Асгар ведёт машину на большой скорости. Шамси в отличном настроении сидит на заднем сиденье с корзиной провизии на коленях. Она сама подготовила всё к этой поездке на кладбище и до тех пор не отставала от Асгара, пока он не согласился. А для меня даже успокоением будет поскорбеть по отцу и деду – после того, что со мной произошло в эти дни. Шамси спрашивает:

– Хадж Исмаил, да помилует его Аллах, имел тут земельные владения?

– Ну да, – отвечает Асгар, – на эти деньги мы и купили павильон на базаре.

– Асгар-ага, десятая часть дохода бедным причитается, – напоминает Шамси. – Не забудь об этом, тогда и не услышишь за спиной ни стонов, ни проклятий.

– Слава Аллаху, – говорит Асгар, – за все эти годы я ни разу не сделал поправку на то, что владелица этой собственности живёт в Америке. И бедным я, Шамси-ханум, отдаю их часть. Квитанции есть, вернёмся домой – отчитаюсь.

Тут мне пора что-то сказать, и я говорю:

– Я должна была уже давно поблагодарить вас за хлопоты, которые вы претерпели и ещё претерпеваете. Всё, что я знаю о собственности и деньгах, – это как их тратить.

Шамси протягивает вперёд миску с фруктами и говорит:

– Асгар-ага, а ты нас как пленниц везёшь?! Сугубо во имя милости Божьей, остановил бы в тихом месте, умыться и дух перевести.

– Я не думал, – Асгар смотрит на Шамси в зеркало, – что вы хотели ноги размять.

– А думать тут не надо, надо спросить. Для того Аллах и языки нам дал.

От вкуса спелой айвы у меня во рту появилась оскомина. Шамси ещё дома аккуратно нарезала фрукты. Асгар одним глазом смотрит на дорогу, другим – на устройство связи, которое сегодня, слава Аллаху, не очень мешает. Чем дальше мы отъезжаем от города, тем голос «Центра» звучит тише и с большими помехами. Кейхан так и не появился. Я ждала, что после моего освобождения из тюрьмы он придёт повидаться или хотя бы позвонит. Но нет – и это меня повергает в недоумение.

Мы въехали в ворота кладбища. Оно полностью изменилось. Хотя время послеполуденное, а день будний, народу много. Молодые люди в белых нарукавных повязках дают какие-то пояснения посетителям кладбища. Автомобиль прыгает на неровности дороги, и проволока от корзины с цветами впивается мне в колено. Я нащупываю её острый конец. По всему телу пошли мурашки, хорошо ещё, что джинсы не порвались. Моё «ах» Асгар или не расслышал, или притворился глухим. Он сбавляет скорость и говорит:

– Не надо было заезжать с главного входа!

– Я знак оставила, – говорит Шамси. – На сосне значок сделала.

Асгар указывает правой рукой на ряды сосен, растущих по обеим сторонам аллеи, и замечает:

– Видишь, Нахид? Зря соседи говорят, что Шамси-ханум бестолковая.

Асгар все свои острые намёки и шутки произносит ровным спокойным голосом. Так что Шамси лишь по моему смеху понимает, где его остроты. Она левой рукой сильно бьёт его по плечу и заявляет:

– Та сосна, на которой я поставила знак, не похожа на эти кривые-косые. И на могильный камень хадж Исмаила я распылила голубую краску.

С каждым днём, проведённым в Иране, я всё больше ценю Шамси: в доме хадж Исмаила она незаменима. Путь нам перекрывает машина скорой помощи, не просто обшарпанная, но с крупными и мелкими пробоинами в корпусе. Задняя дверь её открывается, и к ней устремляется народ. Вытаскивают из скорой и несут на руках молодого человека. С груди его капает кровь, одна рука свисает. На правой ноге не хватает парусиновой туфли. Шамси стонет от горя и громко причитает, потом вцепляется пятернёй себе в лицо.

– Здесь что, и больница есть? – спрашиваю я.

– Количество убитых растёт, – отвечает Асгар. – Тех, кого поразили пули, везут прямо сюда.

Во мне оживает последний взгляд, который бросила на меня девушка с ягодой инжира в руке. Не знаю, умерла она или выжила.

