Я нервно одеваюсь. Ещё совсем темно. Хотелось бы ещё поспать. Через цветное стекло зала я вижу, как Асгар машет мне рукой на прощание. Хотя я вижу только его тень, но я уверена, что он тает от удовольствия. Когда он сказал мне, я вначале не поверила. Оказывается, Хоршид серьёзно воспринял мои слова и на собственной машине приехал за мной, чтобы отвезти меня на место своей работы. Как гласит поговорка, думаем так, получается иначе. Я ждала сына, а приехал его отец!

Уже во дворе дома я слышу, как снаружи урчит мотором машина. Открываю ворота и вижу Хоршида: он стоит, как-то косо наклонившись, словно хочет скорее двинуться в путь. На плечи он набросил чёрный пиджак. Мне надо сделать любезное лицо. Сажусь в машину и опускаю стекло: дует холодный ветер, но не студёный. Это очень приятная осень. Так, чтобы Хоршид не видел, я кончиками пальцев раздвигаю бортики рубашки между второй и третьей пуговицами. И ветерок щекочет моё тело.

Я продолжаю парить в небесах. Пэжман – это тот, кого я искала целую вечность. Он дал мне слово, и сегодня я могу спокойно получать удовольствие от осмотра исторических памятников и традиционных религиозных строений. Жизнь сняла завесу со своей прекрасной стороны и опьянила меня. Я начала работу по указаниям Пэжмана, а Асгару не сказала об этом ни словечка. Я слышала, что в Иране отношения между людьми теперь в высшей степени странные, однако нужно было испытать это на себе, чтобы поверить в это.

Мы приезжаем быстрее, чем я думала. Выхожу из машины и надеваю куртку. Огибаю машину и перехожу через бетонный мостик. Хоршид говорит:

– Нам вот в эту дверь.

Произнеся «Бисмилля», он поворачивает ключ в замке. Дверь открывается с сухим звуком. Несколько раз оглянувшись, он торопливо входит внутрь. Я закрываю дверь. Передо мной раскинулся очень большой двор с прямоугольным бассейном посередине. Поверхность двора неровная: есть подъёмы и провалы. Вокруг, по периметру, видны входы в комнаты. Великолепное здание, расположенное с северной стороны от бассейна, должно иметь возраст не менее столетия. Я провожу рукой по стволу одного из древних деревьев, растущих рядами по обеим сторонами бассейна. Моё знание деревьев – образцовое в кавычках. Я не отличу даже грецкий орех от чинары. Приехав в Америку, я поняла объективный уровень моих познаний в ботанике. Некоторые из моих одноклассниц знали больше ста видов различных цветов и деревьев.

Хоршид закатывает рукава рубашки и даёт мне подержать свои наручные часы «Вестерн» и перстень с бирюзой. В этот перстень влезут два моих пальца.

Хоршид насухо вытирает руки и лицо платком синего цвета, надевает шерстяные чулки и подтягивает задники своих гиве[23]. Выпрямившись, говорит:

– Если общественный работник не приходит на работу затемно, – день не будет удачным.

– Это неплохо, – отвечаю я. – Такое утро у меня – впервые в жизни. Здесь тишина удивительная.

– Как далеко вы продвинулись в деле вашего отца? Инициировали пересмотр?

Я не ожидала, что убийство моего отца будет важным для Хоршида.

– Ещё недавно не было никакой надежды, – отвечаю я, – но вчера у меня была встреча, которая меня очень ободрила.

– Встреча была с надёжным человеком? Будьте очень внимательны. Времена плохие настали.

– Я этому человеку верю.

– Асгар-ага – государственный служащий. Ему кое-что делать не с руки. Но я знаю пару-тройку нужных людей. Когда вам это понадобится, известите меня, – надеюсь, мы вовремя подключимся.

– Мерси. Благодарю, что вы думаете обо мне. В душе моей светло: с помощью того господина, похоже, достигну цели.

Хоршид становится под строительными лесами у главного здания хосейние. Я подхожу к нему. Он указывает на горлиц, сидящих на лесах:

– Это ещё более ранние пташки, чем мы.

Солнце взошло. Пение птиц набирает силу. Хоршид продолжает:

– Видите верхний портик хосейние? Я работаю с надписями, расположенными на нём.

