Кто-то барабанит в дверь, вырывая Роджера из крепкого сна. Ему снилось, что он сидит с родителями за кухонным столом и пытается объяснить им, что у него есть сестра и что, хотя ей необязательно быть частью их семьи, она всегда была частью его семьи. И вообще, всю ночь во снах его преследовала Доджер, звала его, пыталась привлечь его внимание, но у него каждый раз находилось что-то более важное.
Стук в дверь не прекращается. Роджер скатывается с кровати, протирает глаза и кричит:
– Да хватит уже!
Но стук не прекращается. Если на то пошло, в дверь забарабанили с удвоенной силой, как будто кто-то, кому он нужен, воодушевился доказательством того, что он дома.
– Я сейчас кого-нибудь убью, на хрен, – ласково произносит он, подбирая с пола брошенные накануне джинсы. Он не утруждает себя поисками рубашки. Кто бы это ни был, он переживет вид его голой груди, а если для чьих-то нежных чувств это слишком, тем хуже для них. Он не собирался вставать раньше девяти. И уж точно не планировал такой дерьмовый подъем.
Затем он открывает дверь, а там Доджер, она тоже одета во вчерашнее, волосы всклокочены, будто она не удосужилась даже просто пробежаться по ним расческой. Она пытается что-то сказать сквозь рыдания, но вместо слов выходит какая-то смесь звуков и боли, и она бросается ему на грудь, одновременно закрывая глаза. Когда она начинает говорить, ее слова отзываются эхом и внутри, и снаружи его черепа, как будто к реальному миру применили эффект реверберации.
– Она мертва прошлой ночью там был пожар и теперь она мертва дополнительный корпус естественных наук сгорел полностью и она мертва и они позвонили сказать что занятия отменили потому что их негде проводить и она мертва и это наша вина? Это из-за нас?
Нельзя сказать, что она прерывается, чтобы вдохнуть – скорее, просто втянуть в себя воздух, наполняя легкие, которые, должно быть, сдулись, будто воздушные шарики. Отстранившись, Доджер открывает глаза, и на этот раз, когда она начинает говорить, голос звучит только снаружи, так что на мгновение он кажется голосом незнакомки.
– Роджер, Смита мертва, и еще шесть человек. Она стала изучать нашу ненормальную ДНК по нашей просьбе. Она начала разбираться, кто мы такие, по нашей просьбе. Это наша вина?
К Роджеру одновременно приходит две мысли: первая – она не шутит; широко распахнутые от ужаса глаза полны слез. Вторая – они стоят на пороге его квартиры, дверь открыта, и содержание их разговора доступно всем и каждому. Было бы замечательно, если бы их квантовая запутанность позволяла общаться невербально, но этого не случалось раньше, а сейчас не время и не место для проб.
Суть ее слов доходит до него в третью очередь, и то с трудом, словно разум сопротивляется, не желая воспринимать ее слова. Он вовсе отверг бы их, если бы мог, но Роджер отказывает ему в этом праве, и тогда разум отвечает, беспощадно выталкивая сказанное на передний план сознания, и теперь он вынужден сам разбираться с этой информацией.
Роджер протирает глаза.
– Давай, Додж, – говорит он. – Пойдем внутрь. Посмотрим, не осталось ли в кофейнике чего-нибудь со вчерашнего вечера.
Ее любовь к несвежему кофе граничит с сюром. Он видел, как она пьет кофе, который простоял шесть дней и уже в прямом смысле стал животворящим. Если чем-то и можно ее соблазнить, то только этим.
Но уловка не работает.
– Смита мертва, – повторяет она, повышая голос. – Что нам делать?
На соседних окнах колышутся занавески. Может, это просто игра света или мнительность разума, который чувствует себя виноватым, хотя не должен, а может, это просыпаются соседи, и вот-вот случится скандал. Роджер морщится, приобнимает Доджер за плечи и наполовину увлекает, наполовину заталкивает ее в квартиру.
– Давай выпьем кофе, и ты дождешься, пока я проснусь, а затем попробуешь рассказать все заново, медленнее и подробнее, чтобы я тебя понял.
Доджер не сопротивляется. Похоже, так ей даже легче, потому что это значит, что ответственность за дальнейшие действия взял на себя кто-то другой. Ее трясет такой мелкой и всеохватной дрожью, что сперва он этого даже не замечает. Дрожит каждая клеточка ее тела. Кажется, будто землетрясение приняло форму девушки, так что, когда за ними захлопывается входная дверь, он задается вопросом: что, если ее сердце сейчас окончательно разойдется по линиям разломов?
