Такси сворачивает на тихую улицу и останавливается у дома номер семь. Внешний вид здания – стильный; оно не похоже на ресторан. Когда все пути передо мной закрылись, я позвонила Пэжману. Он сам дал мне свой телефон и сказал, что я могу рассчитывать на него, если столкнусь с трудностями. «Не стесняйтесь, – говорил он, – обязательно позвоните».

Он обрадовался моему звонку. Задал лишь пару вопросов о семье и о том, где я живу, и пригласил на обед. И вот я осторожным движением открываю железную дверь и прохожу под арочным сводом. Есть и вторая дверь, из матового стекла. Её отворяет мне тучный молодой человек: по дородности он не уступит американским неграм. В первые дни в Америке, увидев чернокожего, я пряталась за маминой спиной. Потребовалось время, чтобы я поняла: эти свирепые на вид люди с красными глазами – безопасны, они только смеются громко.

Запах трубочного табака, одеколона, приглушённый красноватый и оранжевый свет успокаивают. Кокетливо покачиваясь, в мою сторону направляется толстая женщина, под чьим весом прогибаются высокие каблуки. Неужели это Шахла?! Именно так. Она завила свои волосы воронова крыла и вдела в уши большие кольцеобразные серьги. Тепло её помады обжигает мою щёку.

– Шахла! Это ты?! Что ты здесь делаешь?

Она сжимает меня в объятиях и говорит:

– Ты в неплохой форме, только слегка худенькая.

– Шахла, пощади!

– Помолчи, я тебя рассматриваю. Цвет волос твоих соответствует замшевому пиджаку. Я обожаю кофейный цвет.

Следом за Шахлой появляется Пэжман, но, с какой бы стороны он ни тянулся, везде путь ему преграждает гора мяса.

– Здравствуйте, попутчик, – говорю я, и он, склонив голову набок, отвечает:

– Здравствуйте, дорогая моя. Добро пожаловать на родину. Вы оказали нам честь.

Официант отодвинул стеклянное кресло и ждёт, пока я сяду. Треугольный столик покоится на ножках из чёрного камня. В поверхности стола искусно сделаны специальные углубления для ложки, ножа, вилки, бокала… Пэжман начал отпускать усы и бородку. Он говорит:

– Наконец-то за этим столом сидит знаток искусства, который не даст пропасть втуне усилиям мастера, изготовившего этот стол.

Зал безлюден, уютен, чист. Пэжман поднимает бокал и говорит:

– Начнём с апельсинового сока – таков наш обычай.

Дизайн стены ресторана напоминает ступеньки лестницы; к ней прикреплены фотографии ахеменидских[20] солдат с цветками лилии в руках. На стол падает тень, и я замечаю за стеклом кабину лифта, плавно поднимающуюся вверх. Ресторан имеет кругообразную форму, и по стенам его видны несколько жилых этажей. Пэжман объясняет:

– Это место семейного отдыха. И есть, где остановиться.

Подсветка зелёная, синяя, оранжевая; в центре стола вращается блюдо, кушанья на котором заставляют бурчать мой пустой желудок.

– Если бы я вам не позвонила, – говорю я, – вы не сочли бы нужным сами это сделать.

– Клянусь Богом, я о тебе постоянно помнила, – говорит Шахла. – Доктор закрутился в делах.

– Слово сказано, зачем мне спорить? – говорит Пэжман. – Видите ли, Нахид, мы так были заняты, что действительно обо всём на свете забыли. Но вы правы, и я извиняюсь.

Официант подаёт Пэжману листок на фарфоровой тарелочке, тот читает и говорит:

– Морад, принеси телефон на стол. Здесь чужих нет.

Морад приносит аппарат красного цвета и вставляет вилку в розетку под столом. Это для меня удобный случай пооткровенничать с Шахлой, у которой я спрашиваю:

– Ты так и не сказала: что ты здесь делаешь? Я думала, у тебя отдельная жизнь…

– Как видишь, в данный момент я здесь, – говорит она, играя глазами. – И вполне благоденствую.

