполняет слюна. Сколько раз я ходила с корзинкой к этому дереву Акрам-ханум и рвала тут хурму для хадж Исмаила! Мама совершила плохой поступок: и по отношению к себе, и ко мне, и к отцу, которого заставила переехать отсюда. С того дня, как мы переехали в Солтанат-Абад, все мои мечты были о лете. И каждый год летом, пять лет, по утрам мы с папой приезжали в дом хадж Исмаила, а возвращались только вечером. Отец и сын до конца жизни работали вместе, в сфере мануфактурной торговли. В последний год моей жизни в Иране поведение Асгара изменилось, и мама была этому рада! Сейчас, хорошенько обдумав это, я понимаю, что я и Асгар, при всей нашей разнице в возрасте, были одинаково не приспособлены к завтрашнему дню этого мира, вызывающему столько тревог. Мы много лет жили в одном доме, и естественно, что мы симпатизируем друг другу.

За те несколько дней, что я провела в Тегеране, я ни разу не приблизилась к комнате, где прошло моё детство. Эта комната всё ещё хранит запах ссор и скандалов отца и матери. В противоположность ей комната тёти всегда была светлой и тёплой.

Я подхожу к воротам дома хадж Исмаила. Открывает мне Асгар. На крыльце горит свет, и Асгар спрашивает:

– Почему ты вся в земле?! Работала землекопом?

Тон его нехорош, и я отвечаю:

– Играла в песочнице.

– Я слышал, Пэжман очень заботится о своих работниках?

Взлёты и падения здешних игр я уже усвоила. И говорю вполне естественным тоном:

– Он тоже тебя очень хвалил.

– Должность главного следователя по особо важным делам Тегерана – это не мелочь.

Пока я была в ванной и сушила волосы, Годрат накрыл стол для ужина и уехал. Запах и вид этого ужина заставляет моё сердце ухнуть в пятки. Для поварского мастерства Годрата у меня нет слов. На обеденном столе для восьми человек горит три свечи. На светящемся экране телевизора отутюженный господин шевелит губами. Смотреть телевизор без звука – видимо, великое открытие Асгара.

– Бедняжка господин Годрат, – говорю я. – Он очень старался! Жаль, я его не смогла поблагодарить.

Асгар ужинает в своём рабочем костюме. Он снимает его, только когда ложится спать. Впрочем, я ведь не видела: может, и спит он в костюме и галстуке! Пар поднимается с блюда, полного плова с мясом и турецкими бобами. Асгар открывает для меня бутылку пепси. Я удивляюсь:

– Даже мясо с гранатовым соусом есть?

– Ещё и фрикадельки по-тебризски он приготовил – вон там.

– Я гляжу, ты празднуешь?! Знаешь, Асгар, нигде в мире нет такого, как у нас, мотовства и беспорядка. Мы тратим всё совершенно нерационально. Кстати, вы дали еды Шамси-ханум?

– Какая проблема, если мы в чём-то обогнали других? Я говорил Годрату, чтобы он взял еды и для себя, и для Шамси. А ты с Пэжманом до авиарейса не была знакома?

– Нет, никогда его не видела.

Асгар облокачивается на стол и оглядывается на тётю, которая вполглаза дремлет в кровати.

– Ты знаешь, кем работает Пэжман?

– Нет, не знаю.

– Очень интересно! И ты не захотела полюбопытствовать?

– Государственный служащий какой-то. Как гласит поговорка, ест правительственные харчи.

Асгар оглаживает кончики усов и говорит:

– Ты очень сообразительна, очень, но этого мало. В этой стране, когда с кем-то разговариваешь, надо замечать тысячу оттенков. Не заметишь, дело так и останется лежать неподвижно. А ты вот так, не посоветовавшись, пошла и начала сотрудничать с Пэжманом?

– С моей точки зрения, Пэжман – человек со светлой головой, который общается с сильными мира сего.

– И этот человек только за светлую голову получил все эти возможности и полную поддержку верхов?!

– А ты как занял твою должность?! Убивал для этого? Грабил? Ты показал себя достойным этого, разве не так?!

Асгар прекращает есть и говорит:

– Я достиг успехов в работе, но я не был согласен на любую работу. И я не опираюсь на аппарат поддержки и запугивания.

Хотя я уже сыта, я продолжаю есть. Вся программа моей жизни развалилась в связи с приездом в Иран.

– Ты добился успеха и должен хорошо знать, что за спиной успешных людей очень много о них болтают.

Асгар развалился на диване. Обеденный стол и вся мебель так расставлены, что ему удобно смотреть на постель тёти.

– Я должен переложить маму, – говорит он.

Перспектива наблюдать за манипуляциями с судном меня не радует. По телевизору ничего хорошего нет, а время новостей Би-би-си уже прошло. Асгар возвращается к столу и двигает головой взад и вперёд.

– Какие новости у господина Пирнии? – спрашивает он. – Я рад, что ты так плотно занята. Каждый день где-то бываешь!

Я уже изучила приёмы Асгара. Сначала он усыпляет бдительность, потом вдруг бьёт в цель.

