Худощавый мужчина взвешивает в правой руке стопку моих показаний и объявляет:

– По этому делу – смертный приговор! Зачем ты столько написала?!

– Ваш коллега сказал описывать всё в деталях. Господин, я забыла упомянуть. Я предложила Кейхану посетить университет, но мы туда не попали, и я была арестована.

– Бесстыжий Эззати тебя допрашивал? Идите, девушка, восвояси и не усугубляйте вашу вину. Мне нужна эта комната.

Его слова немного облегчают тоску, давящую мне на сердце. Вернувшись в камеру, я сажусь рядом с Хатун, которая спрашивает:

– Не били?!

– Нет; какой-то грязный извращенец сказал мне писать всё, что я вспомню.

Шахназ прислонилась к кирпичной колонне и не сводит с меня глаз. Фатима отходит куда-то и приносит изодранное вонючее одеяло, которым накрывает мне ноги. Она садится рядом, а садясь, хватается за поясницу и вообще держится, странно выпрямившись.

– Эти вероотступники били её плетью и повредили спину, – объясняет Хатун. – Совсем они запарились, если дают бумагу и ручку и говорят: пиши. Это ещё не допрос: тебе повезло.

– У них теперь времени нет: у заключённых даже одежду и обувь не отбирают, – говорит Фатима.

Я беру её загрубелую руку и спрашиваю:

– А тут есть вообще санчасть, больница? Тебя врач осматривал?

– Хатун своего трёхлетнего ребёнка не видела целый месяц, – отвечает Фатима, – о чём ты говоришь? Какая больница? Есть ветеринарный врач, немного таблеток и пластырь для ран.

– Помолчи-ка, – говорит Хатун. – С чем они пожаловали?

Железное оконце в двери открывается, и голос командует:

– Старшая, доложи численность.

– Иди, скажи ему, – толкает меня Хатун. – Скажи: господин старшина, у меня резь в животе. Иди, скажи.

Я с опаской подхожу к двери. Оконце в ней открыто, и в лицо мне дует свежим ветерком. Я вижу чёрные глаза и орлиный нос и говорю:

– Господин начальник, у меня резь в животе.

Дверь отделения приоткрывается, но Шахназ придерживает её и объявляет:

– Врёт она! Ничего у неё нет.

– Выходи, – командует мне старшина. Потом он запирает дверь и распоряжается: – Иди вперёд.

Я сую ему в руку зажигалку и тихо говорю:

– Я двоюродная сестра Навари, следователя по особо важным делам.

– Ты что несёшь, ведьма? – громко отвечает мне старшина. – У служителя закона додумалась сигарет просить?

Он не приказывал мне закрыть глаза, и я робко оглядываюсь по сторонам. Та издевательская фраза, которую произнёс этот усач, напугала меня. Свет шестидесятиваттной лампочки со стены делает коридор ещё страшнее. Он похож на низкий тоннель. Здание должно датироваться эпохой Каджаров: каждая из колонн занимает три-четыре метра пространства. Туалетная вонь делается острее. Стук моих сапог разносится по коридору, а старшина говорит:

– Положение твоё аховое. Если через несколько шагов придумаешь причину, тогда верну тебя назад.

Заключённые-мужчины прилипли к решёткам и отпускают похабные словечки. Те, кто только что услышал обо мне, лезут сзади через головы других. Мужские камеры открыты и просматриваются насквозь. Я говорю:

– Господин, у меня боль прошла, давайте вернёмся.

Старшина хватает меня за косу:

– Я тебе что, шут? Ступай назад в камеру и сиди там тихо, чтобы не слышал тебя!

Мужчины в камерах требуют хором:

– Девушка, станцуй для нас! Красавица, потанцевать должна!

Я ускоряю шаг, а один из них протестует:

– Старшина, так нечестно. Баба должна пройти и мимо нашей камеры!

Мускулистые, обросшие шерстью руки высовываются до самых плеч сквозь прутья решётки и хватают пустоту. Заключённые уже не ругаются, а умоляют. Громкий голос кричит:

– Девушка, во имя всего, что ты любишь, потрогай мою руку! Проклятая, хоть погляди на меня!