Я приставляю левую руку козырьком к глазам, но на буквы падают солнечные лучи и мешают прочесть их. Он подсказывает:

– Это сура «Солнце».

– Почерком «сольс»[24]?

– С элементами как сольса, так и насталика.

Миновав леса, я вхожу на крыльцо.

– Вначале здесь был шатёр, «такия», – объясняет Хоршид. – В Тегеране в своё время имелось сорок пять таких шатров. Потом началось благотворительное строительство, и на этом месте построили хосейние.

– «Такия» – это большой шатёр, в котором устраивали траурные церемонии, правильно?

– Браво! Разумеется, в них были и помосты для чтения драм и тазийе[25]. Эта хосейние – так мы её определяем – с одним крыльцом и тремя входами.

– Каков возраст этого здания?

– Написано вот тут же, на крыльце. Посмотрите, какие тут изразцы.

Я притрагиваюсь к гладким шлифованным изразцам. Хоршид продолжает:

– У нас есть находки очень редких полированных изразцов металлического цвета. Из мест неподалёку от Тегерана – из района мечети, посвящённой пророку Яхъе[26], найдены на раскопках в селе Кохнегель возле Верамина.

– Из чего эти изразцы?

– Из обожжённого алебастра или из кирпичной глины, их называют закалёнными.

Когда я вижу эти изразцы и ту искусность, с которой была построена хосейние, сонливость слетает с меня, сменяясь приливом вдохновения.

– С вашего разрешения, я поднимусь на леса, – говорит Хоршид. – Вы можете спокойно осмотреть всю хосейние. Когда утомитесь, скажите мне, я вас сам отвезу домой.

– Мерси, и фотографировать можно?

– Полностью на ваше усмотрение.

Я присаживаюсь у бортика бассейна и тыльной стороной ладони отгоняю холодную воду. В ней просыпаются рыбки и шевелят хвостами. Бассейн весь потрескался и нуждается в ремонте. Поднятая мной волна доходит до фонтана, украшенного семью ушами и двумя ртами. Рука заледенела.

Хорошо, что я купила билет с открытой датой возвращения. Как минимум две недели мне ещё надо здесь пробыть. Я шагаю вокруг бассейна и думаю об обещаниях, которые мне дал Пэжман. Вдруг под ногой образуется пустота, и я проваливаюсь туда по щиколотку. Опять оживает боль в этой ноге: все беды валятся именно на левую! Я сажусь на корточки и гляжу на разверзшийся в земле провал. Зачем здесь валяется белый камень, тоже потрескавшийся?! Ну и глупа же я! Я торопливо выпрямляюсь и отхожу назад. Как это понимать? Вокруг всего бассейна – могилы? Время обесцветило и сделало нечитаемыми надписи на надгробьях. На некоторых камнях нет надписей, но различимы изображения старинных ружей со стволами раструбом, всадников, револьверов для нескольких выстрелов. Эти рисунки не могут не иметь связи с занятиями похороненных здесь. Я встаю на колени и ощупываю одно из надгробий. Меня зовёт Хоршид. Придётся отвлечься и пойти к нему. Повесив фотоаппарат на плечо, иду к крыльцу. Там горит походная керосинка и приготовлена скатерть для чая. Хоршид говорит:

– Вы так изнервничались в эти дни, что мы должны вас почаще приглашать в гости.

С большого пальца его правой руки капает кровь. Он бинтует руку материей и говорит:

– Рабочий человек тоже чаёвничает.

Пол крыльца – цементно-мозаичный, половина его закрыта ковром. Хорошо, что я надела хлопчатобумажные носки. Хоршид покрывает тканью жестяной бачок для керосина и приглашает меня присесть.

– Эти могилы пустые, – говорит он.

– В детстве меня завораживали кладбища, – признаюсь я. – Когда стала студенткой, поняла, что камни надгробий – ценные исторические документы. И вот несколько дней назад я была на кладбище, там на щите я увидела надпись, смысл которой в победе над могилой: воскресение из мёртвых.

Хоршид смотрит на меня непонимающе. А я и сама не знаю, зачем говорю ему это.

– Но, если вернуться к здешним могилам, – продолжаю я, – почему вы не восстановите это надгробия?

– На это нужны средства, а где их взять?

– Получите у государства.