– Прах на мою голову, разве ты не замужем?

– Я была замужем, – говорит она кокетливо, – но теперь в разводе.

– Ты шутишь?

– И не думаю. Это был человек недостойный.

– И ты бросила мужа, а также все сбережения и имущество?

– Глупышка, я развелась с человеком, но не с собственностью. Я имею долевые права.

Я заставляю себя не осуждать Шахлу, но это у меня плохо получается. Почему мы, женщины – по крайней мере, некоторые женщины, – так относимся к жизни и к мужчинам? Ведь мы сами сажаем их на себя верхом – а потом они отказываются слезть. Взять Кейхана. Я предложила пойти в университет, но разве он не должен был потом прийти и пожалеть девушку, чужую в этом городе, которая попала в трудный переплёт? Как говорит мама, «все они из одной мешковины».

Шахла сжимает мою руку.

– Поверишь ли, Нахид: док творит чудеса. Не суди его по росту и внешности! Он кончиком пера горы двигает. Вот сейчас, какое у тебя к нему дело?

– А каков основной род его занятий?

Она берёт меня за щёку и замечает:

– Под кожей у тебя ни грамма плоти. Не глупи! Не задавай неудобных вопросов. Конь осёдлан – надо садиться. Прыгай в седло и скачи.

Я медленно возражаю:

– Но я должна знать, кто мой собеседник.

– Когда нужен помощник в трудностях, не спрашивают, насколько он отвечает эталону настоящего мужчины. Любой ценой добиваются своего.

Пэжман кладёт трубку, и Шахла говорит:

– Док, хватит телефонных игр.

Пэжман поднимает руки, показывая, что сдаётся. Потом командует:

– Морад, пока не кончим обед, телефон запрещён. Морад забирает аппарат, и Пэжман говорит:

– Уважаемые дамы, что вы желаете? Кушанья иранские, западные, китайские, индийские, японские. Можете сами потрудиться себя обслужить, а можете, дорогие попутчицы, и заказ сделать. Выбор за вами.

Я указываю на двух солдат с пиками в руках, стоящих у входной двери, и говорю:

– С большим вкусом это сделано. К какой эпохе относятся их одеяния?

– К сасанидской[21], – отвечает Пэжман.

– Однако их щиты – из эпохи Ахеменидов, – говорю я.

– Разумный человек не спорит со специалистом, – отвечает Пэжман. – Я уверен, что всё именно так, как вы сказали.

Шахла делает заказ, который Морад неторопливо записывает, еле заметно улыбаясь. Улыбнуться есть чему: дополнительное сливочное масло и сумах[22] не сходят с карандаша. Возле каждого из семи-восьми столиков, за которыми сидят посетители, стоит официант, держа руку на груди. Все официанты – в одинаковой униформе, к которой прикреплены таблички с именем и фамилией, написанными красивым шрифтом.

– Я сегодня возьму пример с Шахлы, – объявляю я. – Как и она, хочу шашлык.

Пэжман указательным пальцем касается губ и замечает:

– В этом пункте с Шахлой не сравнится целое уважаемое семейство Рузэ.

Та возвышает голос:

– Морад, перемена блюд запрещена!

Пэжман обеими ладонями закрывает лицо, потом говорит:

– Шахла, Шахла, во имя Аллаха, прояви обходительность. Меня здесь уважают. Не буду же я перед двумя милыми дамами выказывать мою змеиную сторону?

Пэжман снимает свой чёрный пиджак с золотистыми пуговицами, расстёгивает галстук-бабочку. С открытой шеей ему неуютно, и он, поколебавшись, закрывает грудь полотняной синей салфеткой. Морад несёт на одной руке – от кисти до локтя – несколько фарфоровых тарелок. Пэжман поясняет:

– Когда заказан шашлык с рисом, гарсоны подают еду традиционным способом. Итак, Нахид-ханум, как протекает жизнь в отечестве?

– И-и… Неплохо.