Потом тот же голос восклицает:

– Клянусь привидением мамы, у неё на теле ни одного волоска!

Остающиеся метры до женского блока я не иду, а бегу. Дверь открывается, и я бросаюсь в объятия Хатун и реву.

* * *

Перед воротами тюрьмы выстроилось всё семейство Пирния. Я не ожидала их увидеть. Какие-то незнакомые женщины обнимают меня и поздравляют с освобождением. Меня передают с рук на руки. Возможно, я стала для них одним из прославляемых борцов с режимом! Пожилая женщина отводит меня в сторонку и показывает фотографию. В полутьме я не могу её как следует разглядеть.

– Целый месяц нет вестей о сыне, – говорит женщина. – Везде я была, у судмедэкспертов, в больнице, в полиции, в тюрьмах Кяср и Эвин…

– К сожалению, – отвечаю, – я не видела вашего сына.

Кейхан прячется за спинами других, и я тоже к нему не подхожу. Для мужчины-иранца худшее, что можно себе представить, это потерять женщину, которую ты сопровождаешь. Брови Хоршида нахмурены. Конечно, и я сделала ложный шаг, когда, едва познакомившись, сразу предложила Кейхану пойти в университет. Но не думала же я, что всё так обернётся. Я хотела воспользоваться удачным случаем, имея в виду знакомство Кейхана с профессором Негахбаном. Увидеть профессора и передать ему письмо от доктора Бэрка. Я благодарю всех, кто пришёл встретить меня, и сажусь в «Кадиллак» Асгара. Он устал: часа два-три ему пришлось побегать. И для меня формальности учреждений третьего мира – новый опыт. Я подписала более двадцати бумаг и, подобно неграмотным, приложила палец для отпечатка.

– Как мне поверить, что я на свободе? – говорю я.

Асгар достаёт из нагрудного кармана пачку листков и кладёт её на приборную панель. Я узнаю эти листки и говорю:

– Спасибо, Асгар. Сегодня вечером ты мне и жизнь спас, и материалы для мемуаров сохранил.

Со смехом он отвечает:

– Всего важнее – спасение жизней тех несчастных, о ком ты здесь написала.

Шамси тоже вся в хлопотах. Она зажгла в курильнице руту и произносит «пади и ослепни». Время перевалило за полночь, а тётя не спит. Движение её зрачков изменилось. Асгар сообщает:

– Я тебя не предупреждал, чтобы ты сама увидела это и порадовалась. Утром у нас был осмотр, и доктор Хадем сказал, что мама начала реагировать на окружающий мир.

Это хорошая и обнадёживающая новость. Я обнимаю тётушку и плачу. Шамси тянет меня за руку и усаживает ужинать.

Я чувствую запах жареного мяса с зеленью – самый любимый мой запах, который сейчас не портит даже добавка степного пажитника, иначе называемого «греческим клевером».

– Девочка, почему же ты кушаешь руками?! – недоумевает Шамси. – И одежда у тебя в крови…

– Нахид теперь уже не та девушка, которую ты знала, – замечает Асгар. – Она побывала в тюрьме.

– Я слышала, тюрьма – это очень тяжело, – отвечает Шамси. – Расскажи, Нахид, что там было?

Я чувствую себя ни хорошо, ни плохо; ровно. Попасть в тюрьму – это как нежданно-негаданно сверзиться в бассейн, причём на пике зимней стужи. Там я потеряла всякую надежду и молила Господа лишь о смерти. Тюрьма опрокинула все мои представления, и даже свобода теперь – не то, чем она была раньше. Я отвечаю:

– Шамси-ханум, я тебе всё расскажу от и до; есть, что послушать, – но не сейчас.

…Я резко просыпаюсь. Голуби стучат клювами в окно моей комнаты. Шамси постелила мне в спальне хадж Исмаила – комнате, выходящей во внутренний двор и примыкающей к кухне. В первую ночь после тюрьмы я очень боялась тут спать и до самого утра не гасила свет.