Коридор тянется от входной двери до спальни, минуя двери в ванную, кухню и небольшую гостиную. Он ведет ее на кухню (их шаги скрадывает потертый коричневый ковер) и усаживает за раскладной карточный столик, который служит ему и столовой, и кабинетом. (На нем же он играет в покер с другими аспирантами филологического факультета. Никто из них не умеет играть как следует, и порой ему хочется привести Доджер, просто чтобы увидеть выражения их лиц, когда она их обчистит.)
Доджер все еще дрожит. Ему хочется обнять ее и сказать, что все будет хорошо, но он не хочет ее обманывать. Он знает, что она ему поверит, и поэтому не может так поступить. Вместо этого он наполняет две чашки вчерашним кофе и разогревает их в микроволновке. В его чашке нет молока, только две ложки сахара; в чашке Доджер – молоко и шесть ложек сахара. Девочка-колибри, порхающая за счет кофеина и энергии, взятой взаймы. Он уже видел, что происходит, когда эта энергия заканчивается. Он надеется, что никогда больше этого не увидит.
– Вот, держи. – Он ставит перед ней кружку.
Доджер берет ее, обхватывает ладонями, но не пьет. Кажется, ей достаточно просто чувствовать, как тепло через керамику просачивается в ее кожу. Не отрывая глаз от жидкости, Доджер говорит:
– Мне позвонили. Я репетирую бакалавров в дополнительном корпусе естественных наук. Репетировала. Я репетировала бакалавров в дополнительном корпусе естественных наук. Теперь уже нет, занятия отменили. Корпус сгорел вчера ночью, через какое-то время после того, как прекратился дождь. Из-за… Они думают, что пожар возник из-за неисправности проводки. А потом добрался до химических лабораторий, и всевозможных катализаторов, которые там хранились, хватило, чтобы победить непогоду. Этих лабораторий там вообще не должно было быть. Они временно туда переехали, потому что в их собственном корпусе реконструировали водопровод. Нелепая случайность. Все будут говорить, что это была нелепая случайность. Может быть, и так. Не знаю. Может быть, и так. Но… Но…
– Но что? – мягко спрашивает Роджер. Он уже знает ответ (она достаточно ясно выразилась еще на пороге его дома, хотя и не вдаваясь в детали), но он не готов его принять. Пока не готов. Может быть, если задать вопрос правильно, он получит другой ответ.
– Но Смита была у себя в лаборатории, – шепчет Доджер, и его надежды рушатся. – Они нашли… Они нашли ее тело, когда искали выживших.
Кое-что приходит ему в голову.
– Откуда ты все это знаешь?
– Мне позвонили из деканата и сообщили, что мои репетиторства отменены. Думаю, они обзванивали всех, у кого сегодня должны были быть занятия в том корпусе, чтобы уберечь нас от зрелища дымящихся руин. – Она смотрит на Роджера. В глазах у нее стоят слезы. Все еще или снова – не имеет значения. – Эрин уже была на ногах. Она сказала, что, когда приехала полиция, она была на улице и слышала их разговоры. Она не стала меня будить, когда вернулась домой, потому что понимала, что я все равно узнаю. Ей не хотелось быть первой, кто мне все это расскажет.
Роджер думает про себя, что Эрин сделала правильный выбор. Он бы тоже не хотел быть человеком, из-за которого лицо Доджер примет такое выражение, и по прошлому опыту он знает, что он единственный, кого она всегда сможет простить. Он может уничтожить весь мир, а она все равно будет его любить, даже посреди обломков. Вот что значит квантовая запутанность. Вот что значит семья.
– Вероятно, Смита лишилась сознания из-за отравления дымом, не успев добраться до лестницы, – продолжает Доджер. – Она боролась до самого конца. Она умерла прежде, чем до нее добрался огонь. Думаю, это хорошо. Сгореть заживо – ужасная смерть.
Доджер говорит так убежденно, что на минуту Роджер практически готов поверить, что она знает, каково это, по собственному опыту.
(За этой мыслью следует другая: он практически готов поверить, что он знает, каково это, по собственному опыту. Он помнит (хотя, конечно же, это не воспоминания; лучше сказать, что он представляет), как пламя настигает их в каком-то подземном коридоре, вдоль которого, будто выколотые глаза, тянутся разбитые окна. Глаза, никогда не видевшие реальности. Он представляет, что помнит, как обнимал ее, а пламя все приближалось, и путей к отступлению не осталось; представляет, что помнит ее смех, тонкий, хрупкий и горький, когда она сказала: «Что ж, по крайней мере, на этот раз не пули». А затем – огонь и его последняя просьба дать еще один шанс, прежде чем адское пламя поглотило их обоих.)
Роджера передергивает. Порой живое воображение – скорее проклятие, чем благословение.
– Господи, Додж, это ужасно. Она была замечательным человеком. Надеюсь, они как-то помогут ее семье.