– Неужели ещё переживаете из-за происшествия того утра?

Я тренировалась контролировать себя и не терять головы от каждого неожиданного слова. Такой урок был мне преподан за эти несколько дней, прожитых в Тегеране.

– Вы тоже слышали об этом? – спрашиваю я. – Тегеран, поистине, маленький город!

Пэжман кладёт на стол свои серебряные нож и вилку. Морад тут же их забирает и приносит новые. Затем он стоит в двух метрах, рука у груди.

– Я навёл справки о вас и вашем уважаемом семействе, – говорит Пэжман. – Извините, но это было необходимо. Ваша семья – авторитетна и респектабельна.

– Это ваше право, – отвечаю я, – но я говорила по телефону, что не жду от вас многого. Как бы мне выразиться? Я столкнулась с трудностями, и если вы подскажете мне выход, я буду благодарна.

Шахла ни при каких обстоятельствах не прекращает есть. Пэжман говорит:

– Видите ли, Нахид, каждый, кто бывает приглашён в «Замок Венеры», становится членом семьи. В этом месте не задают неудобных вопросов. И всё же перед тем, как сделать любой шаг, я должен кое-что у вас спросить. Поэтому будьте терпеливы.

Я опускаю обратно в тарелку ложку с рисом и вытираю рот бумажной салфеткой.

– Так не годится, – говорит Пэжман. – Мы как двое друзей можем и кушать, и разговаривать.

– А я тут типа никто, да? – говорит Шахла с полным ртом.

– Разве можно тебя не заметить? – ухмыляется Пэжман. – Никак нельзя.

Он говорит «кушать и разговаривать», однако сам не ест, только режет мясо на кусочки.

– Прошу, расскажи мне о мечети аль-Гадир и о книжном магазине Мофида, – говорит Пэжман. – Какая бы ни была ситуация.

Услышав о книжном магазине, я чувствую тоску. Уже много лет – что бы я ни делала и где бы ни была – имя господина Мофида постоянно преследует меня. Вкратце я говорю Пэжману то, что следует сказать, и он восклицает:

– Я соболезную! Мне действительно очень жаль. Прошу поверить моему сочувствию.

– Спасибо, – я начинаю всхлипывать.

Шахла тоже сочувствует мне:

– Док, а нельзя не задавать таких вопросов? Еда в горле комом встала.

– Разреши мне выполнить мою работу, – отвечает ей Пэжман, потом поворачивается ко мне: – Вы говорите, что приехали в Иран для выяснения обстоятельств гибели отца. Принимаю, но спрашиваю: были ли какие-то ещё соображения?

– Нет. Какие такие соображения?

– Например, приезд был по совету «Конфедерации иранских студентов» или парней из «Исламской ассоциации студентов»?

– Я умоляю: не мучайте меня этими безосновательными предположениями. Я, выходит, бросила маму, учёбу, всю мою жизнь по приказу «Исламской ассоциации»? У меня нет с ними связей. Знаю одного двух-человек на уровне «здравствуй – до свиданья». Я всегда была занята собственной жизнью – и теперь понимаю, что это было ошибкой. Итак, благодарю за всё. И мне лучше уйти.

Шахла хватает меня за ремень сумочки и говорит:

– Док, но ты молодец! Прямо блестяще действуешь! А ведь эта девушка у нас ищет помощи!

Пэжман встаёт и говорит:

– Умоляю вас, присядьте. Я ещё не всё сказал. Ваш уход не решит никаких проблем.

Я сажусь. Шахла спрашивает меня:

– Не хочешь пойти освежиться в туалетную комнату?

– Мерси, я в порядке.

Пэжман продолжает:

– Я допускаю, что полковник Машаех фантазирует. Но дело действительно было непростым. Я прочёл кое-какие материалы, и они мне напомнили знаменитую программу Би-би-си «Панорама», – это был документальный репортаж 1975 года о пытках в иранских тюрьмах. Передача эта бросила тень на шахиншаха.