– Много лет мы хотели восстановить надписи на портике хосейние, но не получили ничего, кроме пустых пожеланий успеха. Тем не менее мы делаем эту работу. Пока у меня есть силы и руки не дрожат – даже без государства работу в хосейние доведу до конца.

Я показываю на южную часть хосейние и спрашиваю:

– Там подвал?

– Там «сардаб»: подвальный склеп или морг. В старые времена в нём хранили тела умерших, которые везли на дальние расстояния. Здесь делали остановку на пути в Кум или к гробницам в Кербеле, Наджафе, Багдаде. А позади хосейние был караван-сарай.

У чая необычный вкус. Хоршид объясняет:

– Я добавил кардамона. Старикам нужно и горячительное.

Перемена закончилась, пора на урок. На улице потеплело. Я отрываю себя от двора и перемещаюсь на крыльцо. На северной стене две надписи взяты на медальоны. Бумажной салфеткой я стираю скопившиеся на них пыль и прах – читается ещё хуже. На полу лежит тряпка. Беру её и протираю надписи. Одна из них на фарси, другая на арабском. Этот почерк я не могу разобрать и думаю, что, если бы здесь был профессор Бэрк, я бы опозорилась.

В первые годы моего студенчества профессор Бэрк заставлял нас сдавать работы на английском и на одном из восточных языков, причём студенты-первокурсники болтали, что он якобы хочет с помощью наших работ получить научное звание и попрактиковаться в языке. Однажды эти разговоры услышал его ассистент и ответил, что Бэрк в совершенстве знает пять языков и что он уже имеет степень полного профессора. Вы, мол, лучше бы о себе подумали. Я тоже говорила, что профессор, который даёт студентам настоящую работу с первого же курса, на стадии получения степени лиценциата, – ценнее, чем любой материал, который ты ему сдашь.

Надписи окружены выступающей лепкой. Фраза на фарси частично стёрлась и стала нечитаемой:

«По указанию высокочтимого Керманшахи… на пути в… Его высочество Абу Абдаллах аль-Хусейн (мир ему)… строилось… с первого числа мохаррама[27] до… любым наилучшим возможным способом… сафара… лунной хиджры… Слуга аль-Хусейна…»

Выше этой надписи в стене вырезан силуэт большой пятерни. Я вкладываю внутрь мою ладонь: она там теряется. Бумажной салфеткой протираю складки ладони на стене: проявляется потускневший красный цвет. И я вспоминаю кровавую ладонь той женщины, о которой никто не знает, мертва она или жива, но след её руки остался.

К счастью, арабская надпись сохранилась целиком, и, если однажды захотят восстановить фразу на фарси, это будет сделать нетрудно. Я открываю серповидную – в форме полумесяца – деревянную дверь хосейние. Приятный запах заставляет трепетать мои ноздри.

Доктор Шабих попросил: «Расскажи об обычаях веры».

Я ответила: «Религиозных обычаев и обрядов очень много. Вы хотите узнать что-то определённое?»

Он сказал: «Шабих был в Хайдарабаде[28]. На день Ашуры пошёл в хосейние Ках-Алам. Шабих не понимал, почему столько траура».

Я сказала: «На вечер траура по имаму Хусейну (мир ему) мы с тётей пошли в хосейние. Женское собрание было на втором этаже. Скорбящие входили в хосейние, держа в руках свечи и в знак траура ударяя себя по голове. Стенающими голосами произносили: “Вечеря Ашуры – в сердцах наших скорбь”».

Доктор Шабих сказал: «Вечеря Ашуры?! Вечеря Христа; Христос стал жертвой».

Я сказала: «Имам и его сторонники тоже принесли себя в жертву ради наставления народа. В прошлом году Рождество Христово совпало с Ашурой. Вы не помните? Я говорю о двадцатых числах декабря».

Доктор Шабих спросил: «Это было в Иране?»

Я ответила: «Нет, но имам обращался ко всему человечеству. Ко всем свободным людям земли».

Видимо, Хоршид меня звал. Я иду к строительным лесам, и он говорит мне:

– Кажется, звонили?!

Напрягаю слух и отвечаю:

– Да, но звонок идёт оттуда, от южных ворот. Я открою?

– Оставайтесь здесь, я сам открою. Кто бы это мог звонить? Причём в бывшие ворота для верблюдов!