– Ты хочешь сказать, что этот юноша убит? – спрашиваю я Асгара.

– С давних лет считали, – говорит Шамси, – что армия должна с чужими бороться, а это же свой народ, не вражеское нашествие!

– Никто уже не контролирует ситуацию, – говорит Асгар.

Он крутит руль и прибавляет газу. Я провожаю юношу белой веткой гладиолуса, а Асгар увеличивает громкость своего аппарата.

– Я Центр, я Центр, вызываю Сокола…

– На проспекте Пехлеви зафиксирована кража…

– Повторите, не разобрал…

Я говорю с раздражением:

– Этот Центр, по-моему, Орла не вызывает? Выключи его куда подальше.

– Может быть, возникнет безотлагательное дело. Кому-то может понадобиться помощь…

Но я уже видела положение дел в тюрьме и работу полицейских; этот режим для меня всё менее приемлем.

– Ведь в этом мире нет ничего важнее души человека! – говорю я. – А вы за воров цепляетесь!

Я выхожу из машины и поднимаю воротник плаща. Головной платок, который я взяла у Шамси, жёсткий, и цвет его смехотворный. Она дала мне его, сказав, что никогда не надевала. Асгар идёт вперёд, а Шамси с флягой воды за ним. Она немного прихрамывает, чего я раньше не замечала. В этой части кладбища безлюдно. С тех пор, как я в детстве залезала на кладбище «Замка», я всегда много думала о мёртвых и о похоронах.

Небо нахмурилось, и меж деревьями гуляет ветер. А когда мы выезжали, погода была солнечная. По воздуху летят обёртки от печенья и обрывки газет. Я отдаю Асгару корзину цветов и завязываю платок на горле – ткань его колючая. Ноги мои тяжелеют, и я отстаю от Асгара и Шамси. Они, не заметив этого, удаляются. А мне в душу постепенно проникает страх перед этим местом. После убийства отца и смерти хадж Исмаила я стала бояться кладбищ. И теперь мне вспоминаются все те страшные истории о могилах и мертвецах, которые я когда-либо слышала. Я сую руки в карманы плаща и заставляю себя успокоиться.

Внезапно на моём пути возникает чёрный щит с арабской надписью на нём. Она состоит из нескольких предложений, написанных шрифтом насталик[16]. Я трогаю щит: он гладкий и блестящий. Читаю первую строку и не знаю, адресована ли она мёртвым, живым или тем и другим сразу. Дочитываю надпись до конца и чувствую, что успокоилась. Поднимаю глаза и вижу, что Асгар и Шамси ждут меня чуть поодаль. Ветер стих, и я ускоряю шаг. Стараюсь двигаться с уважением к этим камням – чёрным, белым, пепельным, с прожилками или без. Надгробья – самого разного типа; я пытаюсь увидеть сходство этого кладбища с нью-йоркским и не могу. Там – газон, ласкающий глаз, и одинаковые надгробья, надписи на них можно читать в процессе ходьбы, так как они находятся на вертикальных поверхностях. Но для чтения надписей на этих камнях следует остановиться, помедлить, посмотреть вниз и тогда прочесть письмена на камне, обращённом поверхностью к небу.

Асгар стоит над могилой. Лицо Шамси раскраснелось. И я замечаю, что на её чадре и на пиджаке Асгара нет ни пылинки! И мой собственный плащ чист! Я снимаю очки с дымчатыми стёклами. Асгар расстёгивает пуговицы пиджака, присаживается над могилами, расположенными совсем рядом одна с другой, и кладёт на них два букета. Шамси протирает чёрный камень ладошкой. Потом влажной рукой берёт меня за руку и заставляет сесть. Я совсем не знаю, что мне делать. А она берёт мелкий гравий и бросает его на могильные камни. И говорит:

– Поздоровайся и попроси разрешения быть с ними. Из-под моего платка течёт пот. Шамси говорит:

– Асгар, если ты прочёл «Фатиху»[17], оставь нас.

Асгар отходит. Шамси, наклонившись ко мне, говорит:

– Поцелуй могилу твоего отца. Покойный ждёт. Читай «Фатиху».

