«Замок Венеры» уже не производит того впечатления новизны, что раньше, и пышная людская свита отсутствует. Хуже всего то, что исчезли два воина в боевом облачении ахеменидской эпохи. Сегодня я обещала Хоршиду быть у него, но не смогла отказаться от приглашения на обед Пэжмана. Вчера Хоршид должен был мне что-то сообщить, и я поехала в хосейние, а потом спокойствие этого места так повлияло на меня, что я осталась там допоздна, обрабатывая на веранде высеченные на камне надписи, часть слов которых сделалась нечитаемой. Быть может, если бы я не поехала туда и не занялась моей любимой работой, я вообще сошла бы с ума.

Вчера я действительно была на грани безумия. Моя эмоциональная привязанность к отцу и матери получила страшные удары, и мозг мой переполняли вопросы. То, что мой отец был приёмным ребёнком, найдёнышем, не было существенным ни для его жизни, ни для меня сейчас; однако почему он одержал верх в соперничестве с Бахрами?! И по какой причине мама, Нази, столько лет вела себя столь скрытно?!

Пэжман мнёт свою неровно торчащую бородку и говорит:

– За последние месяцы всё в стране развалилось. Мы в процессе исчезновения.

Рот Шахлы вытягивается. Она теперь прикрывает волосы платком и тёмно-коричневым карандашом увеличила свои брови.

– Док, что-то случилось?! – спрашивает она.

Манеры Шахлы не изменились. Она стала чуть полнее и белее, холёнее; если я скажу ей об этом, то вообще зазнается. Пэжман отвечает:

– А ты не видишь, что нам наступили на горло и давят всё сильнее?!

Пэжман подзывает Морада, в облике которого я не вижу изменений, и набрасывается на него:

– Ты как на стол накрыл, обезьяна?!

И правда, стол грязен и в беспорядке. Морад отвечает:

– Господин, чем мы виноваты, господин? Директор бежал, и никто у нас не хочет работать, господин.

– А какой осёл сказал, что директор бежал?! Доктор Тадиби перешёл на госслужбу. Ну, в общем, ты не стой, проваливай с глаз моих.

– Господин, наша работа здесь, господин, куда проваливать нам?!

Пэжман кидает в Морада сахарницу. Тот уклоняется, и сахарница ударяет в отделанную зеркалами колонну. Люди, сидящие за ближними столиками, смотрят на нас и качают головами. Вскочивший Пэжман громко говорит:

– Этот холуй, мало того, что каждый вечер с крыши «Аллах акбар» кричит…

Шахла тоже вскочила и держит Пэжмана за руку:

– Не порти себе кровь! Сядь, успокойся!

Она прикуривает сигарету и вставляет её в губы Пэжмана, тот говорит:

– Подлые душонки так довели, что я и закурить забыл.

Я с трудом заставляю себя не начинать разговора и ни на что не жаловаться. Что я могу сказать Пэжману? Это Шахла прицепилась к нему и не отлипает. А Пэжман смотрит на мои руки в ссадинах и спрашивает:

– Сказать, чтобы вам принесли крем «Нивея»?

– Что ты сделала с ними? – Шахла берёт мою руку. – Тебе не стыдно?

Я улыбаюсь, но молчу. Пэжман оперся на левый локоть и кистью водит взад и вперёд:

– От нас отмежёвываетесь, Нахид-ханум?! Посещаете хосейние, дружите с архитектором. Революционеркой стали?!

– Он правду говорит?! – восклицает Шахла.

– У меня парень появился, – отвечаю я. – Студент-филолог. Вот в связи с этим…

Шахла щиплет меня за щёку:

– Сети ставить – дело похвальное. Он красавчик? Высокий? Широкоплечий?

Пэжман смотрит на меня так, будто видит на моей голове рога.

– О первой же вашей поездке в хосейние я получил сведения. Ничего тогда не сказал, потому что не думал, что это может повториться. Да и ни в чём вы не виноваты, вина следователя Навари, что он взял девушку из такой семьи. Место следователя по особо важным делам Тегерана – это что, мелочь?!

Пэжман узнаёт обо всём быстрее, чем я могла бы предположить. Может быть, Асгар правду о нём говорил.

– Пэжман-хан, я не слышала, чтобы вас называли мстительным интриганом.

Тот прикуривает следующую сигарету от предыдущей и говорит:

– Влюблённость юноши в девушку, отведавшую Запада, меня не удивляет, но меня удивляет: а что вы там нашли? Если бы вам был нужен муж, я мог бы порекомендовать очень достойного.

Пэжман не хочет ослаблять свою хватку, и я перехожу в контрнаступление:

– Если бы власть, вместо того, чтобы вмешиваться в личную жизнь людей, занималась делами страны, то положение в ней было бы гораздо лучше.

