Приехав домой, я обнаруживаю, что Шамси и тётя Туба сладко спят. Тётушка лежит на боку, и выражение её лица спокойное. О, как много у меня для неё невысказанного! Но будить её было бы эгоистично. Дождусь утра и тогда изолью ей душу. Как я могла забыть сообщить ей главную новость из жизни Асгара? Но это вышло кстати. Заносчивый братец этого недостоин.

Этой ночью мне явно не заснуть. Я решаю дождаться приезда Асгара и узнать, что же произошло в хосейние. Господи, как медленно приближается утро! Звонок телефона повергает меня в панику. Это Захра. Безжалостно и несправедливо она вливает мне в душу яд – неописуемый по силе. Я выбегаю на крыльцо и рыдаю, и этот плач совершенно меняет моё состояние. Я начинаю видеть как бы некое дерево; я не знаю, когда и как оно выросло, но оно пустило корни очень глубоко в моей душе. Меня доконала не смерть Хоршид-хана; я вдруг остро почувствовала скорбь по хадж Исмаилу Рузэ. Я вижу его тело, покоящееся под тонкой белой простынёй возле ствола орехового дерева, и людей, собравшихся в кружок вокруг него. Он говорил, что не проживёт долго после смерти Парвиза; так оно и вышло. Он завещал похоронить его рядом с Парвизом; так и сделали. Он говорил: берегите дорогую Нахид как любимый цветок; а вот это не сбылось. Если бы мой отец был его родным сыном, насколько иначе он вёл бы себя! Природный сын – это не юридическое понятие. Есть тысячи способов прикипеть душой к кому-то. Хоршид-хан, безропотно отдавший своё сердце хосейние, не имел, на первый взгляд, никакой связи с владельцем этого участка. А меня саму – что связало с той кровавой рукой, след которой на стекле так поразил меня и заставил приехать на родину? Эта привязанность сердца, имени которой я не знаю, а саму её начала видеть лишь недавно, гораздо сильнее любых кровно-родственных уз.

Люди собрались возле морга. Церемония прощания с Хоршид-ханом отличается как небо от земли от тех похорон, на которых я бывала. Людей поразила его смерть, но захлестнувшее всех горе не привело к депрессии, а как бы сблизило жителей квартала. Синяя дверь морга открывается, и оттуда выводят – точнее, выносят – потерявшего сознание Кейхана, чьи ноги волочатся по земле. Ему брызжут в лицо водой, но он не приходит в себя. Ширази распоряжается:

– Моджтаба, скорее доставь его в медпункт.

– Я тоже поеду, – говорю я, однако Ширази возражает:

– А зачем вам? Ведь у нас с вами важное дело.

Поправив чёрную шаль, закрывающую мои волосы, я спрашиваю его:

– Вы не могли бы отложить наше дело на время после похорон Хоршид-хана?

– Иногда жизнь безжалостна, – говорит с горечью Ширази, оглянувшись на морг. – Порой не можешь присутствовать на похоронах дорогого тебе человека, потому что в этот час и минуту ты должен быть в другом месте.

Хорошенько подумав, я понимаю, что, если мне смерть Хоршида причинила боль, то на этого человека она обрушила настоящую муку. И если он идёт на жертву, то почему бы не пойти и мне? Кейхана меж тем усаживают в «Пейкан» и увозят. Его лицо белое, как алебастр. Смерть отца буквально раздавила его, и до самого утра Кейхан мучился, как человек, укушенный ядовитой змеёй. Я стала молиться в эти дни; попросила Господа дать ему стойкости. Не знаю, почему он не воспринимал серьёзно предупреждения Хоршид-хана. Он словно ослеп и перестал отличать друга от врага. Предательство же – тем более такое, жертвой которого стал отец, – поколеблет любую гору. И, как бы Кейхан ни пытался себя оправдать, он вновь и вновь видел, что это – его вина. Конечно, близкие проявили к нему великодушие, и я не слышала резких слов, никто даже виду не подал.