Я ещё не привыкла к Тегерану, и сон и еда не сделались автоматическими. Здесь утром солнце очень быстро освещает город и так же быстро заходит вечером. За двадцать четыре часа в этом городе событий происходит меньше, чем за двенадцать в Нью-Йорке. Я провожу рукой по лицу и говорю себе, что кошмар действительно закончился. Не дай Бог, за мной снова придут и заберут в тюрьму! Стоит мне вспомнить глаза и голос следователя, как начинает тошнить. И голоса заключённых ещё отдаются в ушах. Сегодня первый день, когда я решилась выйти в город. Я всё ещё не верю, что только за пребывание на улице человека могут схватить и отвезти в такое место. Даже думать о нём мучительно. Вчера я ждала, что Кейхан придёт повидаться, чтобы увидеть меня и услышать о том, что я испытала. Но, похоже, некультурность и невнимательность у этого пола – в крови.

Я сижу на венском стуле. Сегодня нужно купить торшер или лампу с абажуром. Ибо так, как минувшей ночью, – слишком мучительно. Тётушка не трогала обстановку и вещи этой комнаты, только пыль стирала. Я беру немецкие часы «Три звезды»: их маленькая стрелка заснула вечным сном на цифре 2.

…Забираю своё полотенце и набрасываю его на плечо. Я привыкла к ванной – но есть трудность: как отсюда миновать главный зал и попасть на задний двор? Шамси ходит в общественные бани Мехрали-хана, причём берёт с собой тётю! С влажными волосами я бегу назад в мою комнату. Помоги Господь, чтобы Шамси не увидела. К сожалению, она не оставила привычки подглядывать поверх забора.

Относительно дела отца – я согласилась с мнением Асгара. Поскольку суд и представитель истца отказались от юридических действий, то я должна действовать сама. Вчера я купила новый фотоаппарат, и у меня есть диктофон. И я решила поговорить с господином Мофидом и людьми из соседних домов. Наверняка кто-то из них был свидетелем произошедшего в тот день.

Завтракать не хочется. Я одеваюсь и выскальзываю на улицу. Закрыв за собой ворота, вздыхаю с облегчением. Удача на моей стороне, и погода солнечная. Хорошо, что я взяла тёмные очки. Улица пуста, и никто не мешает мне всё рассмотреть. Вон тот обветшалый дом – это, кажется, дом Кербелаи. Рядом – наш бывший дом, на нём табличка с номером «12 + 1», а также рога – то ли козла, то ли быка, то ли ещё какого-то животного, я не знаю точно. Много лет деревянные зелёные ворота этого дома наглухо заперты. Мне было четыре или пять лет, когда вся мамина родня поехала в Мешхед и погибла в автокатастрофе. Я отколупываю кусочек от глинобитной стены дома Мусы Шахина. У него были жена и дети, но он был влюблён в голубей и поэтому в нашем районе получил прозвище «Муса Ястреб». Бакалейная лавка господина Роушана открыта, но старика за кассой я не узнаю. Да это сейчас уже и не бакалейная лавка, а «супермаркет». Большинство лавок сегодня работают, но я пока не узнаю ни одного лица. При виде мечети аль-Гадир и книжного магазина Мофида стук моего сердца учащается. Дверные жалюзи магазина опущены. Я перехожу улицу и делаю несколько снимков. На витрине разложены книги и канцелярские товары. С какой печалью вспоминается мне запах чернил из чернильницы, в которую вкладывают специальные комочки из волокна! Следа от кровавой ладони на стекле нет. Я трогаю шпаклёвку вокруг витринного стекла: она новая. Ударяюсь обо что-то ногой: это пожарный кран.

Доктор Шабих спросил: «Ты видела преступление?»

Я ответила: «Когда пришла в книжный магазин, там яблоку было негде упасть. Толстый мужчина в военной форме стоял на пожарном кране и шумно сопел, как разъярённый бык».

Доктор Шабих: «Ты видела лица этих людей?»

Я: «Разъярённый мужчина нацелил ружьё на них и спросил: “Почему не пропускаете представителей закона?” Он как бы зажёвывал слова, этот выговор показался мне знакомым».

Надтреснутый голос спрашивает:

– Девушка, а чем ты тут занимаешься?