– К примеру, что нужно было бы сделать, чего мы не сделали? Чего не хватает народу?!

– У властей есть сведения о состоянии тюрем? Обвиняемых по политическим статьям держат вместе с наркоманами и сумасшедшими, при громадной переполненности камер! Ни одежды, ни пищи, ни душа…

Шахла протягивает мне бокал с апельсиновым соком:

– Так ты не сказала: какой из себя парень? У вас всё сговорено уже?

Вкус сока успокаивает, и я отвечаю:

– До той стадии, о которой говорит глубокоуважаемый доктор Пэжман, нам ещё далеко. Дело не зашло дальше нескольких мимолётных встреч. До совместной жизни – очень и очень долгий путь.

Пэжман смотрит на меня и улыбается:

– У девушки ни стыда, ни совести. Почему вдруг я стал глубокоуважаемым доктором?

– Простите, пожалуйста. Я в последнее время плохо себя чувствую.

– Вообще вы правы, – говорит он. – Все эти годы те, кто наверху, слышали только лесть и восхваления, а теперь, когда открылись ошибки, они глазам своим не верят.

Пэжман берёт в руку бокал и продолжает:

– Если бы его величеству обо всём доложили в тот самый день, когда охрана супруги второго человека в САВАК стреляла в несчастного инженера в универмаге на улице Джордана, – САВАК не был бы в том положении, что сейчас.

Я не знаю, о каком подвиге САВАК говорит Пэжман: в эти дни я слышала о многих преступлениях и о безжалостности саваковцев.

– Морад, смена блюд! – командует Пэжман.

Противнее всего то, как Шахла начинает против этого возражать. Морад держится напуганно. Он принёс зелёного цвета бутылку, завёрнутую в белое; движением большого пальца посылает её пробку в потолок. Пэжман не отрывает глаз от пены в горлышке бутылки; распространяется мягкий запах. Пожелав нам здоровья, Пэжман выпивает бокал залпом. Тут же Морад его наполняет вновь и отступает на два шага.

– Итак, Нахид-ханум, – говорит Пэжман, – мы заключили сделку, правильно? Я своё слово не нарушил или нарушил?

– Нет.

Он выпивает залпом второй бокал и продолжает:

– Генерал лёг на дно.

– Я вас не понимаю.

– Генерал несколько лет служил в пограничном районе. Он знает там всех проводников. Мы немного промедлим, и птичка вылетит из клетки, то есть Бахрами будет гулять по улицам Нью-Йорка.

Даже больше, чем та новость, которую он сообщил, меня раздражает то, как Пэжман щёлкает пальцами. В глубине его глаз – когда он произнёс фразу «по улицам Нью-Йорка» – мелькнула ядовитая усмешка.

– Я продолжаю наше сотрудничество, – говорю я. – Вчера я ездила в хосейние потому, что психологически очень плохо себя чувствовала и не могла бы делать нашу с вами работу.

Пэжман кладёт обе ладони на стол и заявляет:

– Клянусь святынями всего мира: если бы руки мои не были связаны, я бы сумел организовать арест генерала, причём бесплатно и безвозмездно, но в таких условиях ничего не могу сделать.

– Я не поняла вас!

Он скребёт низ шеи:

– Вокруг хосейние очертите границу. Слышали меня? Вы должны только на виллу ездить и работать там, чтобы я видел, что я могу сделать.

Он положил голову на плечо Шахле. Она успокаивающе гладит его лицо и волосы и мурлычет:

– Нахид хорошая девушка. Будь спокоен о ней.

Веки Пэжмана так отяжелели, что он с трудом поднимает их.

– Шахла, – говорит он, – скажи твоей подруге, что у меня есть желание сделать доброе дело в мире друзей. Скажи ей, если она сама себе дорога, пусть не появляется в хосейние.

Я беру сумочку и выхожу прочь. Быть может, прогулка пешком успокоит меня. И я иду в ногу с ревущим потоком мутной от глины воды, плещущей на улицах города. Такой реки я ещё не видела. Рыжие и кофейного цвета листья устилают узкую ленту тротуара. Всю мою жизнь я всматривалась в цвета и силуэты минувших веков и не видела форму и цвет того, что вокруг меня.