Моё сердцебиение успокаивается. Мне повезло: он ничего не знает о том, что я побывала в тюрьме. Я говорю:

– Моя личная жизнь… Какое отношение она имеет к полковнику?

– Полковник раздул это дело, чтобы получить звание генерала, – отвечает Пэжман. – Назовём его ослом: если режим падёт, то наградой за это звание может стать смертная казнь.

Пэжман берёт со стола бокал на высокой ножке и командует:

– Морад, перемена блюд.

Шахла хватает свой бокал:

– Не успели поесть, как смена блюд?! Еда в горле комом!

Сняв с груди салфетку, Пэжман бросает её на стол и повторяет:

– Морад, накрой стол заново.

Я воспрянула духом. И протестую:

– Только не это. Разве вы ещё не наелись?

– Мы ещё и не начали обед, – отвечает Пэжман. – Совсем ничего не скушали.

Морад накрывает на стол так же, как и в первый раз. Он столько раз повторял эту работу, что, видимо, может делать её с закрытыми глазами. Шахла успевает переложить для меня шашлык на лепёшку. Я съедаю мясо и говорю:

– Действительно, вкусное: нежное, свежайшее, – великолепное.

– Мамочка, дай и мне кусочек, – говорит Пэжман Шахле.

Морад изо всех сил старается не улыбаться, но не может. А Шахла парирует:

– Твоя мамочка – дедовские традиции.

– Если бы дедовские традиции были столь милы и остроумны, – отвечает Пэжман, – я бы в день сотню раз их ублажал.

– С делом Нахид-ханум ты разделался, настало время для двусмысленных шуток?

– Нахид-ханум отнюдь не без покровителей, – говорит Пэжман. – Её двоюродный брат занимает должность следователя по особо важным делам – убийствам – Тегерана.

– Серьёзно, Нахид?! Ты не говорила.

– Пэжман-хан, – спрашиваю я, – вы знаете господина Навари?

– Более или менее. Достойный и талантливый молодой человек. И знаешь, Шахла, он достиг всего без party. И мне тоже повезло в этой ситуации.

– Так почему бы на него не опереться? – спрашивает меня Шахла. – Соседская утка гусём кажется?

У Пэжмана заранее готов для Шахлы ответ:

– Дело в другом. Проблему Нахид только я могу решить в нужном ключе, но у меня будет одно условие.

Не задумываясь, я говорю:

– Я согласна, каким бы оно ни было.

– Никогда так не говорите. Я сейчас сделаю вид, что не расслышал, но вы никогда не повторяйте.

– Не томи, рассказывай! – говорит Шахла.

Пэжман уже не думает о еде. Он ничего не ест, только позирует как человек, любящий хорошо покушать.

– В делах я привык добиваться идеальных результатов, – говорит он. – У вас есть запрос, у нас есть нужда. Давайте действовать как два цивилизованных человека. Тогда речь не пойдёт о благодеянии.

– Я готова, – отвечаю я, – но какая моя работа может принести пользу вам?

– Сначала вы скажите: в принципе согласны или нет?

– Я уже сказала, что согласна!

Пэжман поворачивается к Мораду:

– Зажги трубку.

Тот даёт Пэжману трубку.

– Итак, согласна. Вы приехали, чтобы наказать убийцу вашего отца, и Пэжман тоже на это согласен. Я вам окажу любую помощь, и мы рогача запалим в стойло.

Некоторые иранские слова я, видимо, забыла, а может быть, никогда их не слышала.

– Как вы это сделаете? – спрашиваю я. – Раскройте секрет. Как вообще вы его найдёте? Я слышала, что его прикрывают высокие власти.

– У правительства не будет проблем с наказанием столь отвязного типа. Сценарий я напишу за одну ночь.

– Пэжман-хан, а могу я узнать, какова ваша основная работа?

– Почему нет? – отвечает он с улыбкой. – Я – один из преданных слуг его шахского величества, коего почитаю венценосным отцом. И имею честь быть обласканным его величеством.

– Но вы так и не назвали ваше условие!