Асгар сказал, что подлец Хушанг признался в слежке за хосейние, однако утверждает, что ничего не знал об убийстве. «Я сам не уверен, – сказал мне Асгар, – произошло ли убийство покойного Пирнии по заранее составленному плану, или агенты проявили неумеренность, а была задача только припугнуть».

Асгар рассказал мне, что в этом году по приказу начальника тегеранских саваковцев траурную церемонию в хосейние запретили: место это слишком близко к центру города. Совет попечителей подтвердил решение, однако он же тайно организовал ремонт хосейние, чтобы провести церемонию с большим размахом, чем обычно. Быть может, я становлюсь суеверной, однако мне кажется, что в нашу иранскую душу глубоко врос сюжет о Рустаме и Сохрабе, читай: о Хоршиде и Кейхане. Роли меняются: сын занимает место отца, а отец – место сына.

Я сажусь в просторный пикап Ширази. Сердце моё разорвалось надвое: одна половина сопровождает Кейхана, вторая осталась на кладбище Бехеште Захра. И мне кажется, что это не я уезжаю с кладбища. Я осталась там, а увозят другую Нахид – изгоняют из рая: ведь «бехешт» по-персидски – рай. Ширази изо всех сил старается сдержать слёзы и всё-таки не может. И прорываются его громкие рыдания, и плечи его трясутся. А я за эти дни плакала столько, как не плакала за всё моё детство.

Я смотрю в окно машины. Монотонно шумит дождь. Высовываю руку из окна, чтобы дождь промыл её: если руки будут чистыми, то и всё моё существо очистится.

– Не простудятся там, в кузове, ребята? – спрашиваю я.

Господин Ширази платком багрового цвета вытирает лицо и бороду и смотрит в зеркало заднего вида. И отвечает:

– Госпожа Нахид, о чём вы? Это – молодые революционеры. Они под пулями не дрожат, а дождь – это милость Аллаха.

Я оглядываюсь. Десять или пятнадцать возбуждённых парней взялись в кузове за руки, выкрикивают лозунги, распевают траурные песни или, наоборот, ободряют друг друга. Ах, если бы и мне быть с ними! Горе исчезло бы из сердца, сменившись свежестью и хмельным возбуждением.

Каждый день передают новости о бегстве того или иного деятеля режима – и эти новости заставляют меня дрожать. Я очень беспокоюсь о маме. Если Бахрами и правда объявится в Америке, её удар хватит. И Асгар мало чем может помочь: бедняга сказал, что его отстранили от работы за арест Хушанга. Я порасспрашивала Асгара об отце, и он рассказал мне следующее: «Я это слышал от моей мамы. Она говорила, что хадж Исмаил, подобрав подкидыша, предпочёл избежать пересудов и однажды ночью уехал в Кербелу, прожил там целый год. После смерти Зарин-Тадж – супруги хадж Исмаила – отец и сын жили душа в душу, пока не пришла пора влюблённости дяди Парвиза. Хадж Исмаил не давал согласия, но дядя настоял на своём. Потом, как ты сама знаешь, всё сгорело в этом огне. Жена дяди после этих событий, не имея настоящей поддержки, вынуждена была эмигрировать».

…Доктор Шабих, где ты? Очень тяжко мне, и нужно бы поболтать с тобой. За эти несколько дней я его забыла напрочь. Такой вихрь захватил меня, что для Шабиха не осталось места. Я не могу сосредоточиться. Я наделала ошибок и легко упустила хорошие шансы. Я не должна была тогда отклонять предложение Ширази. Что говорил мне разум? Если Пэжман одним жестом смог вернуть Бахрами в Тегеран, значит, нужды в Ширази не было. А теперь мне стыдно попросить его. Да, но ведь Бахрами бежал! Но, помимо всего этого, – а что думает сам Ширази? Не добившись ни одного результата, я скажу: помогайте, мол, мне! Однако сказать ему будет не вредно. Будь что будет! И я говорю:

– Хадж-ага Ширази, мы недавно разговаривали в хосейние, вы помните?