Вчера вечером мы с Хоршидом поехали в дом Хатун. Адрес свой она дала мне в тюрьме. И когда позади клеёнки я увидела троих её маленьких детей, лезущих друг другу на головы, я стала противна сама себе. Возненавидела себя, проедающую отцовское наследство и злословящую обо всём на свете. Вчера у меня была и возможность расспросить Хоршида о его дружбе с хадж Исмаилом. Он сказал, что хадж Исмаил был его знакомым по бане и дням досуга, но он лишь после сватовства Асгара к его дочери узнал, что Асгар – сын сестры хадж Исмаила. Он сказал мне: «Захру познакомил с Асгаром наш сосед и мой давний коллега. Господин Могими – ровесник покойного отца Асгара, и он хотел помочь Асгару поскорее наладить семейную жизнь. Я поначалу отверг сватовство из-за разницы в возрасте и из-за того, что Асгар работает на государство, а потом понял, что жених – родственник хадж Исмаила. Асгар тоже, узнав обо всём, очень обрадовался».

Дождевая река расширяется. Небольшой приток с прозрачной водой вливается в неё сбоку. Я вижу последний зелёный лист на ветке, срываю его и бросаю в воду. И иду за ним – немногие прохожие, видя мою детскую игру, улыбаются. И тут я спотыкаюсь. И чувствую, что мне уже не хочется идти в хосейние. Пэжман испортил мне этот день. Он опасный интриган, но, кажется, он не соврал. Убийца отца – под шумок отвлекающих разговоров – взял да и сбежал. И больше у меня ничего нет в запасе. Случилось именно то, о чём предупреждала мама: я разбудила спавшую змею.

Натерев на ногах мозоли, я подхожу к дому. И вижу вышагивающую перед воротами фигуру: это Кейхан. Несколько шагов я пробегаю и издали приветствую его. Его сверкающий взгляд возвращает мне надежду. Он говорит:

– Я задолжал тебе посещение Тегеранского университета и пришёл отдать долг.

Я прижимаю руки к груди:

– Нет, дорогой Кейхан, того первого раза, что мы были в университете, мне хватит на семь поколений вперёд.

– Но ведь ты хотела что-то передать доктору Негах-бану!

– А что передавать?! Письмо профессора Бэрка исчезло в день той самой манифестации. Разве ты не сообщил об этом твоему учителю?

– Почему же? Сообщил.

Я топаю ногами, словно ребёнок:

– Но как я буду выглядеть? С каким лицом я приду к доктору Негахбану и что ему скажу? Ты назначил время встречи с ним?

– Нет, но я знаю, что сегодня он в университете допоздна. И, если мы его не увидим, потом он нескоро появится на факультете.

Мы заходим в университет через ворота Тахте-Джамшид. Название этого входа сообщил мне Кейхан. Он шагает быстро, а я отстаю: недавно купленные сапоги ещё не разносились. Университет печален и тих. Перед филологическим факультетом болтает о чём-то группа юношей и девушек. К нам идёт девушка с волосами, обрезанными по-мальчишески, и восклицает:

– Ну надо же! Кейхан, и ты?!

Но Кейхан бегом устремляется в здание, а девушка свистит ему вслед. Я догоняю и спрашиваю:

– Почему ты не ответил ей?

– Это одна из подозрительных личностей, оставь её в покое.

Внутри факультетского здания тоже безлюдно. Сегодня я добилась одной из моих целей, и моё сердце поёт. На втором этаже – ни души. Одна из дверей приоткрыта. Я чувствую робость. Стук моих каблуков наполняет всю аудиторию. На доске – стёртая надпись, но, хоть и с трудом, я её прочитываю: «Смерть диктатору». А над доской прибита к стене фотография шаха и шахини в профессорских одеяниях! На их лицах – любезные улыбки. Я сажусь, а Кейхан стоит у дверей в ожидании. На рукоятке кресла, на котором я сижу, кто-то изобразил пронзённое стрелой сердце. Кейхан спрашивает меня: «Может, пойдём?»

Я вожу пальцем по выпуклости сердца. Судя по всему, вырезали остриём ножа. Снимаю золотой колпачок с моей чёрной ручки и пишу на тетрадном листке: «Хотела бы я знать, чего больше в стреле, поражающей сердце: безжалостности влюблённого или самоотверженности самого сердца, ставшего щитом от беды? Быть может, в жарком и быстром биении есть то, что притягивает остриё, или, возможно, сердце чувствует себя вечным и потому уверено, что никакая сталь его не одолеет».

Это послание я прилепляю жвачкой к ручке кресла и встаю. Кейхану любопытно, но я сумочкой загораживаю листок: «Прошу, не читай, будь добр».

Его щёки втягиваются, и он ничего не отвечает. Может, мне и хотелось бы, чтобы он проявил больше настойчивости, но он этого не сделал. И вот мы в широком полутёмном коридоре третьего этажа. Дверь одного из кабинетов открыта, и Кейхан, кашлянув, заглядывает в неё:

– Здравствуйте, можно войти?