Незваным гостем оказался Кейхан. В руках его мешок, осанка горделивая. С ним вместе юноша, который немного прихрамывает. Если бы я сказала, что не обрадовалась Кейхану, я бы соврала. Сегодня – мой день. Кейхан здоровается, опустив глаза, и прячет взгляд, но краску волнения не скроешь. Я с теплотой спрашиваю, как его дела, а Хоршид говорит с горечью:

– Ты, наконец, сподобился принести обед – не в ту дверь, но это пустяки… А ты ещё и гостя привёл?!

Хоршид весь напрягся – от этого и мне становится тревожно. Кейхан оправдывается:

– Кейван не сказал, в какую дверь звонить – в чём же моя вина? Салман – мой хороший друг, от него нет секретов.

– Господин Пирния, – говорю я, – не будьте так суровы. Всё это из-за Кейвана. Его вы должны за ухо отодрать.

Салман оглаживает свои волосы и говорит:

– Здравствуйте, учитель, Бог в помощь.

Руки Салмана – изящные, безволосые, ухоженные. Его голубые глаза безостановочно ходят туда-сюда. При этом он то и дело взглядывает на фотоаппарат, лежащий на ковре. Хоршид стоит кособоко и косыми движениями отряхивает руки, Салман говорит:

– Я должен был хлеба принести для обеда. Сбегаю, с вашего разрешения.

Кейхан машет ему рукой на прощанье и смущённо подходит к ковру. Снимает свои парусиновые туфли и садится как бы под руку отца. Кофейного цвета волосы Кейхана разделены на прямой пробор, глаза – медового оттенка, чего я раньше не замечала. Хоршид принюхивается к еде и говорит:

– Хадж-ханум – моя жена – очень постаралась. Только для вас всё это великолепие соорудила. Госпожа специалист, иншалла, надеюсь, вы любите мясной суп?

– Очень люблю.

– Прошу вас! Приятного аппетита. А некоторые, если на обед мясной суп, разбегаются как саранча или муравьи от огня.

Кейхан макает в суп кусочек хлеба сангяк[29] и говорит:

– Дорогой отец, не кажется ли вам, что унижать сына при посторонних – не совсем правильно?

– Я только ради специалиста и пустил тебя за этот стол, – отвечает Хоршид. – Она за тебя походатайствовала. Ты очень неразумно поступил, что притащил этого прилепившегося к тебе. Зачем?! Ты уже взрослый, когда же ты это поймёшь?! Может, я здесь отрезанные головы прячу. Я столько раз вслух молил, чтобы никто ничего не знал об этой моей работе!

Кейхан чуть не подавился супом.

– Но Салман – не чужой. Я ему больше доверяю, чем себе самому.

Хоршид раздавливает дольку лука в эмалированной миске и восклицает:

– Опять сказал «Салман». Но ведь его зовут Хушанг!

– Он поменял имя, взял псевдоним.

– Ну что ещё сказать? Нахид-ханум мне как дочь, а сын понять не хочет! Завтра приведёт кого-то под именем «прекрасной пери»: тоже имя поменяет, дабы проникнуть в дом.

У Кейхана дрожат губы.

– Клянусь тебе, Салман надёжен. Вчера он был со мной: писали лозунги. Пришлось бежать, он упал: ты видел, что он хромает?

Я не могу молчать:

– Господин Пирния, я не хочу вмешиваться, но Кейхан, по-моему – самостоятельный мужчина. Борется с режимом во имя утверждения нового строя.

Хоршид, раздавливая в той же миске мясо и горох, отвечает:

– Я Бога просил, чтобы Он мне дал достаточно жизни увидеть вот их, новую власть. Может, я не доживу, но живите вы. Иншалла – увидите.

Мне не хочется, чтобы что-то портило красоту этого дня, и я говорю:

– Вам не идёт пессимизм.

– Ну что же, сейчас всё действительно похоже на цветущий луг, но дайте им победить и войти в силу! Они начнут делить добычу, тогда и сами разделятся на честных и подлецов.

– Это сейчас-то цветущий луг?! – Кейхан всплёскивает руками. – Стоять под пулями – это, по вашему, плёвое дело?!

Хоршид прекращает есть и закатывает рукава. И читает стихи:

Кейхан тоже встаёт из-за стола, и Хоршид замечает:

– Время намаза, видимо.