Улыбнувшись, он отвечает:

– Наше время, как видно, вышло, и настала пора уступать поле боя молодым. Вначале, когда женщины стали участвовать в демонстрациях, мне это не очень понравилось. Пока я не увидел – собственными глазами, – что шах больше боится именно их. А я, честно говоря, не учил свою дочь, которая сама уже давно взрослая, настаивать на своих правах. Я ей говорил: какие бы трудности и проблемы у тебя ни возникли, приходи с ними ко мне.

– Вы сейчас на меня намекаете?! Но у меня фактически пустые руки, я ничего не добилась.

– Я просто жалуюсь вам на жизнь. Вы тоже немалый вклад внесли. То, что вы бросили вызов насилию, само по себе ценно.

Мои положительные качества и раньше замечали, но своими ушами я слышу похвалу не так часто.

– Если бы среди мужчин, – отвечаю я, – не было хотя бы нескольких очень достойных, таких, как вы, и Хоршид-хан, и хадж Исмаил, то где бы мы были и что бы смогли поделать?!

– Ваш партнёр не помог вам в деле об убийстве отца?!

– Нет, мы столкнулись с трудностями.

– Этот тип в Тегеране?

– Дай Бог, чтобы был в Иране. Он принял решение бежать. И я потеряла всякую надежду.

Господин Ширази делает глубокий вдох и отвечает:

– Надежду не нужно терять. Ты сейчас борешься с режимом, который давал звания и должности людям наподобие убийцы твоего отца. Но если не создавать для тирании сладкой жизни, то она не будет всесильной.

– Я при этом осталась без отца, – говорю я, заплакав. – В чужой стране, хорошей жизни не знала…

Он проводит рукой по своей длинной, сплошь белой бороде и говорит:

– Ширази давно в трауре. Вот уже десять лет, как я скорблю по единственному сыну, погибшему в дорожно-транспортном происшествии, – причём тот водитель скрылся, подлец. А я ведь не был бы человеком, если бы не простил его. Стоило ему сказать: именем всех святых, простите мне мою вину, – и я ответил бы: иди с миром. Но он не повинился – и я как обожжённый с тех пор.

– Примите мои соболезнования. Я не хотела вас огорчать.

– Нет, девочка моя. Я поделился с тобой. При всём сказанном, ты сегодня постарайся сделать твою работу, во имя того, чтобы ещё одна Нахид не осиротела. И чтобы ещё один убийца не остался безнаказанным. Отец твой сейчас молится за тебя.

Мы уже въехали в город, и Ширази добавляет:

– Если сегодня мы вернёмся не с пустыми руками, это будет громадным достижением. У меня сейчас светло на душе. Вчера вечером согласовывал этот план с хадж-агой Моровватом, и он сказал, что культурное наследие – вопрос чести и достоинства столь долго угнетаемой страны. Нельзя, чтобы богатства отцов и дедов попали в иностранные руки. А я ему ответил, что всё это – благодаря мужеству госпожи специалиста. Нам откуда было знать, что существует такая вилла!

Чёрная рука сжимает мне горло. Те люди, которые казались мне некультурными и необразованными, которые, возможно, в глаза не видели этих предметов, заботятся об их сохранении. А я, которая училась этому, связалась с ворами, ибо думала только о личной мести. И если Пэжман наложит лапу на что-то очень ценное, то я не прощу этого себе до конца жизни.

Вот уже полчаса мы кружим по улицам. На одном из проспектов я обрадовалась: вот-вот прибудем на виллу Пэжмана. Но по ошибке свернули не в ту боковую улицу и заблудились. Ширази говорит:

– Так не пойдёт. Здесь все улицы похожи. Вы должны вспомнить точно.

Я совершенно растерялась. Улицы все как одна, и нет приметного магазина или ресторана. Ширази начинает молиться. Я вспоминаю Хоршид-хана. В тот вечер, когда мы поехали домой к Хатун, мы тоже заблудились в нижнем городе. И Хоршид сказал: «Всякий раз, когда я ищу потерянное, я повторяю молитву сто раз и тогда нахожу». Я пошутила тогда: «Почему же именно сто раз?» Он не ответил, но дом Хатун мы в конце концов нашли. И тут я вскрикиваю:

– Вспомнила! На улице, где вилла Пэжмана, была траурно убранная комната. Видимо, там кто-то умер.