Это полицейский, и от его тона, от его вопроса я леденею.

– Ты что, оглохла? – продолжает толстяк в полицейской форме. – Я спрашиваю: что ты здесь вынюхиваешь? Что фотографируешь?

Боже мой, какую ошибку я опять сделала?! Два-три прохожих останавливаются. Полицейский поигрывает дубинкой.

– Кому я сказал: иди по своим делам!

– У меня нет особых дел, – отвечаю я с улыбкой. – Воздухом дышу.

– Да? Ну иди, отдыхай дальше.

– От чего же мне отдыхать? – говорю я. – Такое прекрасное утро, а я буду отдыхать?

Мои слова взрывом смеха встречают зеваки: их уже собралось человек двадцать. Это раздражает полицейского. Постукивая дубинкой по ладони, он подходит ко мне ближе. В сравнении с фигурой руки его непропорционально коротки и малы. Его круглое толстое лицо подсказывает, что он не злой. Народ окружил нас двумя полукольцами.

– Тогда сама виновата, – говорит он мне. – Я тоже знаю свою работу. Ребят я уже оповестил. А тебя ещё издали увидел и понял, что ты провокаторша.

Я готова расхохотаться. За кого он меня принимает, не знаю. Почему так всё складывается? Раны, которые два дня назад получила моя психика, ещё свежи – а сегодня я попала в руки этого пустоголового. Надо как-то с ним объясниться. Я делаю шаг вперёд, ещё один, а он – весь бледный – каждый раз отступает на шаг назад. Достаёт из кармана брюк синий платок и вытирает пот с лица. Поправляет фуражку с козырьком и сплёвывает. Я слышу шорох. Это хозяин соседней с книжным магазином лавки сметает метёлкой осенние листья. Я сразу его узнаю: господин Бехруз так и не отпустил бороду! Сколько раз мама притаскивала его в наш дом в Солтанат-Абаде и нагружала разными ненужными нам вещами! Я громко говорю:

– Здравствуйте, Бехруз-хан! Я Нахид, внучка хадж Исмаила Рузэ.

Бехруз равнодушно взглядывает на меня и продолжает свою работу. Слышится вой сирены, и вскоре «Пейкан»[15] голубого цвета тормозит около лавки торговца старыми вещами Бехруза. Из машины выходит высокий мужчина, одетый в спортивный костюм и фигурой похожий на американских борцов. Полицейский щёлкает каблуками.

– Господин капитан, эта девушка болталась на месте преступления, я её задержал. Орудие преступления у неё на плече.

– Поймал её, старшина? – говорит капитан, ухмыляясь. – А чего же наручники не надел, сын ты не знаю какой матери?

– Она имеет боевые навыки, – отвечает полицейский. – В одиночку мне с ней не справиться.

Капитан держится решительно. Он останавливается напротив меня и разглядывает меня поверх своих лётчицких очков. Ни взгляд его, ни улыбочка мне не нравятся. Он говорит:

– Нехорошо, когда приличная девушка создаёт проблемы.

– Я не создаю никому проблем, – отвечаю я, а он протягивает левую руку:

– Удостоверение личности, пожалуйста.

Рука его выглядит загрубелой, и я замечаю, что на его среднем пальце не хватает одной фаланги. Он сжимает эту руку в кулак.

– Я не за рулём, – говорю я, – поэтому у меня нет с собой водительского удостоверения.

Капитан уже не так спокоен. Он приподнимается на носки и говорит:

– Если враг оказывается львом, это меня только заводит. Ну или львицей, в данном случае.

Его взгляд останавливается на двух моих косах, которые лежат у меня на плечах спереди. Я застёгиваю пуговицы замшевой куртки и говорю:

– Я только что приехала в Иран. Живу в Америке, остановилась у своей тётушки.

– Сними очки, – говорит он.

– Зачем?

Он проводит ладонью по лысине и объявляет:

– Придётся пройти со мной в полицию.

– В полицию?! Но я ничего не сделала.

Он придвигается ко мне и – так, чтобы другие не видели, – показывает револьвер. И говорит:

– Без лишних телодвижений садись в машину и не крути головой.