Пэжман берёт две фарфоровые солонки и ставит их перед собой.

– Баш на баш. Однако, условие. Видите ли, в нынешней ситуации культурное наследие нашей страны оказалось под угрозой. То отделение администрации, в котором я служу, имеет задачу сохранить эти сокровища, дабы они не уплыли в руки иностранцев. И вы оказали бы нам большую услугу, если бы смогли распределить эти памятники старины по трём категориям: первая, вторая, третья, с паспортом-обоснованием для каждой.

Услышав этот запрос, я прониклась ещё большим уважением к уму и проницательности Пэжмана.

– Эту работу я должна сделать для шахского правительства? – спрашиваю я.

– Видите ли, – отвечает он с улыбкой, – я – из числа преданных сторонников шаха и горжусь этим. Но речь здесь идёт об особом служении. Главный куратор этого проекта – весьма влиятельный отдел, которым в то же время руководят понимающие люди, решившие не допустить утраты культурного наследия. Как бы выразиться… наша работа включает перемещение культурных ценностей в надёжное место, где они останутся, пока ситуация в стране не нормализуется. Значение этих сокровищ не зависит от языковых, национальных и расовых границ; могу даже сказать, что эти вещи ценнее политических режимов.

– Это очень интересно!

Он вытирает рот и продолжает:

– Кстати, ЮНЕСКО поддерживает эту работу, и их руководство в Париже дало мне все полномочия. Извольте взглянуть.

Он показывает мне письмо на французском, за подписью Генерального директора ЮНЕСКО Амаду-Махтара Мбоу.

– Высший класс. Я без всяких оговорок к вашим услугам. Надеюсь благополучно справиться с работой.

Пэжман сжимает свои небольшие веки, пускает по столу одну из солонок в мою сторону и говорит:

– Не сомневайтесь. Эта работа как раз для вас. Конечно, нет недостатка в желающих с нами сотрудничать, однако мы здесь не верим своему собственному выбору. Я бы так сказал: будьте внимательны и точны и как можно скорее отберите самые ценные вещи – упомянутую уже первую категорию, – чтобы мы могли подготовить их к вывозу.

– Я готова начать прямо сейчас.

Пэжман пускает по столу вторую солонку и говорит:

– Когда мы вступаем на территорию дружбы и взаимопомощи, Пэжман ничего не жалеет. На днях организую повторное задержание и судебное решение по делу убийцы вашего отца; в этом не сомневайтесь.

Любое счастье, которое я испытывала раньше, померкло перед этой минутой.

– Что случилось, док? – восклицает Шахла. – Почему нам вы не показывали такого блеска? А?

– Ревность! Ты меня ревнуешь к моей Нахид?

Из глаз Шахлы текут слёзы. Я вытираю её щёки бумажной салфеткой. Она смеётся и плачет:

– Негодница, ты мне макияж испортила.

– Шахла, ты в порядке? – спрашиваю я.

– Нет, я не в порядке. Меня-то никто серьёзно не воспринимает, даже супруг и дети. Я несчастный человек.

– Я должен тебе забронировать время с доктором, – говорит Пэжман. – Я не шучу. Все мы нуждаемся в психотерапевтах и наставниках.

Доктор Шабих сказал: «Мой помощник говорит, тебе было трудно прийти. Почему?»

«Я нуждалась в поддержке, чтобы решиться на этот визит, – ответила я. – Я была не готова к встрече с психиатром или, как вы сами себя называете, психотерапевтом. У меня нет психологических проблем, – просто я слишком много разговариваю сама с собой».

«Что ж, – сказал доктор, – с этого дня будешь разговаривать со мной».

Я: «Доктор Шабих, вы хорошо говорите на фарси!»

Он ответил: «Папа и мама работали врачами в Иране, персидский языку Шабиха – третий иностранный. Ты для Шабиха – находка».

«А ваши отец и мама, – спросила я, – живут в Америке?»

Он ответил: «Папа с мамой скоро вернутся. Лучше, чем прежде».