– Прошу вас, – отвечает худой мужчина в коричневом костюме в полоску.

– Профессор Негахбан, – Кейхан прикладывает руку к груди, – вот та девушка, о которой я вам говорил. Простите, что мы пришли, не предупредив.

– Да, я помню, – говорит Негахбан, слегка помедлив.

– Доктор Эзатолла Негахбан?! – радостно переспрашиваю я. – Авторитетнейший специалист по древней истории?!

Аккуратно расчёсанные седеющие волосы профессора чуть прикрывают сверху его уши. Он отвечает:

– Да, это я. Пирния сказал мне, что вы работаете с профессором Бэрком. Он, наверное, тоже постарел?

– Даже не знаю, как ответить вам, профессор. Я очень рада с вами увидеться. Профессор Бэрк – мой учитель, и он работает как часы. А вот я опозорилась, потеряв его личное письмо к вам, – оно исчезло в результате страшного происшествия, которое со мной приключилось.

На губах учёного появляется горькая улыбка, и он отвечает:

– Очень жаль; однако ничего не поделаешь. Перейдём к главному. Пирния мне рассказал о вас и о ваших затруднениях. И я ответил ему, что, если я чем-то могу вам помочь, то я готов.

– Профессор, – подхватывает Кейхан, – как я вам говорил, госпожа Рузэ совершенно случайно познакомилась с Пэжманом и посещает его известную виллу. И я хотел просить вас прояснить для госпожи Рузэ ситуацию с мафией расхитителей старинных вещей и с их преступлениями.

Я едва верю тому, что слышу это от Кейхана. От кого он узнал о моих поездках на виллу Пэжмана? Профессор, тяжело вздохнув, говорит:

– Вопрос о культурном наследии и о незаконной торговле древними памятниками этой великой цивилизации – жгучий и больной. За многие годы совершено столько непростительного, что язык отказывается говорить.

– Подручные САВАК, – добавляет Кейхан, – несколько месяцев назад прямо в университете напали на профессора с ножом, и он лежал в больнице.

Негахбан снимает очки в каучуковой оправе и долго смотрит в окно.

– Мой смелый юноша, – говорит он Кейхану, – мы имеем дело с бандой грабителей. Я много лет в одиночку боролся с этим. Доктор Пэжман – он же доктор Гасеми – окончил Сорбонну и был блестящим студентом, но дёшево продался и стал участником мародёрского проекта.

Кабинет вокруг меня закружился. Мне сжало горло. Такой позор не смоешь водами семи морей. Я выхожу из кабинета профессора, натыкаясь на стены, а потом пускаюсь бегом. Глаза мои не находят выходную дверь. Кейхан, запыхавшись, нагоняет меня с моей сумочкой и фотокамерой. Я кричу ему:

– Это Асгар тебя настроил?

– Я сам это предложил! – отвечает он. – Я не хотел вмешиваться, однако…

– Ты предложил? А кто ты мне, чтобы так обо мне заботиться и разъяснять ситуацию?! Не предупредив меня, привести к профессору и так унизить! Что он теперь обо мне подумает?

Я забираю у него сумочку и фотоаппарат и намереваюсь уйти. Кейхан опять догоняет меня:

– По крайней мере, позволь мне найти такси. Ты ведь не знаешь наших улиц.

– Я сама себя стыжусь, – говорю я. – Я давала клятву быть хранителем древних вещей, а не участвовать в их воровстве.

– Твоё сотрудничество объяснялось отсутствием информации. Ты не знала, что они за люди. Я, когда узнал, сказал, что Нахид-ханум, должно быть, таким образом снискала расположение монаршего двора, чтобы добывать там информацию. Асгар ответил, что об этом нет речи.

Мы идём с Кейханом плечо к плечу. Моросит дождь.

– Почему ты не надел плащ? – спрашиваю я. – И зонтика у тебя нет.

Щёки его втягиваются.

– Прости, что я создал тебе проблемы, – говорит он.

Я останавливаюсь лицом к лицу с ним.

– Ради Бога, не будь таким положительным. Прости меня ты. Я не должна была кричать на тебя. И обязательно передай мои извинения профессору. Я себя перестала контролировать: мне стало душно.

– Что ты собираешься делать? – спрашивает он. – Пэжман, судя по всему, человек опасный.