– Но что, если это наша вина? – Иногда Доджер – все равно что собака, вцепившаяся в кость. Хорошее качество для математика, но не самое удобное в сестре, особенно в сестре, которая смотрит на тебя глазами, полными недоумения и вины. – Она исследовала нашу ДНК. Что, если… что, если нас разделили, потому что с нами что-то не так, и они думали, что лучше держать нас как можно дальше друг от друга, в противоположных концах страны, как хлорку и аммиак? Мы ненормальные. И никогда не были нормальными. Что, если Смита умерла, потому что слишком близко подошла к тому, чтобы понять, что именно с нами не так?
От «она исследовала нашу ДНК» до «ее убили, чтобы сохранить наш секрет» огромный скачок; Роджер уже открывает рот, чтобы сказать Доджер, чтобы та прекратила сочинять ерунду, но медлит. На этот раз слова его подводят. Да, это явный скачок, и да, на первый взгляд все это чепуха, но что вообще можно назвать настоящей чепухой, когда отправная точка – «мы близнецы, которые ничего друг про друга не знали и нашли друг друга на противоположных концах континента через квантовую запутанность, которая слегка полезнее телефона, но не так хороша, как телепатия»? Любой факт о них кажется чепухой. И так было всегда. Что в общей куче изменит еще одна песчинка?
Запинаясь, он говорит:
– Я не знаю, связано это с нами или нет. Это могло быть нелепой случайностью. Самому противно так говорить, но в каждом пожаре в кампусе оказываются замешаны ребята-химики. Их лаборатории были двумя этажами ниже лаборатории Смиты. Они могли опрокинуть что-нибудь в неподходящий момент, а когда проводка заискрилась… Не знаю. Я хотел бы сказать, что ты ошибаешься и что все это никак не может быть с нами связано, но не могу. Я просто… Просто не знаю.
Доджер долго смотрит на него. Потом, вытерев слезы тыльной стороной ладони, ставит кружку на стол и встает.
– Мы должны это выяснить, – говорит она, и это звучит так просто и так невероятно сложно, что спорить бессмысленно.
– Подожди, пока я оденусь, – говорит он.
Дополнительный корпус естественных наук оцепила охрана кампуса. Сигнальная лента, оранжевая, как фонари из тыквы на Хэллоуин, перекрывает все дорожки, ее концы трепещут на ветру. В воздухе пахнет гарью и антипиренами, налицо все признаки ужасного пожара. Кажется, даже небо покрыто пеплом, хотя, может, это просто шалит погода – снова собирается дождь.
Студенты выстроились вдоль ленты, они перешептываются, прикрывают глаза руками и прищуриваются, стараясь высмотреть в руинах все жуткие подробности, все сокрытые крупицы информации. Некоторые рыдают, уткнувшись лицами в плечи друзей. В огне погибли по меньшей мере шестеро – может, и больше, в зависимости от того, всех ли нашли пожарные, в зависимости от того, не уснул ли кто-нибудь в пустой аудитории или зашел в здание в поисках уединенного места, чтобы позаниматься в тишине, – и у каждого были друзья, семья, целый собственный мир. Теперь этим мирам пришел конец. Миру вновь и вновь приходит конец, каждый день, каждую минуту, и ничто это не остановит. Ничто никогда-никогда не сможет это остановить.
Доджер одолжила у Роджера одну из его худи – свободная серая толстовка сидит на ней практически идеально: плечи у нее ýже, зато грудь больше. Закрыв волосы капюшоном и засунув руки в карманы, она проходит сквозь толпу, словно призрак, а Роджер движется прямо за ней, след в след, позволяя ей прокладывать путь. Это ее часть кампуса, не его; здесь она знает, где можно срезать путь, знает, где что находится.
Но повсюду люди. Неясно, как их обойти.
– Нам нужно пробраться ближе или уйти, – с раздражением говорит Роджер. – Варианта два. Додж? Можешь провести нас поближе?
Она останавливается и склоняет голову к плечу, будто мысленно выполняет сложный комплекс расчетов. Затем коротко кивает, отвечает: «Да» – и, развернувшись, быстрым шагом ведет их прочь от здания. Роджер едва за ней поспевает. Она не оглядывается, не замедляется: просто идет вперед.
Просто идет вперед.
Она идет легкой походкой, осматривая все вокруг, оценивая, прикидывая, выискивая лучший вектор движения. Большинство людей никогда не увидит мир таким, каким его видит Доджер Чезвич, и слава богу: большинство людей это свело бы с ума. Из-за проблем с восприятием глубины ей трудно оценивать расстояния, сложно точно понять, где кончается один предмет и начинается другой, но стоит ей где-нибудь побывать, один раз узнать размеры – и она уже никогда их не забывает. Числа, углы, формулы – это константы, звезды, по которым она ориентируется, евангелия, которые она хранит у самого сердца. Она не бежит. Ей не нужно бежать. Математика вселяет спокойствие и уверенность, с ней можно быть стремительной, но неторопливой. Никакой спешки.