Некоторые из собравшихся вытягивают шеи и, может быть, слышат наш разговор. Народ возбуждён, но капитан на это не обращает внимания. Обливаясь потом, старшина расчищает путь, отталкивая людей. Женщина и мужчина громко ругают режим, а другая женщина умоляет отпустить меня. Капитан идёт за мной следом, почти вплотную. Мне остаётся надеяться, что в полиции кто-то ко мне прислушается. Но тяжелее всего будет новый разговор с Асгаром. Что он обо мне подумает? Народ не даёт пройти, и между мною и капитаном образуется расстояние в несколько метров. Вдруг по толпе прокатывается волна, и меня сильно толкают. Плечо и локоть пронзает боль – но больше всего я боюсь за фотоаппарат. Капитана оттеснили, и он дерётся руками и ногами. Очищает себе проход и бросается вперёд, но его хватают за ноги, и он падает. Тут же взвивается, но не успевает он встать, как некий верзила охватывает его шею одной рукой, а другой приставляет к его горлу нож. Старшина совсем растерялся. А силач прижал капитана к дверным жалюзи книжного магазина и заявляет:

– Абрам-скотобоец ещё не умер, а ты уже над народом глумишься?

Люди аплодируют, возносят молитвы, кричат «ура». Меня окружают женщины. Старая женщина вытаскивает свой платок из-под чадры и набрасывает его мне на голову. Женщины ко мне и близко мужчин не подпускают. Те на расстоянии делают предложения и подбадривают.

Я залпом выпиваю воды из алюминиевой кружки. Вода оказалась горькой и вонючей, к тому же тёмного цвета. Пора уходить. Но собравшаяся толпа меня не пускает. Мальчишки хулиганистого вида забрались на дерево и показывают на меня друг другу, наверное, сочиняют какие-то истории.

Подъезжает синий «Мерседес» и паркуется позади «Пейкана». Старшине с громадным трудом удаётся открыть дверь машины. Оттуда выходит пожилой человек, и воспрянувший духом старшина щёлкает каблуками. Мужчина одет в опрятную военную форму и подпоясан толстым ремнём, а узкий наплечный ремень перекинут через левое плечо и приколот сзади к поясу булавкой. Старшина указывает на меня и докладывает:

– Вся незадача вот от неё пошла. Господин полковник, она владеет приёмами кун-фу. Очень накачанная. Капитан Соулат потягался с ней, вместе со мной, но вот Ибрахим – мать его сдохла – всё испортил.

Полковник потирает белые нежные руки и разглядывает меня. Народ немного отступил, как бы очистив сцену для пятерых протагонистов. Ничего не сказав, полковник на каблуках поворачивается в сторону капитана и Ибрахима. Я замечаю, что шея полковника сзади непомерно толстая, и мне становится смешно. Он говорит:

– Опять ты увидел толпу больше трёх человек и затеял драку? Ибрахим, отпусти капитана, и инцидент будет исчерпан.

– Полковник, распорядиться надо, – отвечает Ибрахим. – Скажи, чтоб сестрицу не трогали.

По их тону ясно, что они старые друзья. А слово «сестрица» я давненько не слышала. Быть может, с тех пор, как день и ночь твердила, что хочу братика. На улице Деразе я была единственной, у кого не было ни брата, ни сестры. Полковник, держа руку на поясе, делает шаг вперёд:

– Ибрахим, если явится шахская гвардия и возьмёт дело в свои руки, здесь будет море крови.

Полковник говорит так, что его слышат все. Кто-то из сердцевины толпы объявляет:

– Пусть хоть сам генерал Амир приедет, сестрицу ему не отдадим. Да, Ибрахим применил силовой приём, но вы должны знать, что квартал разделился. Мы выстояли перед вооружёнными до зубов солдатами – полицейских дубинок подавно не испугаемся.