– Как сказал поэт, «в чёрную руку попало с чёрным пером крыло»…

Шамси я застаю за приготовлением салата по-ширазски. В качестве основного блюда ужина готовится плов из риса с фасолью. Постель тётушки в зале передвинули. Тётушка – в полудрёме. Как жаль, что Шамси столь строга – иначе и Кейхан смог бы с нами поужинать! Я с тревогой вспоминаю сегодняшние слова Пэжмана. Бедняга Асгар впустую предупреждал меня, что Пэжман – саваковец; я не поверила. И какой прах мне теперь сыпать на мою голову? Вероятность ареста убийцы отца, как и вероятность его побега, были малы, а угроза, нависшая над хосейние и Хоршид-ханом, теперь увеличилась. Под левой рукой тётушки я вижу семейный «Диван» Вахши Бафки и спрашиваю:

– Шамси-ханум, а что делает книга в руках тёти?! Ведь этот «Диван» – ценный памятник старины!

– Пока не возьмёт в руки эту книгу, она не успокаивается.

С кружкой воды в руке я присаживаюсь к постели тёти и переспрашиваю:

– Шамси-ханум, ты уверена?!

– Неужели я опущусь до столь низкой лести? – отвечает та.

Я вынимаю книгу из-под руки тётушки, и она выказывает беспокойство. Высунулся её язык и облизал губы. Я вновь кладу стихи ей под руку, и она удовлетворённо вздыхает; пульс её обычен. Мне очень хочется узнать причину такой её реакции, и я опять забираю у неё книгу. Тётя начинает беспокоиться. Шамси кладёт ей ладонь на лоб и говорит:

– Онемевшая ты наша, ведь нормальная у тебя температура.

– Не беспокойся, дело не в этом.

– Я знаю. Она тебя увидела – растревожилась.

Я листаю «Диван». Рукописную надпись на первой странице я рассматривала неоднократно. Бумага пожелтела, а чернила выцвели.

– Шамси-ханум, – спрашиваю я, – а ты не знаешь, чей это почерк? Асгар не знает.

– Аллаху лишь ведомо, – отвечает Шамси. – Поколения прошли. Но у нас есть такое же: это почерк братца Носрата.

Я листаю книгу дальше. Некоторые страницы слиплись, на других есть пометки на полях. На последней странице книги написана фраза, на которую я раньше не обратила внимания: «Достоверно… “Диван” весьма ценный, но, к сожалению… Законы, чтение 9/10/16»

Над этими фразами чернилами другого цвета написано: «Моему любимому дитяти… Глупейший из глупцов тот, кто этот “Диван”…»

Под этой надписью поставлена печать овальной формы, которая стёрла часть слов; от самой же печати остались лишь несколько ярко оттиснувшихся звёзд. Ногтем большого пальца я отделяю склеившуюся страницу и нахожу там прилипший к бумаге седой волос, скорее всего, женский. Я подношу его к глазам тётушки и спрашиваю:

– Дорогая тётя, это чей волос? Ты узнаёшь его?

Зрачки тётушки приходят в движение. Вокруг её губ пена. Она вцепляется в постель. Приподнимается и говорит:

– Мамочка, где ты?

Проходит несколько секунд, пока Шамси осознаёт то, что случилось. Она вскакивает:

– Заговорила? Это Туба сказала?!

– Асгар! Асгар где? – спрашивает тётя.

От звука её хриплого голоса Шамси приходит в неописуемое волнение и восклицает:

– Туба, ты всегда была неблагодарной! Я уже сколько месяцев днюю и ночую с тобой, а ты спрашиваешь маму и Асгара!

Шамси осторожно помогает тётушке лечь. Моё изумление от происходящего не уменьшается. Шамси садится рядом с тётей и, указывая на меня, спрашивает:

– Узнала её?! Это Нахид, дочь Нази.

Я глажу тётушку по голове. Её окрашенные хной волосы – влажные. Она тоже трогает свою голову и спрашивает:

– Шамси, где мой платок?

Шамси срывает с головы свой зелёный платок и машет им в воздухе:

– Слышала?! Она сказала «Шамси»!

И Шамси начинает танцевать «чупи» – «танец с платками». Учитывая её возраст и вес, танцует она прекрасно; и коленка её прошла. Схватив меня за руку, поднимает и меня; и мой танец с ней вдвоём становится одним из незабываемых впечатлений этого путешествия. Наконец мы обе выбиваемся из сил, и запыхавшаяся Шамси восклицает:

– Ну ты даёшь! А при твоей образованности – не подумала бы! Но за Нази тебе не угнаться.

– Шамси, стыдись, – говорит ей тётя. – Дай мне платок.

Шамси набрасывает свой платок на голову тёти и говорит:

– Теперь ты спокойна? Нахид все наши плеши и паршу видала, но глаза закрыла.

Тётушка разводит руки, и я бросаюсь в её объятия. От неё пахнет моей любимой тётей.

– Нази где? – спрашивает она.

– Дорогая тётя, мама не приехала. Я одна приехала.