Роджер дал ей задачу, связанную с географией, которая просто иная форма геометрии, и она ее решит. Даже если наступит конец света, она ее решит. Она ведет их по тропинке, которой в основном пользуются студенты, вышедшие на пробежку, или обслуживающий персонал; когда тропинка заканчивается, Доджер огибает сарай и входит в рощу. Здесь, среди деревьев, нет оградительной ленты, говорящей студентам, что проход к сгоревшему зданию запрещен. Это было бы глупо.
Глубоко в роще есть старая тропа, которую Роджер видит в первый раз, и он сомневается, что сама Доджер видела ее раньше, потому что она не склонна бродить по таким местам. Тропа выводит их в узкий проулок, почти полностью перегороженный бетонным вазоном, призванным отучить студентов портить кирпичные бортики клумб своими скейтбордами. Протиснувшись мимо вазона, они оказываются между основным зданием естественных наук и дымящимися руинами дополнительного корпуса. Огонь не перекинулся через проулок – возможно, из-за погоды, а возможно, потому что бедствия порой заканчиваются раньше, чем успевают разрушить все. Главное здание слегка закоптилось, но в остальном оно нетронуто и стоит крепко и нерушимо. Скорее всего, в течение недели его откроют, и студенты будут украдкой посматривать в окна на разрушения по соседству. И это тоже нормально.
Проулок заканчивается дверным проемом. Дерево обгорело и покоробилось, дверная рама прогнулась. Три невысокие каменные ступени, ведущие к двери, совершенно целы и готовы к работе, разве что покрыты копотью. Стекло в центре двери расплавилось и вытекло из рамы, словно вязкий тягучий мед. В стене зияют сквозные дыры, так что сквозь скелет здания проглядывают куски взорванной каменной кладки и теплоизоляции. Это мало походит на последствия пожара и гораздо больше – на последствия войны. Здесь нет ограждения, нет охраны, нет глазеющих студентов. Они одни.
Доджер замирает, затем поворачивается к Роджеру – странное сосредоточенное выражение постепенно исчезает из ее глаз – и выжидающе смотрит на него в полном молчании.
– Отличная работа, – ошеломленно говорит Роджер. – Ты в порядке?
Она трясет головой, как собака отряхивается от воды, и странное выражение окончательно исчезает с ее лица, уступая место прежнему, тревожно-неуверенному.
– Я в норме. Просто переживаю. Эта дверь обычно не заперта.
Роджер кивает. Затем, помедлив, спрашивает:
– Ты уверена, что нам стоит сюда заходить? Здесь только что был пожар. Несущие конструкции могут быть неустойчивы.
– Тогда мы не будем пробовать подняться в лабораторию, – говорит Доджер, снова превращаясь в собаку с костью. – Архитектура – сплошная теория хаоса из гипсокартона и досок. Я смогу обнаружить слабые места.
– Математика – это не суперсила.
– Это ты так думаешь, – парирует Доджер и улыбается впервые с начала этого дня.
Эта улыбка – лучшее, что Роджер видел в своей жизни. Она означает, что, как бы Доджер ни была расстроена, она не сломлена: ей просто нужно время, чтобы прийти в себя. Ей нужно так много времени, чтобы подпустить к себе человека ближе, чем на расстояние вечно вытянутой руки, что неудивительно, что она так потрясена. Он улыбается в ответ и тянется к дверной ручке.
Язычок заклинило, или, возможно, он просто расплавился внутри. Ручка отказывается поворачиваться.
– Роджер?..
– Ее точно просто заклинило.
Отпустив ручку, он натягивает на ладонь рукав толстовки и плотно обматывает пальцы. На этот раз он сжимает дверную ручку изо всех сил, молясь, чтобы она поддалась; на этот раз он силится повернуть ее до тех пор, пока ручка не поддается; дверь открывается, и он тянет ее наружу, прочь от перекошенной рамы.
По ту сторону двери вода и пена из огнетушителей образовали на закопченном полу лужи и пятна, создавая подобие болотистой равнины с беспорядочно разбросанными опасными местами. Стены (вернее, то, что от них осталось: от большей части перегородок нет и следа, их смели огонь или пожарные) испещрены дырами. Здание выглядит больным, все в раковых опухолях, будто ему тысяча лет.
Дыра в полу ведет в подвал. Болт, на котором был подвешен птеродактиль, на месте, но ископаемый зверь исчез – упал вниз или сгорел в огне. Доджер останавливается и смотрит на то место, где он висел, с выражением детской серьезности на лице. То, что существовало миллионы лет, исчезло; то, что должно было пережить их обоих, кануло в небытие. Почему-то именно это кажется худшим событием этого ужасного, изнурительного дня.