Я увидела улыбку Ширази – и после этого могу уже спокойно умереть. Он сказал:

– Это то, что нужно. Будь благословенно то молоко, которым тебя вскормили.

Он останавливает пикап, чуть-чуть не доехав до виллы Пэжмана. Тут была особым образом украшенная комната, которой сейчас уже нет, но остались чёрные полотнища с надписями. Умерший был ребёнком. Парни сзади притихли. Они сидят в кузове и больше не выкрикивают лозунгов. Ширази глушит двигатель и что-то говорит.

– Пойдёмте, чего же мы ждём? – не понимаю я. А он с улыбкой отвечает:

– Вы сделали доброе дело, спасибо вам. Позвольте же и ребятам в кузове, вытерпевшим этот дождь, уйти не с пустыми руками.

Я смотрю на него в полном недоумении:

– Вы меня вежливо отправляете прочь? Но я никогда не останавливаюсь на полдороге. Кроме того, я знаю там ходы и выходы, а ещё, как вы отличите ценные предметы от неценных?

Ширази прикладывает правую руку к груди и отвечает:

– С этой виллой у нас разговор будет долгим. Во-первых, надо определить, сколько внутри народу и чем они вооружены. Во-вторых – и это важнее – у нас к вам есть другая большая просьба.

– Всё равно вы меня выпроваживаете.

– Нет, девочка моя, не так. Но вы должны сейчас найти хадж Мороввата, дать ему точный адрес виллы и сказать: такой-то передаёт, что, если до темноты от нас не будет новостей, чтобы он прислал ещё парней по этому адресу. Кстати, кроме хадж Мороввата, никому, пожалуйста, ни словечка. До тех пор, пока я собственной персоной к вам не подойду и не скажу, что дело закончено. Даже если нам устроят очную ставку: ни я вас не знаю, ни вы меня.

– Хадж-ага Ширази, вы или учились за границей, или, прошу прощения, смотрели много голливудских фильмов. Вы душу мою опустошили.

Я выхожу из машины, а он говорит:

– Если увидимся только у Божьего престола, то простите меня заранее!

– Что это за разговоры?! Горя той семьи нам и так достаточно.

– Я просил у Аллаха дать мне дожить до Ашуры этого года, чтобы постоять в почётной страже в хосейние. А больше мне ничего не нужно.

Старик после гибели друга стал, кажется, сентиментальным. Я отвечаю:

– Мне ваши слова не по сердцу. Когда захватите старинные предметы, первой, кого вы увидите, должна быть я.

Кроме того вечера, когда убили Хоршида, мне всегда в этом городе везло с такси. Вот и сейчас я говорю водителю: «Пятьдесят туманов до кладбища Бехеште Захра». – «Садись», – отвечает он с ухмылкой.

Дождь кончился. Дай Бог, чтобы Хоршид-хана ещё не погребли и чтобы я успела. Хадж-ага Моравват там же, на кладбище. Вчера, после перерыва, я позвонила маме. Сдержала себя и не стала ей передавать плохие новости. Да и хорошую новость о выздоровлении тёти передать было не с руки, поскольку мама не знала о том, какой болезнью страдает тётушка. Я хотела высказать то, что меня так давит, и не высказала. Меня невыносимо жжёт вопрос моих и Асгаровых писем. Тётя на следующий день после выздоровления взяла мои и Асгаровы руки и высказала мнение о том, что должно быть между нами. О тётя! Ну, тётя! Я всё ещё горю. Что ты сделала со мной и Асгаром?! Мама напутствовала меня: мол, письма твои Асгару не отдавай; и ты, тётя, туда же?! Мама тут хуже всех: можно подумать, мы писали любовные письма! Ты ведь легко могла прочесть всё, что я писала. Потом мы говорили с Асгаром, и я заметила ему: «Теперь я вижу, почему, выходя из дома Бахрами, ты сказал, что понимаешь его состояние». Асгар мне ответил: «Мир описал круг и свёл нас лицом к лицу. В юности я считал, что всё достижимо. Но прошло время, и я понял, что жизнь состоит из взлётов и падений». Вот и мы с Асгаром, похоже, смирились с нашей судьбой.