– Одна?! А где Асгар?

– Асгар?! – восклицает Шамси. – Разве его невеста это позволит?

– Его невеста?!

– А ты не знала, Туба? – говорит Шамси. – Асгар сделал предложение дочери архитектора Хоршида.

Тётушка опять вцепляется в постель и силится сесть, но не может.

– Вообще-то, ты не можешь двигаться, – говорю я ей. – Тебя парализовало.

Тётя берёт меня за руку:

– Нахид, прости меня!

Я даю ей седой волосок и спрашиваю:

– Ты знаешь, чей это волос?

Из её глаз начинают течь слёзы, и она говорит:

– Мама была благочестива и образованна; одарённее и грамотнее многих мужчин. Часто перечитывала «Шахнаме» и этот «Диван». Бедняга в конце жизни теряла волосы: везде, где присядет, оставляла их. Я сама видела. Это её волос – да помилует её Аллах.

Сердце моё не на месте, и даже напоминающее чудо выздоровление тёти меня не очень радует. Каким бы подлецом ни был Пэжман, он не соврал – тем более, ведь он был пьян. И, как я себя ни успокаиваю, тревога моя не уходит. Я боюсь, что своим бездействием или ещё чем-то ставлю под угрозу жизнь Хоршид-хана. Если бы у Кейхана были нормальные отношения с отцом, я бы сказала Кейхану. Других членов семьи Пирния я не хочу тревожить попусту. Но сама решаюсь ехать в хосейние и вызываю по телефону такси. Скажу Хоршиду обо всём; надо было сразу поехать туда и облегчить душу! Поцеловав тётю, я прощаюсь с ней, а её «Да хранит тебя Бог» – лучшее мне напутствие.

Машина Хоршид-хана стоит на обычном месте. Немного успокоившись, я трижды звоню в заливистый звонок. Сильно похолодало, и я дрожу. Поднимаю воротник пальто. Может, он отошёл в умывальник, потому и не открывает? Вчера он мне дал ключ от хосейние, но я не осмеливаюсь заходить одна. Он сказал: «Если будет острая необходимость, воспользуйтесь ключом». Есть ли сейчас такая необходимость или её нет? От безлюдности улицы в душе моей становится ещё бесприютнее. И никого не видно из революционной молодёжи. Я уже привыкла к ним, а ещё больше к их голосам. По вечерам я набрасываю на плечи пальто, беру чашку горячего чая и сижу на крыльце до тех пор, пока не услышу последний возглас «Аллах акбар». До слуха доносятся самые разные голоса: женские, мужские, даже детские, – все они наполняют меня энергией. Я слежу за некоторыми голосами и, если в один из вечеров не услышу какой-то из них, начинаю беспокоиться. Говорю себе: не приведи Господь, ранили или убили во время демонстрации.

Я всеми способами отгоняю мрачные мысли и убеждаю себя, что Хоршид просто поехал к кому-то в гости. Дольше ждать у этих зелёных дверей нет смысла. Может быть, он сейчас у того же господина Ширази. И если я ещё промедлю здесь, то пропущу сегодняшние революционные лозунги на моей улице. Кстати, мой собственный квартал имеет другую атмосферу; я не должна была отпускать такси.

Я перехожу через улицу и медленно иду по ней, надеясь увидеть такси. Половина магазинов закрылась, и улица безлюдна. Если бы я не спешила домой, я бы вволю поела вот этой варёной свёклы. Встаю рядом с тележкой продавца свёклы и жду такси. Торговец осветил свой бак лампой в сетке, её красивый свет привлекает покупателей. На той стороне улицы я вдруг вижу почти скрытого стволом дерева человека. Он иногда выглядывает и смотрит на стены хосейние, потом вновь прячется. Стоит он ко мне спиной, и его поведение настораживает меня. Подъезжает мотоциклист, опасно тормозит, потом свистит. Мотоциклист кажется растерянным, и вдруг к нему кто-то подбегает. Бегущий хромает, и эта хромота мне напоминает о ком-то. О ком? Ах да, о Салмане! Это Салман! Я опрометью бросаюсь к нему и кричу: «Господин Салман, господин Салман!»

Мимо проносится машина, причём водитель высовывается из окошка и ругает меня. Я жестами прошу прощения и подбегаю к мотоциклу. Сидящий на заднем сиденье Салман оборачивается, и я говорю ему:

– Господин Салман, подожди. У меня дело к тебе.