Всю улицу сотрясает крик «Аллах акбар». Лицо полковника покраснело как свёкла. Он поднялся на цыпочки и меряет взглядом всю улицу. Его вид и движения кричат о растерянности. Я делаю несколько шагов в сторону народа. И с каждым моим шагом толпа вздрагивает. У меня аж живот подвело. Быть вместе с ними доставляет такое удовольствие, которое можно только распробовать. Мне кажется, будто я стала намного выше ростом. Столько тревожных и восхищённых взглядов на себе я никогда не чувствовала. Полковник с опаской подходит ко мне и спрашивает:

– Кто ты на самом деле?! Зачем всполошила мой район?

Вопрос полковника возвращает меня на землю.

– Я гуляла по этой улице, и тут ваш сотрудник накинулся на меня и заварил всю эту кашу.

– Гуляли по этой улице?!

– Я только что приехала в Иран. Живу в Америке.

Черты нахмуренного лица полковника разглаживаются. Правой ладонью он трёт другую, волосатую руку и переспрашивает:

– Живёте в Америке?! В каком городе?

– Нью-Йорк, на Манхэттене. Бывали в Америке?

Он поджимает губы и отвечает:

– Нет, к сожалению.

– Буду рада вас там встретить. Много есть, что показать.

– Благодарю. Благодарю. Капитану Соул ату вы сказали, что живёте в Штатах?

– Кажется, говорила, – отвечаю я, немного подумав.

Полковник качает своим белым, выбритым двойным подбородком и говорит:

– Видимо, у вас есть знакомые в администрации.

– Где?

– Кто-то на госслужбе или в армии. Кто-то, кто вас хорошо знает…

– Все это спрашивают! Сын моей тётушки работает в юстиции: господин Навари.

Полковник щёлкает пальцами, оглядывается на улицу Деразе и восклицает:

– Сам наш следователь Йавари?! Ну да, конечно: ведь это же улица Деразе. – Потом полковник кричит: – Старшина Абришам!

– Слушаю, ваше превосходительство! – старшина щёлкает каблуками.

– Название этой улицы знаешь?

– Так точно: улица Деразе.

– Кто живёт на этой улице, знаешь?

Абришам чешет голову под фуражкой и восклицает:

– Вспомнил! Здесь резиденция старшего следователя по убийствам и особо важным делам Йавари.

Тогда полковник хватает старшину за ухо и поворачивает его к себе задом. Даёт ему пинка и говорит:

– Обезьяна ты! Ведь она же – двоюродная сестра господина следователя!

Собравшиеся волнуются и хотят знать, что происходит. Кстати, и я сама поражена тем, как ведёт себя полковник на глазах всех этих людей. Абришам расплакался и молит полковника о пощаде, а тот отвечает:

– Не унижайся до такой степени, Абришам. Беги принеси мне табуретку.

Абришам тащит табуретку из магазина старых вещей Бехруза и вытирает её рукавом. Полковник взбирается на неё. Его водитель, который до этого сидел в машине, приносит ему мегафон. И полковник провозглашает:

– Дорогие соседи по кварталу, глупость старшины едва не создала для нас проблему – он, конечно, будет наказан. Эта девушка – из надёжного и уважаемого семейства, она приехала из-за границы и является нашей гостьей. Ваш покорный слуга прямо сейчас просит у всех прощения. И заявляю, что, согласно нашему обычаю гостеприимства, я сам её провожу до дома. Прошу и вас разойтись и не перекрывать движение.

Начинается гул, в котором каждый говорит своё. Полковник вручает мне мегафон и просит:

– Госпожа, поговорите, пожалуйста, вы с ними. Вот-вот приедет шахская гвардия.

Вся в возбуждённом смятении, я произношу какие-то фразы. Наверное, я говорю скомканно. Но люди принимают мои слова и начинают расходиться. Ибрахим также отпускает шею капитана. Тот, потирая горло правой рукой, щёлкает каблуками:

– Благодарю! Господин полковник, а этого Абрама надо бы в наручники и в полицию, надеюсь, приказ будет.

– Сто раз я тебе повторял, – устало говорит полковник капитану, – грязные методы оставь. Как я доложу о твоей новой ошибке? Извиняйся перед дамой и ступай в отделение. Делами Ибрахима мы займёмся позже.

Капитан Соулат, опустив глаза, произносит:

– Простите, ханум, я только нёс службу.