…Члены семьи Пирния, одетые в траур, сидят в гостиной. Я сижу напротив Хуше. Посетители ушли, чтобы дать отдохнуть скорбящим близким. Захра и Фарзане – по обеим сторонам матери. Кейван в углу крутит настройку радио. Асгар, приложив руку к груди, сидит на бывшем месте Хоршида – самом высоком.

Чья-то тень падает на цветное стекло двери, ведущей на веранду. Хуше, сама не своя, заключает Кейхана в объятия. И горе вспыхивает вновь. Асгар обнимает Кейхана и усаживает его. До вечера молодой человек был под капельницей. Потом он сказал: поеду в мечеть и прочту намаз по отцу. Сейчас он сидит, очень низко склонив голову. Спрашивает:

– Где вы похоронили отца? В хорошем месте?

Я отвечаю:

– Твой отец ушёл в небесные обители, упокоившись в достойном, подобающем месте.

Раздаётся звонок, и Кейван идёт открывать. Я догоняю его и говорю:

– Кейван, братца не мучай. Понимаешь ведь.

Его большие красивые глаза наполняются слезами, и он отвечает:

– После отца Кейхан старший в нашей семье.

Хуше ждёт меня в кухне. Обняв меня, говорит:

– Мне неловко поднимать этот вопрос, но я его мать. Я мать, что тут поделать.

– Будьте спокойны.

– Он мальчик темпераментный и нервный. Как бы грызёт самого себя. Дело не в том, что он пропустил похороны. Я боюсь, что ещё до утра на его голову беда свалится. Может, прах отца его успокоит. Если бы вы взяли на себя этот труд и по дороге на кладбище утешили бы его, я была бы вам благодарна.

Входит Захра и говорит:

– Нахид-ханум, там вас спрашивают.

С каждым днём Захра становится ко мне всё добрее. Я вхожу в гостиную. Господин Ширази, сдвинув колени, сидит лицом к веранде. Он положил шляпу возле своих ног и, приложив руку к груди в знак уважения, слегка улыбается. Я уже не могу выдерживать ту секретность, которую он мне предписал, и спрашиваю:

– Ваша работа так быстро закончилась?! Они не смогли увезти старинные вещи?

Все смотрят на меня и на Ширази. Кейхан пожирает его глазами. Ширази отвечает:

– Слава Аллаху, мы успели вовремя. Они грузили объекты в грузовики, и тут мы им испортили праздник. Эти трусы, увидев, что дело плохо, разбежались. Грузовики мы тайно перевели в безопасное место.

– А Пэжман? Взяли его?

– Я ведь его не знаю. Все, кто там был, бежали.

Если я не визжу от радости, то лишь из уважения к трауру семьи Пирния. Хуше, остановившись в дверях из внутренних комнат дома, приветствует гостя. Ширази говорит:

– Хоршид-хан сам желал пожертвовать собой в эти дорогие дни, на этом пути. Однако, если бы в земле был вход, я бы пошёл следом за ним.

Вдова медленно отвечает:

– Господь не обделил вас великодушием и братской любовью. Вы и другие соратники внесли вашу полную лепту.

И Ширази начинает громко рыдать, что вызывает слёзы всех присутствующих. А из кухни слышится плач Захры и Фарзане. Потом Ширази вынимает из кармана пакет и говорит:

– Здесь немного. В последний день, когда я был с Хоршидом, присутствовала также госпожа Нахид. Слова его и вид отличались от прежних. Это был не тот человек, которого мы знали сорок лет. Он месяц работал в хосейние напряжённейшим образом и заслужил эту плату.

– Вам спасибо за сочувствие и доброту, – отвечает Асгар. – Но покойный Пирния имел достаточно сбережений. Эти деньги мы не можем принять.

Хадж-ага Ширази своим багровым платком вытирает лицо и настаивает:

– Если вы оттолкнёте мою руку, наши отношения испортятся. Эти деньги принадлежат не мне, а усопшему.