Она отворачивается и смотрит на Роджера.
– Нам нужно искать ответы.
Они стоят в выгоревшем здании; если их здесь застанут – могут арестовать или, еще хуже, исключить из университета. Они не специалисты по поджогам, да и вообще не следователи. Ни у одного из них нет достаточных знаний, чтобы здесь находиться. Ни у одного из них нет ни малейшего представления о том, что они делают.
Но Доджер необходимо побывать здесь, чтобы убедиться, что в смерти Смиты нет их вины. Ей нужно осмотреть здание и попытаться восстановить причину произошедшего, и, если ей это нужно, Роджер ей уступит. Это нетрудно. Это все, что он может сделать.
– Температура горения дерева…
– Четыреста пятьдесят один градус по Фаренгейту, – без запинки отвечает Доджер.
Роджер кивает.
– У нас есть точка отсчета.
– Абсолютный нуль, – говорит она.
– Именно.
Они идут по первому этажу, словно канатоходцы, осторожно делая шаг за шагом, пытаясь обнаружить слабые места, ожидая, что пол вот-вот провалится. Время от времени один из них что-то произносит: слово, число. Другой отвечает: числом, словом, – завершая уравнение, которое они создают вдвоем, шаг за шагом описывая окружающий мир. Через некоторое время они перестают смотреть друг на друга – им это не нужно.
– Потолочные плитки.
– Девяносто пять уничтожены, сто шестнадцать повреждены, восемнадцать – целые. Восемьдесят четыре.
– Поврежденные стулья в этой аудитории.
– Пятьдесят три уничтожены, семнадцать повреждены, но можно починить.
Такого раньше никогда не было. Они всегда держали друг друга на небольшом расстоянии, разделенные нежеланием открыться полностью. Когда они были детьми, Роджер не до конца верил, что Доджер действительно существует. Когда они были подростками, она еще не до конца его простила. Случай снова свел их во взрослом возрасте (хотя в их истории нет места случаю и никогда не было – все подчинено замысловатому плану), но они все равно сдерживали себя, боясь открыться, боясь попросить слишком много. Сейчас они не сдерживаются.
– Фунты обрушенной кладки.
– В этой комнате семьсот три.
– Пыль.
– Двенадцать тысяч частиц к миллиону.
Они продолжают, еще и еще, вопросы-ответы становятся все более лаконичными, воздух вокруг нагревается и тяжелеет, будто скоро начнется гроза, будто вот-вот разгорится еще один пожар, пожар, которому не нужен огонь, а только постоянное трение двух половинок одного целого, которое никогда, ни разу за прожитые ими годы так и не сложилось.
(В квартире за пределами кампуса девушка, которая помнит о лаборатории, о которой им позволили забыть, девушка, у которой на руках столько крови, что ее уже никогда-никогда не смыть, чувствует, как воздух замедляет движение, становится густым, словно сироп, вязким, словно патока, и способным так же легко удушить любого увязнувшего глупца. Она отставляет тарелку, которую только что мыла, бросает кухонное полотенце и спокойно идет к задней двери. Старый рыжий кот, отирающийся поблизости, заслышав, что она открыла дверь, шмыгает внутрь. Врожденным чутьем, присущим миру животных, он тоже ощущает что-то странное и не желает иметь с этим ничего общего. Он пулей залетает под стол, шипит, и шерсть у него стоит дыбом. Вздохнув, Эрин опускается на колени и берет извивающегося кота на руки. С котом на руках она выходит через переднюю дверь на улицу и идет до небольшого зеленого островка в центре перекрестка – в грядущем хаосе здесь точно ничего не упадет. Но здесь они не будут в безопасности. Они будут слишком близко. Девушка крепко прижимает к себе животное и ждет, когда упадет небо.)
В дополнительном корпусе естественных наук Роджер и Доджер продолжают поиски. Первоначальная цель отошла на второй план, сменившись новой, увлекательной, всепоглощающей игрой: слово за число, число за слово. Роджер никогда не понимал математику, которая звала к себе Доджер, но теперь он ее чувствует, она пульсирует в его венах обещанием грядущих чудес. Доджер никогда не понимала, зачем нужно давать чему-то имя, если она и так знает, что это, но теперь понимает и с радостью впитывает названия вещей, которые он ей бросает, преобразует их алхимией собственных наблюдений и бросает ему обратно. Они больше не дети, а когда были – никогда по-настоящему не были вместе (не так, как должны были быть, как они оба чувствуют нутром), но сейчас они играют, как дети, и трагедия забыта перед лицом такой большой радости.
Очень-очень большой радости.
Для стороннего наблюдателя слова и числа уже не имеют видимой связи.
– Проницательность, – говорит он.