Язык не слушается меня, а голова совсем отяжелела. Я прислоняюсь лбом к холодному камню. Запах мокрого праха и глины околдовывает меня. Лоб мой скользит по надгробию…

…Когда я открываю глаза, я вижу усталое лицо Шамси. Голова моя лежит у неё на коленях. Она говорит:

– Слава Аллаху, она очнулась! Господь очень меня любит и не дал тому случиться. В противном случае Нази до дня Страшного суда меня бы не отпустила!

* * *

Асгар смотрит на меня в зеркало заднего вида и спрашивает:

– Нахид, тебе лучше?

Опершись рукой о сиденье, я сажусь прямо. Опускаю стекло.

– Не судьба нам была, – говорит Шамси, – посетить моего покойного. Здесь прочту «Фатиху» за него.

Машина разворачивается. Я говорю:

– Возле могилы отца был щит, который я хотела бы сфотографировать.

– Такие надписи водружают над всеми могилами, – отвечает Асгар.

– Но этот щит был не такой, как другие. Поднялся пыльный вихрь, поэтому вы не видели, как он блестел!

– Девочка ещё не в себе, – говорит Шамси. – Езжай быстрее, Асгар.

– Господь свидетель, я не ошибаюсь, – настаиваю я. – Асгар, останови, я хочу сфотографировать.

– Если на то пошло, – говорит Шамси, – тогда сфотографируй и могилу моего покойного.

– Шамси, – говорит Асгар, – ты особо не напирай, сегодня у нас важный день.

Я достаю портмоне, а из него – фото моего отца. Я столь многое хотела ему сказать… Но впопыхах этого делать нельзя. Откинувшись на сиденье, я закрываю глаза, но вскоре они невольно открываются. Я почувствовала на своём лице тяжёлый взгляд Асгара. Понимаю, что он что-то задумал, а он что-то делает с зеркалом заднего вида.

Доктор Шабих попросил: «Расскажи об убийстве отца».

Я сказала: «Тело отца лежало во дворе, перед бассейном с фонтаном. Мужчины окружили тело кольцом, а женщины плакали и причитали на крыльце. Вдруг хадж Исмаил спустился в подвал, вернулся оттуда с топором и начал рубить ореховое дерево. Я была на крыльце, и кто-то сказал, что у ворот дома стоят Кербелаи и Биби Кешвар. И во двор вошли сначала хадж-ага Лавасани, следом за ним Кербелаи, оба они были в трауре. Биби Кешвар тоже выражала глубочайшую скорбь. Хадж-ага Лавасани отобрал топору хадж Исмаила и заявил: “Всякий, кто потребует плату за кровь сына хадж Исмаила и предъявит иск к Кербелаи, будет иметь дело со мной – потомком Пророка Мухаммада. За всё, совершённое сыном Кербелаи, должен отвечать сам сын Кербелаи”».

Доктор Шабих спросил: «Хадж Исмаил очень любил твоего отца?»

Я ответила: «Его привязанность была ни с чем не сравнима. Конечно, некоторые утверждали, что Парвиз-хан (мой отец) не походил на хадж Исмаила ни внешностью, ни характером, а потому он якобы не был достоин этой любви».

Машина сворачивает на просёлочную дорогу. Я поднимаю стекло и закрываю платком рот от пыли. Асгар тормозит у квадратного бассейна и говорит:

– Вот неплохое место для отдыха.

Открыв дверь машины, я слышу звук колодезного насоса. Вижу, что в бассейне вода тёмная и грязная. К нам подходит старик с посохом, в чёрной короткой курточке и в вязаной шапочке зелёного цвета. Поклонившись, он говорит:

– Подул ветер и принёс запах амбры. Вы осчастливили нас своим посещением, ваше превосходительство! Осветили нашу келью ярчайшим светом.

Из-за босых ног старика высовывает морду полнотелая крупная собака. Она похожа на волка, и, отпрянув, я восклицаю:

– Это ещё кто?!

Глубоко запавшие глаза старика бегают, а собака наполовину высовывает свой большой язык. Асгар говорит:

– Сейед, мы полчасика посидим и поедем.