– Здесь нет нашего и вашего, – говорит Асгар.

– Сами вы в этой истории понесли немалый урон, господин Навари. У вас возникли сложности на работе.

– Асгар-ага, вас уволили? – восклицает Кейхан.

– Скажем так, меня отстранили после ареста и допроса Хушанга, – отвечает Асгар.

Ширази оглаживает бороду:

– Я побеспокоил вас с той целью – конечно, помимо принесения соболезнований, – чтобы довести до конца незаконченное дело хосейние. Нахид-ханум должна засучить рукава.

– Без вопросов, но работа с надписью на крыльце закончена.

– Да не оскудеет рука ваша, спасибо! Я имел в виду могилы вокруг бассейна.

Кейхан поднимает голову. Асгар хватает его за руку и спрашивает:

– САВАК вы тоже приняли во внимание?!

– Смерть Хоршида всколыхнула жителей квартала. И мы открыто объявили, что двери хосейние будут открыты для всех в Девятый день и в день Ашуры. Новость эту уже передают из уст в уста.

Ширази берёт шляпу и поднимается на ноги. Поправляет задники своих лакированных ботинок и говорит мне:

– Я сказал ребятам, нашей команде, чтобы они были к вашим услугам в любое время, когда вы появитесь. Вы только приказывайте. И о том деле я не забыл. Сначала надо, чтобы вы посмотрели те вещи и убедились, что там всё на месте.

Ширази удаляется, а Асгар говорит:

– Кстати, Нахид, я забыл тебе сказать. Звонили коллеги и сообщили, что Бахрами был задержан при попытке перейти границу. Мы успели сработать. При нём обнаружили пакеты с героином, так что уже за это преступление он надолго сядет за решётку.

Я так возбуждена, что едва не прыгаю. Была обрадована раньше, но сейчас радость – несравнимая. Слёзы текут, и я успокаиваюсь в объятиях Хуше. Все мамы пахнут одинаково. И я говорю Асгару:

– Бездарность, не мог раньше сообщить столь хорошую новость?!

От взгляда Захры мне становится стыдно. Нужно себя контролировать. Кейван говорит во дворе кому-то:

– Что вы тут стоите? Заходите в дом.

А Хуше замечает:

– Асгар-ага, ты будь свидетелем. Я не согласна, и покойный Пирния – уверена – был бы не согласен, чтобы Нахид-ханум пошла в хосейние в нынешней ситуации.

Вена на лбу Кейхана вздулась, и он говорит:

– И не должна идти туда. Есть достаточное количество мужчин для этой работы.

– Вообще-то я уже опаздываю, – говорю я, подмигнув Хуше. – Сегодня вечером мне надо кое-где побывать.

– Кейхан, – говорит Хуше, – одевайся и отвези Нахид-ханум.

Мы едем с Кейханом по тёмным безмолвным улицам. Хуше уже в воротах сказала Кейхану, куда мы должны поехать. Асгар не без колебаний согласился:

– Будьте осторожны. Кейхан всё ещё плохо себя чувствует.

Кейхан говорит мне:

– Я недостоин такого отца и недостоин многих, в том числе тебя.

– Все мы люди, и все ошибаемся, – отвечаю я.

– Но где предел ошибкам и глупостям?! Неужели мне придётся начинать жить заново?

– Кстати, твой отец говорил, что Кейхан никогда не выпустит из рук возможность самому совершать ошибки и самому же их исправлять. Так что не слишком себя терзай.

– Отец не любил и презирал меня, я это знаю.

– Ты с ума сошёл?! Он очень тебя любил. Просто говорил, что ты своенравен и избалован.

– Ты напрасно тратишь время. Меня исправить нельзя. Лучше тебе перестать со мной возиться, а заняться собственной жизнью.

Мы уже далеко от города, и кругом тьма. Мне становится горько, и я раскаиваюсь в том, что поехала.

– Я стараюсь учитывать твоё состояние, – говорю я, – а ты предпочитаешь ссору? Я что, бегала за тобой?! Такое мнение ты обо мне составил?!