– Четыре целых восемь три один пять, – отвечает она и улыбается кроткой загадочной улыбкой, как будто выдала что-то умное, и, возможно, так оно и есть. Возможно, в языке чисел она Шекспир, Элиот, Россетти, плетущая сказки о Базаре гоблинов, Бейкер, вдыхающая жизнь в Под-и-Над.
– Семь, – говорит Доджер.
– Небесный, – отзывается Роджер, и его улыбка сияет, как и ее, и они похожи, как две капли воды, как два ребенка на невероятной дороге, и она смеется, и он смеется, и все будет хорошо.
Запах гари и влаги еще держится, но порождаемый ими ураган практически смел его, заменив запахом ярко потрескивающего озона, готового вот-вот вспыхнуть.
– Синий, – говорит Роджер.
– Два, – говорит Доджер.
– Отчуждение, – говорит Роджер.
– Один, – отвечает Доджер, и…
– Ноль, – говорят они в унисон, и земля уходит у них из-под ног.
Землетрясение начинается прямо под кампусом Калифорнийского университета в Беркли. Сейсмологи давно говорили, что, когда в разломе Хейворд произойдет сдвиг плит, разрыв пород вызовет землетрясение магнитудой не меньше 6,7. В последний раз в Беркли разрыв случился в 1870 году, и землетрясение было настолько разрушительным, что сровняло часть зданий с землей, и люди оказались погребены под завалами – некоторых спасли только через несколько дней. Многие погибли не из-за самих толчков, а от голода и обезвоживания. Тогда вокруг залива Сан-Франциско жило не так много людей, а существовавшие здания были младше, не такими крепкими, хуже подготовленными к толчку.
Толчки прорываются наружу сквозь землю, которая за многие десятилетия отвыкла от движения и залежалась, прорываются с яростной силой, которая потрясет сейсмологов. Они всегда знали, что рано или поздно это землетрясение произойдет, и пытались подготовить к нему людей. Но оно оказалось слишком мощным и развилось слишком быстро, так что никакие приготовления не помогли бы.
На зеленом островке в центре перекрестка Эрин прижимает к себе старину Билла так крепко, как только смеет, и наблюдает, как рушится квартира, которую она делила с Доджер и Кэндис. Она могла бы спасти кое-какие из наиболее ценных вещей, но как бы она это объяснила? Нет. Достаточно того, что она спаслась сама, спасла кота, что ее не было внутри, когда падало все, что не было приколочено, и обыденные вещи становились смертельно опасными. Со всех сторон слышатся голоса, так много голосов, и все они кричат. Она не может отличить их друг от друга. Она лишь надеется, что ни один из них не принадлежит Кэндис. Пусть она спит, пусть спокойно умрет во сне.
В дополнительном корпусе естественных наук Доджер и Роджер, застыв, смотрят друг на друга, воздух вокруг них все еще наэлектризован тем, что они сделали, сами того не подозревая. Скрип предупреждает их об опасности за несколько мгновений до того, как обрушивается часть потолка. Доджер не закрывает глаза, но Роджер слышит, как ее голос у него в голове произносит формулы, а затем она врезается в него – ударяет плечом в грудину и отбрасывает его назад, прочь с дороги, подальше от куска каменной кладки и напольного покрытия, который обрушивается в точности на то место, где он только что стоял.
Толчки продолжаются.
Кампус качается, словно в танце, – из стороны в сторону, то вверх, то вниз, оживленный сейсмическими силами, разрывающими друг друга под поверхностью земли. Люди кричат, бегут, пытаются спастись. Местные выбегают на открытое пространство, защищая головы руками, проверяя, нет ли над ними линий электропередач, и нервно оценивая расстояние до ближайших зданий. Большинство выживет. У студентов, приехавших из других штатов, дела обстоят хуже. Они бегут в укрытия, в дверные проемы и шкафы, или просто застывают на месте от ужаса. Девушка из Висконсина погибает на месте, когда кирпич падает ей на голову. Мгновением позже обрушивается более крупный кусок здания, придавливая ее тело к земле. Спасателям понадобится три часа, чтобы освободить ее из-под завалов.
А толчки продолжаются.
Землетрясение не ограничивается кампусом, распространяясь за пределы узкой полоски недвижимости, связанной с университетом, но начинается оно отсюда, из глубины земли под корпусом естественных наук, и самые большие разрушения происходят именно здесь, вокруг его центра. По стенам библиотеки идут трещины. Башня с часами не падает, но наклоняется, и это даже хуже: то, что упало, можно построить заново, а поврежденные здания из списков культурного наследия, как правило, сохраняются до последнего, пока не выпадут все стекла и не разрушится фундамент. Башня с часами – сердце кампуса, ориентир для всех студентов, показывающий, где их дом, – теперь несет на себе видимый след разрушений.