Но в этот миг мотоциклист рвёт с места, и я остаюсь в облаке выхлопных газов, лезущих мне в глаза и лёгкие. Салман ведёт себя так, что даже очень доброжелательный человек начнёт его в чём-то подозревать. Не пойму, от кого или от чего он бежал. Со мной ведь у него не должно быть личных проблем. Мне становится совсем нехорошо. Я захожу в первую же открытую лавку и прошу разрешения срочно позвонить. Доброжелательный хозяин ставит на прилавок телефон красного цвета. В его закусочной нет посетителей, и сам он занят тем, что слушает небольшой радиоприёмник. Я набираю тот номер, который дал мне Асгар для экстренных случаев. И, хотя я не думала, что Асгар сочтёт эту новость столь важной, он говорит мне, чтобы я оставалась на месте и ждала его. Я кладу на прилавок купюру в два тумана и благодарю хозяина, но он отказывается:

– Госпожа, деньги забери, у меня так не принято.

– Не отказывайтесь. Вы мне оказали большую услугу.

Он кладёт рядом с деньгами завёрнутый в бумагу сэндвич:

– Вот с колбаской, за счёт заведения. Очень вкусно.

Я этого не ожидала, потому отвечаю:

– Спасибо, но я не голодна.

– Не церемоньтесь, пожалуйста. С едой в дорогих кафе не сравнить, но вкусно до глубины души.

Я беру сэндвич и кладу на прилавок ассигнацию в двадцать туманов. Получилось вообще-то неплохо: и поем в этом уютном тёплом месте, и скоротаю время до приезда Асгара. Сажусь за столик у окна и из-за шторки изучаю улицу. Продавец свёклы закрыл торговлю, и за окном теперь ни души. Хозяин закусочной приглушил радио и считает выручку, а у меня кусок застревает в горле, хотя сэндвич его оказался вкуснее, чем я предполагала. И тут этот добрый пухлый мужчина подходит ко мне с бутылочкой пепси на подносе и кладёт на столик двадцать два тумана.

– Так не пойдёт, – говорю я. – Почему вы не берёте деньги?!

– Во-первых, здесь слишком много. Во-вторых, вы не хотели покупать еду, и я вам сам предложил.

– Но так вы разоритесь!

Он ставит на стол круглый поднос и говорит:

– Джозеф – это я – каждый день вон туда на улицу относит по тридцать-сорок бутербродов, угощаю народ. Как говорите вы, мусульмане: если не лицемерно, принимается.

– Каждый день это делаете?!

– Я в мои годы не могу уже закрыть заведение и пойти на демонстрацию. Но каждый вносит свой вклад, госпожа.

Не ожидая моего ответа, Джозеф возвращается за стойку и садится там под фотографией с изображением Девы Марии, вокруг головы которой сияет нимб. Меж тем у меня разыгрался аппетит, и я в охотку доедаю бутерброд.

«Кадиллак» Асгара останавливается перед главным входом в хосейние. Я благодарю Джозефа за его любезность и прощаюсь с ним. Его доброту в этот холодный тревожный вечер я не забуду никогда. Этим вечером то и дело мне приходится бегать, и надо же было надеть столь неподходящую обувь! Впрочем, высокий каблук-это почему-то мой первый и последний выбор. Не успеваю я открыть рот, как Асгар спрашивает:

– Когда была твоя самая последняя встреча с господином Пирниёй?

– Вчера вечером. Я закончила с надписью на веранде, и мы с Хоршид-ханом поехали в одно место, потом он отвёз меня домой.

– Куда вы ездили?

Уклончивый ответ не пройдёт, и я отвечаю точно:

– В дом одной из заключённых, Хатун-ханум.

– Всё-таки рискуешь и своей головой, и чужими. Ты говорила, что у тебя ключ от хосейние, так? Дай его мне.

Я не могу сдержаться:

– Ты не имеешь права отчитывать меня. И ключ я тебе не дам.

Асгар хватает ремень моей сумочки:

– Не время для шуток. Дай мне ключ.

– Хоршид-хан вчера дал мне ключ с условием пользоваться им лишь при крайней необходимости. Как видишь, я сама не стала открывать дверь.

– Сегодня Кейван уже привозил отцу ужин, и никто не открыл. Машина здесь, но сам он отсутствует. Жизнь Пирнии в опасности, так что не заставляй меня ждать.

Я отдаю ему ключ: его слова меня встревожили. Когда Асгар говорит о мёртвых и живых, это не шутки. Он открывает дверь хосейние и говорит мне:

– Подожди здесь, возле моего автомобиля. И хорошенько вспомни, что ты делала вчера и сегодня, где ты была, что говорила и слышала.

Я сразу вспоминаю последние слова Пэжмана:

– Сегодня я была у Пэжмана, и он сказал две важные вещи: Бахрами в бегах, и я не должна ходить в хосейние.

– Ну, теперь ты видишь!