– Я всё понимал. Это Хушанг говорил гадости, что ты обхаживаешь меня, нацеливаясь на знания моего отца и на саму его персону. А сейчас ты действуешь из жалости.

Обеими руками я хватаюсь за голову и кричу:

– Останови у обочины, немедленно!

Кейхан внезапно выворачивает руль влево. Встречные машины сигналят фарами, а его машина, съехав с дороги, утыкается в колдобину. Я выскакиваю и бегу куда-то во тьму. Ветер свистит в ушах. Кейхан догоняет меня и загораживает мне путь. В его правой руке я вижу чёрный предмет. Он приставляет его к своему виску и говорит:

– Если не вернёшься, я выстрелю.

– Это оружие?! Настоящее?

Тот Кейхан, которого я вижу во тьме, не шутит. Он говорит:

– Когда я узнал об убийстве отца и об аресте Хушанга, я взял у ребят пистолет, чтобы застрелить Хушанга. Но, хорошенько подумав, я понял, что я сам больше заслуживаю смерти. Я хотел лечь в могилу в один день с отцом, но не вышло. И знаешь, почему?! Благодаря тебе; только тебе. Мысль о тебе оставила меня в живых.

Я наклоняюсь к уху Кейхана и кричу:

– Кейхан, ты очень глуп!

* * *

Шоссе стало ещё более пустым, и Кейхан ведёт машину быстрее. После того, как мы вторично сели в машину, мы не сказали ни слова. Каждый из нас нуждается в молчании. Наконец я спрашиваю:

– Почему мы никак не доедем?

– Чуть-чуть осталось. Почти приехали.

Он сбавляет скорость и спрашивает:

– Так, а с какой стороны заезжать?

– Откуда мне знать.

– Ты не знаешь, где могила отца?!

– С той стороны, откуда ты подъехал, не знаю. Я ведь успела в последний момент. Бедняга таксист десять раз объехал вокруг кладбища, пока нашёл место похорон.

– И ты не знаешь ни участка, ни ряда? Почему же ты вызвалась со мной ехать?!

– Я в тот момент была так взволнована, что ни о чём не подумала. Прости меня.

Кейхан глушит двигатель и опускает голову на руль. Я выхожу из машины. Поднимаю воротник пальто и туже заматываю вокруг шеи и головы чёрную шаль. Удивительно, но ни темнота, ни кладбище не пугают меня. Кейхан, всхлипывая, ходит нервными кругами. Я останавливаю его:

– Дорогой Кейхан, мы, не имея точных координат, не найдём погребение. На могиле твоего отца даже камня ещё нет. Давай вернёмся, а завтра приедем со знающим человеком.

– Отец меня не простит, я знаю.

– Ты должен дать ему слово, что изменишься. Станешь тем Кейханом, которого он желал. Я тоже должна переосмыслить себя. Я смотрела только на кончик своего носа, а ты на целые мили вперёд. Мы оба должны сделать генеральную уборку в наших домах.

– Я на это не способен. Ты себя не сравнивай со мной. Я упрекал отца: почему, мол, он ничего не делает для революции. А знаешь, почему?! Потому, что при всей слабости и лопоухости я себя считал центром мира и главным его разумом. Эту болезнь не так легко вылечить.

– Если ты понял природу болезни, то излечение несложно. Нужны самоотверженность и усердие, а они у тебя есть. Разве я мало наделала глупостей в последнее время? Если бы я на несколько часов раньше передала Асгару слова Пэжмана, может быть, отец твой был бы жив. Фотографии хосейние нашли ведь у Хушанга. Я, сама не зная и не желая того, этими фотографиями подкрепила его доносы. Откуда мне было знать, что этот подлец проследит за мной до фотоателье и раздобудет дубликаты фотографий? Давай думать о завтрашнем дне, Кейхан. Мы ещё молоды и имеем шансы на всё что угодно.

Машина разворачивается и возвращается на шоссе. Я достаю свой дневник и при слабом свете в салоне листаю его. В эту тетрадь вложен и обратный билет. Кейхан, чьё душевное состояние как будто нормализовалось, спрашивает:

– Ты возвращаться не собираешься?