Доджер вскакивает на ноги: в кризисной ситуации она действует значительно быстрее, чем когда-либо получалось у Роджера; нервная энергия становится навыком выживания. В потолке появляется все больше трещин, да и стены выглядят так, будто вот-вот рухнут, превратив приключение Нэнси Дрю в фильм ужасов. Роджер спотыкается, когда Доджер тянет его за собой, крепко, до кости сжимая его руку. Он почти рад этой боли. Она возвращает к действительности.
– Все движется слишком быстро, – кричит Доджер, и он не знает, зачем она кричит; здесь не шумно: слышен только низкий рокот и глухие удары, когда что-то падает. Она вполне могла бы говорить обычным тоном, и он бы расслышал. Паника меняет восприятие, а она в панике, так же как и он, хотя внешне он спокоен, пока она не говорит: – Я должна закрыть глаза!
Сперва Роджер не понимает, что она такое говорит: это не имеет смысла. Ведь это она ведет их сквозь падающие обломки. Зачем ей закрывать глаза? Но она это делает, делает и несется вперед с закрытыми глазами, уклоняясь от обломков.
Роджер тоже закрывает глаза – его слишком пугает окружающее зрелище, – и она неожиданно тормозит, так резко, что он врезается своим плечом в ее плечо, и она вопит – не кричит, а именно вопит, как жертва в фильме ужасов, который неожиданно превратился в реальность, кошмар подобрался слишком близко, окружил их со всех сторон: «Держи глаза открытыми, ты должен держать их открытыми!» – и до него доходит.
У Доджер проблемы с восприятием глубины. Она может рассчитать скорость и траекторию в уме, уворачиваясь от обломков с точностью, практически недоступной любому другому человеку, но только если отправная точка верна. Она должна видеть начальное положение падающего тела, видеть нечто трехмерное и истинное, а не фигуры, движущиеся по плоской поверхности. Пока она знает расстояние между ними (а она знает, это он знает наверняка: длина их рук, разница в росте – для нее это самые банальные числа, такой математикой она может заниматься даже во сне, и, возможно, она так и делает по ночам, когда приходится бороться с кошмарами), она может безошибочно вычислить необходимую траекторию. Она может их вытащить.
Он открывает глаза. Доджер снова начинает бежать, увлекая его за собой.
Позднее все это будет казаться ему сном. Землетрясение продолжается и продолжается, стены падают, окна лопаются, трескаются фундаменты, которые в менее сейсмически активной зоне могли бы простоять еще сотню лет, и они вдвоем бегут сквозь самое сердце всего этого кошмара – девочка с крепко зажмуренными глазами и мальчик, слепо следующий за ней, хотя его глаза широко распахнуты. Снаружи открытые пространства превратились в массу плотно прижавшихся друг к другу тел, незнакомые люди обнимаются и плачут, или кричат, или не делают ничего, а только в безмолвном шоке смотрят на творящийся хаос. Люди укрываются везде, где только могут. Воздух переполнен криками, рыданиями и непрерывным ревом автомобильных сигнализаций, которые приняли атаку природы за ограбление и пытаются вызвать своих владельцев, чтобы те их спасли. Воздух почернел от дыма, пыли и хлопающих крыльев перепуганных голубей: они не могут приземлиться и бесконечно кружат над кампусом.
Доджер тащит Роджера за собой, огибая дыру, которая раньше была лестницей, пробегает мимо лифтов и с разбегу врезается плечом во входную дверь: если бы было тише, они оба услышали бы, как ломается кость. Боль настолько сильная, что мгновение Доджер боится, что потеряет сознание. Она толкает дверь что есть силы, выправляя ее, и совершенно не удивляется, когда Роджер позади нее вскрикивает. Ей не нужно оглядываться, чтобы узнать, что он держится за плечо. Его глаза смотрят ей в затылок, и она хочет извиниться, но на это нет времени.
Она снова врезается в дверь всем телом, выправляя ее, и Роджер задыхается от боли, слишком сильной, чтобы кричать. Она ничего не чувствует. Может быть, она вредит себе, отказываясь сразу оценить ущерб, но на это тоже нет времени. Эта дверь должна открыться. Она не заперта; ее заклинило из-за пожара и землетрясения, и Доджер видит точки, на которые необходимо надавить, чтобы ее отпустило. Дверь должна открыться. Должна. Жизнь важнее порванного сухожилия или сломанной ключицы.
Она врезается в дверь в третий раз. Зрение Роджера на мгновение темнеет от боли. Дверь распахивается, и Доджер открывает глаза, возвращая собственное зрение, и тащит Роджера прочь от разрушающегося здания, вниз по знакомым ступеням, назад в мир, где геометрия имеет смысл. Здесь тоже все время что-то падает: ветви деревьев, обломки зданий, линии электропередач, – но между предметами более широкие расстояния. У нее есть время высчитать траекторию их падения и, не допустив столкновения, проскочить между ними, протащив за собой Роджера. Он больше не испытывает боли, но чувствует ее отголоски, отфильтрованные нервами Доджер. Открыв глаза, она разорвала связь, насколько это вообще возможно, учитывая, что сила их квантовой запутанности становится только больше. Детские страхи Роджера оказались ближе к истине, чем они могли себе представить.