– Отец, вы ошибаетесь.

– Я просто процитировал, а дальше тебе решать.

– Отец, если у вас нет для меня дел, то я пойду.

– Отвези домой Нахид-ханум. Только, пожалуйста, дождись, пока она зайдёт в ворота. Потом пригони машину и иди по своим делам.

– Хорошо, отец.

От предложения Хоршида я не в восторге, хотя нельзя сказать, что оно мне не понравилось.

– Я сама доберусь, – отвечаю я.

– Нет, пусть он выполнит свою обязанность.

Хоршид провожает нас до выхода из хосейние и говорит мне:

– Когда бы вы ни захотели приехать, для вас хосейние открыта. Я к вашим услугам.

Вождение Кейхана потрясающе неумело. Солнце наискось бьёт ему в глаза, и я опускаю козырёк перед водительским сиденьем. Он от этого теряется и замечает:

– Ты так заботлива…

– Уважаемый Кейхан, а куда ты пропал? Я ждала, что ты придёшь с букетом и спросишь, как мои дела…

Кейхан резко выворачивает руль и жмёт на тормоз. Другие водители сигналят и взмахивают руками. Кейхан хочет открыть дверцу, но я спрашиваю:

– Ты бежишь от меня?

– Если я скажу, что не только каждый день, но каждый час и каждую минуту помнил о тебе, – я не солгу. Но я не знал, я имею в виду…

Итак, начался разговор определённого типа. Специализация Кейхана – застигать людей врасплох.

– У тебя ко мне появилась симпатия, – говорю я, – хотя мы виделись два-три раза, причём ты совершенно на меня не смотрел.

– Я тебя хорошо рассмотрел.

– Когда?!

– В тот вечер, когда Асгар-ага тебя привёз. Я вас видел сквозь циновку.

– И всё?!

– Но ты в тот вечер не должна была так со мной поступать.

– Как поступать?!

– Ты помнишь тот вечер у нас в доме? Впервые кто-то встал за меня грудью, поддержал меня. И вот я…

Возможно ли, чтобы две-три фразы, которые я произнесла в тот вечер, так вскружили ему голову? Сегодняшнему красивому дню не хватало лишь безумно влюблённого; и таковой нашёлся.

– А почему ты сейчас на меня не смотришь? – спрашиваю я.

Он тянется к заднему сиденью и берёт кожаный портфель. Достав из него книгу, листает её. Находит страницу с загнутым уголком и говорит:

– Хотя дело не сводится к этим словам, но в них всё-таки есть ответ.

Я беру книгу и вслух читаю отмеченный второй абзац:

– «Сказал: однажды я двинулся в путь. Пришёл к реке. На берегу увидел дворец с садом. Совершил омовение в реке. Когда закончил с этим, глаза мои поднялись к дворцовой крыше. На крепостной стене стояла девушка несравненной красы. Я решил её испытать и спросил: “О дева, кого ты видишь?” – Она ответила: “О Иона-странник, когда ты появился вдали, я подумала, что ты безумец. Когда ты подошёл ближе, подумала, что ты мудрец. Когда подошёл ещё ближе, подумала, что ты мистик”. – Я спросил: “Почему ты так думала?” – Ответила: “Был бы ты безумец – не стал бы обмываться; был бы мудрецом – не стал бы смотреть на чужую девушку; а был бы мистиком – не остановил бы взгляд на том, что ниже Бога”».

Этот красивый рассказ оживляет в моей душе вопросы, на которые у меня нет ответов. И я говорю:

– Почему мистики не заключают мир с мудростью, но всегда отдают предпочтение изумлению перед знанием?

– Не хочу тебя обидеть, – отвечает Кейхан, – но, как и мой отец, ты любишь менять тему разговора.

– Не нужно недооценивать твоего отца: он настоящий умелец в своём искусстве.

– Я знаю. Но он не чувствует время. Сегодня надо быть с народом, а он заперся в хосейние.

– Я тоже не хочу тебя обидеть, – говорю я, – но сегодня, когда ты был в хосейние, ты даже одним глазком не взглянул на работу своего отца. Почему же ты считаешь его работу бесполезной?

– Ну, я с вами двумя спорить не собираюсь.

– А придётся поспорить – конечно, если ты меня ещё раз захочешь увидеть.