Асгару повезло, что он быстро исчез в хосейние и закрыл за собой дверь, иначе я бы ему так ответила… Парень настолько зазнался, что числит меня среди своих подчинённых! Правильно говорила Шамси: он на всех смотрит сквозь призму дел об убийстве и воровстве.

…Вновь открывается дверь хосейние, и появляется Асгар – словно в воду опущенный. Опершись обеими руками о крышу «Кадиллака», он говорит мне:

– Я тебе найду транспорт, и поезжай домой.

Итак, Хоршид, по-видимому, его отчитал, потому он и смягчился?

– Ты повидался с ним? – спрашиваю я.

Асгар неожиданно вскакивает на задний бампер своей машины и вращает глазами. Стало быть, склонности к актёрству он не потерял. Сложив руки в рупор, он кричит вдаль:

– Эй, командир! Командир!

Полицейский, маячивший поодаль, оглядывается:

– В чём дело?

Заметив Асгара, он идёт к нам. Он молод и накачан.

– Ты для чего там ворон считал? – спрашивает его Асгар.

Полицейский вытягивает шею:

– Ты как говоришь с представителем закона? Сейчас я тебе покажу «ворон»!

Асгар взрывается:

– Ладно, ты не узнал меня. Но как ты мог не узнать машину старшего следователя следственного управления?! Какой осёл вообще дал тебе звание и право ходить в форме?

Полицейский обескуражен. Он показывает Асгару своё удостоверение и объясняет:

– Меня только что перевели в Тегеран. Клянусь детьми – я не лгу.

– Как долго ты был на этой улице?

– С полудня и до сего часа.

– Не видел, кто-нибудь входил в хосейние или выходил?

– Хосейние? Какая хосейние?

– Черт побери тебя и полицейское управление, сделавшее тебя сержантом!

Взяв за руку полицейского, Асгар отводит его в сторону и потихоньку ему что-то говорит. Потом добавляет громко:

– Когда позвонишь, сразу назад к этой двери. И чтобы комар не пролетел ни внутрь, ни наружу!

Придерживая дубинку, полицейский пускается бегом. А мне становится страшно.

– Не хочешь объяснить, что случилось? – спрашиваю я.

– Ты вся дрожишь. Давай сядем в машину.

В машине Асгар включает печку и говорит:

– Прошу тебя, перескажи мне разговор с Пэжманом слово в слово.

Звук рации заставляет меня вздрогнуть.

– Я Центр, я Центр. Вызываю Орла.

– Я Центр, я Центр…

Асгар берёт микрофон и ворчит:

– Наконец-то пришла очередь Орла… – Потом он говорит в микрофон:

– Центр, я слушаю. Орёл на связи.

– Здравствуйте, Орёл, зарегистрировано сообщение об убийстве. Как поняли?

Асгар поворачивается ко мне и прикрывает микрофон ладонью:

– Прости, но мне запрещено говорить при посторонних.

Я захлопываю дверцу и прислоняюсь к машине, прикладываю руку к груди. Сердце закололо, и горло болит. Спокойная поза вернувшегося сержанта поражает меня. И взгляд его ровный. Асгар выходит из машины с глазами, налитыми кровью. Уверенная, что произошла трагедия, я взрываюсь:

– С Кейханом беда?! Он ранен? Скажи мне правду!

– Ты точно видела, как этот парень, Хушанг, сел на мотоцикл и бежал отсюда?

– Если ты имеешь в виду Салмана, то да. Я не слепая. Он прятался вон за тем большим деревом.

Асгар подносит ко рту микрофон и отходит в сторону. Говоря что-то, он держит руку в кармане брюк. А раньше я не видела, чтобы он держал руки в карманах. Но сейчас он потерял свою обычную надменно-выпрямленную осанку. Ослабив узел галстука, он стоит рядом со мной и говорит:

– Кейхан – удивительный тупица! Я ему сотню раз повторял: не водись с этим парнем.

Я уже не владею собой и не могу сдержать рыданий.

– Я не знаю, что здесь происходит, – говорю я, – но ты не имеешь права оскорблять Кейхана. Почему всех собак вешают именно на него?!

Асгар решил ответить мне притчей:

– Был китайский мудрец, который за один юань читал молитву о ниспослании дождя. Его ученик запомнил заклинания и открыл свою лавочку, причём читал молитву о дожде за пол-юаня. Люди ушли от него довольные, но скоро прибежали в панике. Говорят, дождь так хлынул, что деревню их снесло потоком. А молодой чародей бьёт себя по лбу и говорит, что, к сожалению, молитву о прекращении дождя он не выучил. Нахид, ну почему мы никогда не досиживаем до конца урока?