Она не знает, осознал ли он это. Не знает, не отстранится ли он теперь. Но прямо сейчас это неважно, потому что они все еще бегут. В какой-то момент Доджер отвлекается от задачи выжить самим, бросается в сторону и сбивает с ног первокурсника, спасая его от соприкосновения с электрическим проводом; она уже видела, как у мальчика вспыхнут волосы, как его тело забьется под ударами тока, но успела прыгнуть, тем самым изменив расчеты. Никто не обращает внимание на то, что они выбежали из корпуса естественных наук, у всех хватает своих проблем. Каждый сосредоточен на собственном выживании.
Они бегут, пока Доджер не решает, что они достигли безопасного места: достаточно далеко от рушащихся зданий, чтобы их не ударило обломками, достаточно далеко от других студентов, чтобы их не подслушали. Толчки начинают стихать. Они будут продолжаться еще несколько дней, но главное землетрясение, большое землетрясение… почти закончилось.
Роджер отпускает ее руку.
(Позже она будет помнить именно это: она будет помнить, что он отпустил ее первым. Она будет помнить, что они были друг у друга, держались друг за друга, а потом он ушел, отстранившись с такой категоричностью, что та заставила ее оцепенеть. Боль в плечо все еще не пришла, разум был ясным. Она почувствовала, что он ее отпустил.)
– Роджер?
Она поворачивается к нему с беспокойным любопытством. Кажется, что он на том же расстоянии, что и всегда, когда она видит его своими глазами: достаточно близко, чтобы до него дотянуться, достаточно близко, чтобы прикоснуться. Но земля между ними рассказывает иное. Она говорит ей, что он сделал шаг назад, что, если она сейчас потянется к нему, ее рука встретит пустоту. Она говорит, что Доджер осталась одна.
Кто-то вдалеке всхлипывает, как будто его сердце разбито. Доджер чувствует, как ее собственное сердце дает трещину.
– Это из-за нас? – спрашивает он, и этот вопрос – слабое эхо ее вопроса, прозвучавшего сегодня утром. Она спрашивала о пожаре, о смерти; на самом деле о шести смертях, но только за одну из них она была готова взять ответственность. Он спрашивает о землетрясении, о кампусе, лежащем в руинах, о цене человеческих жизней. Оба они достаточно умны. Оба знают достаточно о подобных катастрофах, чтобы понимать, что число жертв будет исчисляться сотнями, если повезет, и тысячами, если нет.
– Роджер, – начинает она и, помертвев, замолкает, увидев, как он на нее смотрит. Будто он потерялся. Будто она – чудовище по ту сторону стекла. Будто он больше никогда не хочет ее видеть.
– Это из-за нас? – повторяет он. – Не лги мне, Додж. Я пойму, так что не лги.
Она открывает рот, чтобы соврать. И останавливается. Она не может. Физически не может. Она хочет соврать: она видит эту ложь у себя в голове, мерцающую и совершенную жемчужину уклончивости и обмана. Она практиковалась во лжи годами. Ей достаточно расположить слова в правильном порядке, и они сделают ту работу, которую она им предназначила. Но она не может. Роджер сказал ей не врать, и она не может соврать.
Роджер первый испугался того, что они могут сделать вместе. Доджер первая испугалась того, что он может сделать один.
– Думаю, да, – говорит она, и ее голос – шепот, ее голос – тихий вздох; ее голос почти поглощен рокочущим гулом умирающего землетрясения.
Толчки прекратились. Земля перестала колебаться. Осталась только мелкая дрожь, но через пару мгновений исчезнет и она.
– Мы… Наверное, мы что-то сделали, когда играли, наверное, мы могли что-то сломать. Мы вызвали землетрясение. Но мы никому не хотели вреда. Мы не могли знать.
– Теперь мы знаем.
И столько тоски в его голосе, столько тоски, и ей не нужна квантовая запутанность, чтобы понять, о чем он думает: она видит это по его глазам. Он делает шаг навстречу, наклоняется, целует ее в лоб, нежно, как фермер целует яблоньку. А затем отстраняется, делает шаг назад и, развернувшись, бежит, бежит, бежит в разрушенный кампус, прочь от того, что они могут сделать, когда они вместе, прочь от последствий того, что они уже сделали. Он бежит, а Доджер в кои-то веки – нет; она просто стоит там, где стояла, – глаза у нее наполняются слезами – и смотрит, как он уходит.