Рассмеявшись, я смотрю на него.

– Зачем ты пишешь это? – спрашивает он.

– У меня есть друг по имени доктор Шабих. Он научил меня тому, как с помощью записи фактов из своей жизни можно облегчить её груз. Кто-то из великих говорил, что для человека, не имеющего дома, его писания становятся местом жизни.

– Доктор Шабих – это женщина или мужчина?

– Это человек.

– А вообще в Америке у тебя много было друзей?

– Смотря что ты подразумеваешь под дружбой. Жизнь на Западе – это совсем другой мир.

– Почему ты всё время убегаешь от трудных вопросов?

Завиднелись мерцающие городские огни, и у меня на душе становится теплее.

– С тех пор, как я ступила на иранскую землю, – говорю я, – всякий, кто видел меня, придумывал мне роль. То я была подпольщицей-революционеркой, то легкомысленной прожигательницей жизни и так далее. Но я, как и ты, как и вся наша нация, хочу быть собой; быть Нахид Рузэ; девушкой, которая пока ещё не призвала к ответу убийцу своего отца, но и не потеряла надежду на это; девушкой, которая увидела, что она не бесполезна, но может в меру своих сил действовать и развязывать узлы.

– Так ты не ради революции в Иран приехала?

– Нет. Это ты и твоя семья открыли для меня революцию. Жизнь на чужбине делает человека либо охладелым и нелюдимым, либо чрезмерно общественно активным. Я жила как бы в своей скорлупе.

– А мой отец знал, чего ты добиваешься?

– Твой отец был очень зорким. Он строил свою жизнь словом и мыслью.

– Как ты сумела понять его за столь короткое время?!

– Необходимая вещь в моей работе – внимание к рукам и движениям пальцев; например, длинные изящные пальцы, наподобие твоих, не подходят для тяжёлого труда.

– И такой внимательной ты была всегда?! Я сам не раз задумывался над строчками Корана о светящейся руке. У нас есть предания и сказания о руках, которые я не понимал.

– Когда погиб мой отец, я убийцу хотела своими руками задушить. Когда подросла, решила, что буду полагаться на руку закона. А сейчас я вижу, что хороший закон нуждается в хороших руках.

– Завтра пойдёшь в хосейние?

– Хоршид-хан говорил, что это не мы делаем выбор, но нас выбирают. Должна признаться: я не знала, что у этого озера есть кровавая волна. За те дни, что я посещала кладбище Бехеште Захра, я открыла для себя цветущее, красивое лицо смерти… И для меня, всегда искавшей ответа на загадку смерти, это стало огромным благом.

– О нас с тобой не хочешь сказать? Я без тебя ничего не достигну. А ты можешь дать слово, что будешь моей помощницей?

При виде городских стен я чувствую огромную радость и говорю:

– У тебя нет какой-нибудь аудиозаписи? Тебя не обидит, если послушаем что-нибудь?

Он открывает ящик на приборной панели, и там под револьвером лежит кассета.

– Не знаю, понравится ли тебе. У меня только эта кассета.

– Стоит попробовать, – говорю я. – А этот револьвер – ты прямо сейчас, ночью, поезжай и верни тому, у кого его взял. Зачем нам пули?!

Кейхан включает магнитофон:

Я приглушаю звук и говорю:

– Как горяча эта песня и как берёт за сердце! Сочетание стихов, музыки и революции так красиво!

– Стихи и музыка всегда были бальзамом на раны народа; например, песня «На крови юношей страны тюльпаны всходят» – она относится к временам Конституционной революции. Или песня Арефа Казвини[36]«Сердце не влекут ни степи, ни цветы» – поэт написал её во время переворота Ляхова[37], в годы той же Конституционной революции.

С крыш домов слышатся крики «Аллах акбар!» Можно подумать, что время – не двенадцать ночи. Я прибавляю громкость музыки и до предела опускаю вниз стекло окна.

30 бахмана 1388 г. (19 февраля 2010 г.)