Сейед кладёт на посох обе руки и предлагает:

– Если хотите отдохнуть как следует, то я мигом забью отборного барашка.

– Вы присядьте на помосте, – говорит Асгар нам с Шамси, – а я пока с Сейедом решу вопрос. Умывальник вон там, за бассейном.

Помост, который упомянул Асгар, находится внутри хижины, сооружённой при помощи ствола и веток дерева и циновки; не знаю, можно ли это назвать хижиной. Шамси вытряхивает пыль из своей чадры возле того помещения, которое Асгар назвал умывальником и стена которого сделана из мешка. Потом она садится на помост, отчаянно под ней заскрипевший. Возвращается Асгар, а вместе с ним и собака. Шамси говорит:

– Тесновато здесь! А собака до чего безобразная…

– Шамси-ханум, почему же собака безобразная? – возражаю я. – Просто немного свирепая на вид.

– Благословен хозяин её, – говорит Шамси.

– Асгар, это домашняя собака? – спрашиваю я. – Как её зовут?

– Я зову её Торги – «Лютая».

– Скажи ей, чтобы она меня оставила в покое. Скажи, что я друг.

Торги смотрит на меня и нюхает воздух. Асгар отвечает:

– Она не любит чужих.

– Что я, собак, что ли, не видела? В Америке видела в тысячу раз получше этой.

Шамси выходит из терпения:

– Да отгони ты её, Асгар, отсюда!

Сейед приносит миску с виноградом «фахри»[18] и говорит:

– Я для винограда сделал холодильник под землёй. Не откажите попробовать.

Шамси отделяет себе крупную ветку и говорит:

– Туба очень любит виноград. Такой виноград и шаху не поставляют.

С крупных ягод капает вода. Виноград и правда такой вкусный, что некоторые ягоды я проглатываю с косточками. Сейед приносит прямоугольный мангал и ставит его у моих ног. Щипцами ворошит красные угли. Я вдыхаю запах дыма и не свожу глаз с волкообразной собаки. Она спряталась за облезлым бортиком бассейна, но иногда высовывает морду. Приходит Сейед с кальяном в руках, и Асгар говорит:

– Шамси-ханум, Сейед специально для вас приготовил кальян.

– И вовсе неуместно, – отвечает Шамси.

От мангала мне становится тепло. Сейед садится на ствол дерева напротив Асгара. Тот затягивается, но после первой же затяжки закашливается. Сейед снимает с мангала закопчённый чайник и наполняет из него разнокалиберные кружки. Чай совсем чёрный. Я беру одну из кружек и вижу, что в ней варенье. Угощаюсь штучкой миндаля в сахаре.

– Шамси-ханум, отведай предложенное, – говорит Асгар. – Сейед лечебное подаёт.

Тот по-прежнему сидит на стволе дерева, и Асгар говорит ему:

– А ты принимай гостей хорошенько, может, сегодня невесту найдёшь.

Сейед, засмеявшись, спрашивает:

– Госпожа чай не любит? Остренького не любит?

Я не могу не рассмеяться. Шамси закутывается в чадру и отвечает:

– Прямо в краску меня вгоняет: вон как смотрит на меня. Бровей сросшихся не видел, что ли? Нечего нам здесь женихаться!

– А посмотри, Шамси, – подначивает Асгар, – какие у него зубы белые! Это тебе не искусственные!

Шамси совсем прячется под чадру и говорит:

– Асгар, во имя праха хадж Исмаила, угомонись. Братец Носрат если узнает – крови не избежать!

Однако, видя, что большинство не на её стороне, Шамси переходит к обороне. А Сейед не сдаётся:

– Я тоже одинок, – говорит он, посмеиваясь. – Дом большой у меня – аж ветер гуляет. Аллах свидетель!

– Чего он так смеётся? – спрашивает Шамси. – Мне прямо нехорошо стало.

– Принимая гостей, нужно смеяться, – отвечает Сейед.

– Не хочет понять, прямо как глухой! – говорит Шамси и хлопает себя по бедру. – Возьму вон палку да отхожу его по рёбрам.