– У господина Пирнии дела идут очень хорошо. Хоршид-хан – настоящий деятель культуры. Пусть у него нет официального документа о квалификации, но он отличный специалист.

– В каком состоянии хосейние? Там много работы?

Я выбрасываю зубную нить в мусорное ведро в углу зала. Жаль, что я маловато её привезла. И говорю:

– Не пойму, почему Хоршид-хан работает в одиночку! Я не очень разбираюсь во всех тонкостях, но знаю, что реставрация и консервация надписей требует инструментов, а также работников. В противном случае дело очень затягивается.

Асгар ставит себе на колени миску с пахучим жареным горохом и ест его горстями. Он всегда после еды ещё «кусочничает».

– Но вернёмся к Пэжману, – говорит он. – Послушай, пожалуйста, что я тебе скажу. Прошу быть внимательной и не использовать мои слова необдуманным образом.

Асгар всё ещё раздражён намёком на его собственную работу и моим сравнением его с Пэжманом – и он прав. Говорю ему:

– Я вся внимание, а если мои слова тебя обидели, то прошу извинить.

– Пэжман – влиятельный сотрудник шахской тайной полиции САВАК, а кроме того, он ещё и сочувствующий монаршей семье. Ты знала это?!

Я не ожидала услышать ничего подобного. Всё время со мной одно и то же. Стоит мне поверить, что горькие дни и мрачные ночи прошли и что мир отвечает моим желаниям, как появляется некто и говорит, что всё не так и что у жизни есть и другая сторона.

– Невозможно поверить, – отвечаю я. – Сегодня некоторые бездоказательно называют друг друга саваковцами. В тот самый день, когда кретин-старшина придрался ко мне у книжного магазина, несколько женщин бросили ему: «ты саваковец». Причём утверждали это совершенно искренне.

Асгар покраснел от гнева:

– Ты приравниваешь мои слова к пересудам тех женщин на улице?

– Если САВАК – это та организация, чью работу я видела в эти дни и о которой я слышала, то Пэжман не может быть с ней связан.

– Ты думала, САВАК только убивает людей?! Нет, они много чем занимаются.

– Прости, но твои слова не заставят меня изменить моё мнение, – я встаю из-за стола. – Пэжман в самолёте не преминул сдружиться с простой, малообразованной женщиной!

Асгар тоже встаёт и, скрипнув зубами, отвечает:

– Да, потому что она пышна и фигуриста. Если бы у Пэжмана не было этой слабости, как, впрочем, и слабости к алкоголю, его позиции были бы ещё сильнее.

Я сажусь. Асгар продолжает:

– В силу того, что я вырос в военной семье, и благодаря моей работе я никогда не выдаю тайны даже убийц. Но ты меня вынудила, и вот я говорю тебе, что я своими глазами видел в его спальне, на стене, фотографии нижних частей его женской добычи.

– Я тоже поняла, что с точки зрения морали Пэжман неустойчив, – говорю я, – но мне нужна его влиятельность во властной системе. Хотя сама работа, которую я сейчас делаю для него, не имеет отношения к государству.

– А к чему она имеет отношение?!

– Это культурная программа под эгидой ЮНЕСКО.

Асгар злой усмешкой отвечает на мои слова, но я не сдаюсь:

– Я сама видела подпись Генерального директора ЮНЕСКО. И французский язык я слегка понимаю.

Асгар делает в воздухе жест фокусника:

– Для САВАК подделать письмо и подпись – как стакан воды выпить.

– А у тебя есть документальное подтверждение его работы в САВАК?

– Что? Я должен документ представить?! Может, ещё приказ о его постановке на довольствие?! Ты из чистого упрямства привносишь в это дело элемент личных отношений.

Моё горло сжимает чёрная рука. Я отвечаю:

– Когда все пути передо мной закрылись, я не могу из-за твоего голословного утверждения перекрыть самой себе ещё и эту дорогу.

Горечь во взгляде Асгара жжёт меня, как огонь. Не знаю, зачем он свёл разговор к личным мотивам. Что бы ни было в прошлом, а нынче дело о моих отношениях с Асгаром закрыто. И закрыл его он сам: перестав отвечать на мои письма и объявив себя помолвленным с Захрой. Может, его ещё и угрызения совести мучают. Больше мне нечего ему сообщить, к тому же голова разболелась. Но Асгар преграждает мне путь:

– Я надолго тебя не задержу. Но ты должна мне открыть, какое ты и Пэжман дали друг другу слово и о чём договорились.

– Он показал мне дом Бахрами и сказал, что будет добиваться его ареста.

– А о твоём посещении хосейние и о встрече с господином Пирниёй он тоже знает?

– Не думаю, чтобы ему это было важно.

– Прошу тебя выполнить по крайней мере эту мою просьбу. Когда будешь встречаться с Пэжманом, ни о чём ему не сообщай, ни о чём.

– Если ты хочешь, чтобы я это сделала, ты тоже действуй серьёзнее и покажи мне, что ты меня поддерживаешь.