Старшина Абришам буквально прилип ко мне. Он как будто заново меня открыл. Полковник говорит мне:

– Пока не поклянётесь ему, что не пожалуетесь господину следователю, этот клещ вас не отпустит.

Абришам хочет поцеловать мне руку, но я отнимаю её:

– Прошу вас, оставьте меня.

Полковник взрывается:

– Ты человеческий язык понимаешь, Абришам? Исчезни, тупица!

Тот, наконец, отходит, и полковник глубоко вздыхает:

– Видите, девушка? Всё «есть» да «слушаюсь». Много тут профессоров.

Абришам спрятался за деревом, и я вижу, как он трёт подбородок.

– Трудная у вас работа, – говорю я.

– Спросите его благородие следователя, он расскажет вам, как мы надрываемся. До седых волос дожили, а не можем понять, что к чему. Ни поездок, ни туризма, одна только работа.

Подходит Ибрахим, держа шапку в руке. Полковник говорит:

– Пожалуйста: тот из сотрудников, а этот из ежедневных клиентов. Ибрахим, если я сейчас тебя не поставлю на место, то считай, что я не полковник Мошаих. Ты нож поднял на капитана госслужбы?!

– Господин полковник, обстоятельства особые были. Абрам всё может простить, но только не надругательство над честью хадж Исмаила.

– Ерунду говоришь!

– Вы знаете хадж Исмаила? – спрашиваю я.

– А как же: всё, что есть у Ибрахима, – милостью хадж Исмаила.

– Но как вы поняли, что я – его родственница?

– Ты сама сказала безбородому Бехрузу, что ты внучка покойного.

На лбу Ибрахима – глубокий шрам, красный в сердцевине разреза.

Доктор Шабих: «Отца убили, и после этого ты пошла домой?»

Я: «Один из друзей хадж Исмаила, очень грозный и грубый человек, от которого все дети нашей улицы бегали врассыпную, ждал меня около ворот дома. Увидев меня, поцеловал в лоб и объявил: “Мир на твою голову”. Потом он отвернул край белого шарфа, обёрнутого вокруг его пояса, показал мне кинжал с золотом на рукоятке и сказал: “Если сегодня вечером я не раскромсаю от уха до уха разбойника Бахрами, то завтра я сам себе измажу грязью усы и бороду”».

Полковник шепчет что-то на ухо Ибрахиму, и тот, перед тем, как уйти, говорит:

– Сестрица, пока ты в Тегеране, в любое время, хоть днём, хоть ночью, только слово скажи, и Абрам будет к твоим услугам. Меня всегда можно найти через кафе «Пшеничный колос». Честь имею!

– Спасибо вам за всё! – говорю я Ибрахиму. – Никогда не забуду ваше мужество. Господин полковник также окажет любезность и войдёт в положение.

Ибрахим уходит, а полковник говорит мне:

– Который раз на этом месте – происшествия. Много лет назад я нёс сменную службу в политической полиции – и вот его к нам привели. Тогда он напал с ножом на офицера жандармерии.

Полковник вдруг замолкает. Средним пальцем постукивает себя по оскаленным зубам и спрашивает:

– Ибрахим откуда знает вашего дедушку?!

– Понятия не имею.

– А я постепенно вспоминаю. В тот раз Ибрахим пустил в ход свой кинжал за кого-то, кого убили в этом самом квартале и даже в этом книжном магазине. Вы не помните? Может, вас тогда не было в Иране?

У меня уже нет сил ни говорить, ни даже держаться на ногах. Я указываю на женщин, которые ещё не ушли, и говорю полковнику:

– Женщины заждались меня. С вашего разрешения, я пойду.

– Да-да, идите. Как ваша фамилия, вы сказали?

– Рузэ.

– Вы сказали, вы для чего приехали в Иран?

– Повидаться с родиной. Так я пойду.

– Конечно, – говорит полковник, помедлив. – Честь имею.

– Благодарю вас за хладнокровие и терпимость, которые вы проявили. Они похвальны.

Сняв фуражку, полковник говорит:

– Видите ли, ханум! Судьба моя и карьера связались в один узел с этой книжной лавкой. Будь моя воля, я бы это место с землёй сравнял.