Тогда Сейед поворачивается ко мне:

– Унизили меня, дорогая невеста. А в это время года особого угощения нет у нас. Разве что виноград вот, одобрили вы. А так… бахчу держу, ореховые деревья имею.

– Дом господина Сейеда там, в глубине сада, – поясняет Асгар. – Сыновья в город уехали, он один живёт. Барашков держит.

Асгар говорит это, видимо, для того, чтобы я не смущалась от произнесённого слова «невеста».

– Один только мужчина нашёлся, – говорит Сейед, – кто смог отправить на виселицу убийцу моей дочери.

Старик берёт в кулак горсть земли и продолжает:

– Вот на этой земле обесчестили Махджабин, а потом голову ей разбили камнем.

– Асгар, что это за речи? – восклицаю я. – Что он говорит?

– Несколько лет назад сын одного из землевладельцев напал на его двенадцатилетнюю девочку и убил её, – говорит Асгар. – Супруга его от горя вскоре умерла.

Как всё просто, оказывается! Простота этой осенней хижины, запах дымка из мангала и вкус винограда – всё делается горьким. Шамси подвинула к себе кальян и занялась им. А я смотрю на Сейеда: его большие руки – того же цвета, что и земля, и, кажется, из той же субстанции. На Асгара он смотрит влюблённым взглядом. Асгар сидит, закинув ногу на ногу, его пышные волосы упали на левый глаз.

– Есть у вас фотография дочери? – спрашиваю я Сейеда, но он говорит так, будто не расслышал меня:

– В той же земле и похоронили её. Горе горькое. До тех пор, пока её убийцу не повесили, каждую ночь она ко мне приходила во сне. Говорила, что в плохом она месте. Но сейчас она в хорошем месте. Одета в белое, смеётся, весёлая, в большом саду – такой я её вижу.

– В газетах печатали её фото и историю, – говорит Асгар. – После этого дела большой шум поднялся. Да и я стал знаменит и на несколько ступенек вверх взлетел.

Спазм сжимает моё горло.

– А как мой отец? – спрашиваю я. – Он этого не достоин?

Асгар уставился на высохшую потрескавшуюся землю. Потом говорит:

– Ты ходила к мечети аль-Гадир? Искала улики и свидетелей?

– А я не должна была ходить?!

– Основной свидетель был убит.

– Господин Мофид убит?!

– После того, как телевидение показало след кровавой руки, Мофид исчез. Через несколько дней его труп нашли в пустыне за городом.

– Ты лжёшь!

– Проблема наша в другом. Книжный магазин Мофида власти считают опасным для себя местом. Ты пошла туда и всполошила САВАК[19].

– О чём ты говоришь, Асгар?!

– Полковник Машаех – опытный офицер. Я знаю, что со вчерашнего дня он начал работать в архиве Главного полицейского управления, поднимает там дела.

– Но меня не интересуют процессуальные действия полковника Машаеха!

– Я думаю, что полковник отрабатывает версию о том, будто тебя на Западе выбрали, чтобы ты очернила шаха за границей, – учитывая тот горький опыт, который связан у тебя с этим магазином. Мировое общественное мнение – особенно в Америке и Европе – это то, к чему режим очень чувствителен.

С горьким смехом я отвечаю:

– Я не собиралась поставить твою карьеру под удар.

– Неизвестное всегда полезно озвучить, – говорит Асгар, а я чувствую, как горло моё сжимает та чёрная рука, которая появляется в такие минуты.

– Послушай, что я скажу, – говорит Асгар. – Несколько лет назад в магазине Мофида произошло убийство моего дяди. Недавно во время демонстрации перед тем же магазином была ранена беременная женщина, которая – как некий документ – оставила след кровавой руки на стекле. Эти кадры показали по всему миру, и они вызвали сенсацию.

– А что потом было с этой несчастной женщиной? Она выжила?

– В этом и суть дела. Эта женщина, раненная в область грудной клетки, была доставлена в больницу, но вскоре исчезла, и никто о ней больше не слышал.

– Такое бывает?!

Асгар раздувает огонь внизу кальяна и продолжает:

– Её семья всполошила весь город. Но в больницах и в полиции отвечали, что она не числится. Один Аллах знает, какая беда её постигла. И ты её дело оставь. Мы должны, наоборот, не связывать эти два события в один узел, потому что, если они будут связаны вместе, то мы проиграем.

– Почему?!

– Режим боится, что Запад, который чувствителен к женскому вопросу – тем более, здесь беременная, – пришлёт корреспондентов, и они начнут глубоко копать, и шах будет опозорен. По этой причине нужно поставить крест на всем, что связано с кровавой рукой этой женщины.

Сведения Асгара о деле отца и о лавке Мофида свалились на меня, как снежная лавина. Я в растерянности. Я и предположить не могла, что дело отца настолько запутанно. Если с ним не может справиться опытный следователь, то где уж мне, не знающей даже, с кем бороться.

– Что теперь предпринять? – спрашиваю я.

Асгар бумажной салфеткой обтирает мундштук кальяна и возвращает его Шамси. И говорит:

– Я за эти дни подготовил почву и вижу, что мы можем подать апелляцию, наняв адвоката с солидной репутацией. Добьёмся пересмотра дела.

Что я слышу?! Я думала, что Асгар палец о палец не ударил, а он, оказывается, действовал!

– То есть право обиженного будет восстановлено? – говорю я. – А убийца получит за своё подлое деяние?

– Если ты имеешь в виду смертную казнь или пожизненный срок, то нет.

– Почему?!

– В рамках кассационного процесса мы можем лишь требовать пересмотра дела, настаивая на несправедливости приговора. Но мы не сможем добиться нового расследования. Даже для кассации потребовалось много беготни. Дело считалось полностью закрытым.

– Если мы захотим нового расследования, что будет нужно?

– Нужно будет представить новые улики или новых свидетелей.

– У этого, насколько я понимаю, вероятность нулевая; а максимальным результатом кассации будет несколько лет тюрьмы. Но это не то, для чего я приехала в Иран.

Кивком головы Асгар подтверждает мои слова и говорит:

– Конечно, если шахский режим падёт, тогда, возможно, его казнят; но это будет не из-за убийства дяди. Или если сам этот режим захочет для чего-то найти козлов отпущения, то этот персонаж вполне подойдёт. Но на этом точка. Других вариантов нет.

Ведает Асгар или не ведает, но он меня совсем обескуражил, и вспышка надежды быстро сменилась разочарованием. Сглотнув слюну, я спрашиваю:

– А если сам он признается в убийстве, тогда что?

– Ему взять на себя убийство – это невозможно.

Табак в кальяне превратился в пепел. Шамси гасит последние угольки, и вокруг распространяется запах золы. Этот запах гораздо хуже, чем от затушенной сигареты: в нём словно бы спрессовалось залежалое и давно ушедшее. Асгар говорит:

– Пора ехать. Годрату далеко добираться до дома, а у него жена и ребёнок.

Он открывает багажник «Кадиллака», и Сейед опускает туда объёмистый мешок. Асгар лезет в карман, но кофейного цвета глаза Сейеда наполняются слезами. Трясущейся рукой старик останавливает руку Асгара и говорит:

– Я в долгу перед тобой, лучше плюнь мне в лицо, но этого не делай. Горсть грецких и миндальных орехов ничего не стоит.

Торги бежит за машиной, и я высовываюсь из окошка и машу собаке рукой. Мы выезжаем на шоссе. Солнце садится. Я поворачиваюсь в сторону кладбища и говорю:

– Папа, спи спокойно. Я делаю всё, что возможно. И так быстро не потеряю надежду.

Доктор Шабих спросил: «Ты разговаривала с отцом?»

Я ответила: «Доктор, я что, больная?»

Он сказал: «Это очень, очень нехорошее слово. Ты здорова».

Я спросила: «Тогда зачем каждый понедельник я должна встречаться с вами? Почему вы не подпишете заключение о моём психическом здоровье?»

Доктор Шабих ответил: «Ты сама пришла и попросила о собеседованиях. Так же попроси и отца».

«Я не ослышалась?» – спросила я.

Он ответил: «Шабих попросил. Описывай для Шабиха каждый твой день».