Астролябия бешено вращается, небесные тела сотрясаются в буйной пляске.
Плутон – прекраснейший драгоценный Плутон, сделанный из тонко выделанной платины, усыпанной льдистыми алмазными крошками, – начал вращаться в обратную сторону и мчится задом наперед через механический космос. Кажется, что столкновение неизбежно, но раз за разом он проходит на волосок от Нептуна, уклоняется от Юпитера и неумолимо продолжает свой необъяснимый путь. И только солнце не двигается. Оно неподвижно зависло в центре этого хаоса. (Позже реконструкция событий покажет, что астролябия дала сбой с началом землетрясения в Беркли, а солнце остановилось, когда оно закончилось. Как связаны эти события, останется менее ясным.)
Рид стоит, заложив руки за спину, и, хмурясь, наблюдает за моделью вселенной, которая готова вот-вот развалиться и раз за разом отправляет планеты по неверной орбите. Не он создал эту астролябию (ему никогда не давалась инженерия, все его интересы лежали в сфере биологии), но он все равно ее любит, любит за то, что она собой представляет: все. Именно этим он однажды надеется править. Всем. Он возжелал этого в тот самый момент, когда его мать – его создательница – показала ему чертежи этой конструкции, когда он был всего лишь подмастерьем, а Асфодель Бейкер – величайшим алхимиком Северной Америки; когда она ненавязчиво распространяла свою пропаганду под маской детской сказки, когда могло показаться, что долговязый эксперимент по превращению неблагородных металлов в плоть по имени Джеймс Рид закончит тем, что станет всего лишь балаганным чудотворцем, умеющим смешивать змеиные масла и простейшие лекарства, и не более того. Он лгал, мошенничал, убивал и торговался, чтобы пробить себе путь к этому месту, к этой лаборатории, чтобы владеть этой астролябией. Хаос, разворачивающийся перед его взором, – либо знак того, что успех наконец близок, либо предзнаменование грядущего провала.
Это непременно должен быть успех. Второй вариант не рассматривается.
Что-то случилось с их кукушатами. С тех пор как их поместили в обычный мир, астролябия десятки раз принималась вращаться в обратную сторону. Он не помнит других временных линий, кроме этой, потому что он не один из кукушат, но астролябия… вот его секретное оружие. Она так тонко откалибрована, настолько тщательно настроена на функциональность живой вселенной, что, когда во вселенной что-то меняется, астролябия подстраивается. Смещение временной линии означает смещение вселенной. Смещение вселенной должно отразиться на астролябии, а иначе она была бы всего лишь драгоценной безделушкой из планет-самоцветов и сверкающих звезд, не имеющей другой ценности, кроме ценности самих материалов. Даже если бы Рид был на это согласен, сама астролябия – нет.
В открытую дверь у него за спиной стучат. Он не поворачивается.
– Которые? – спрашивает он.
– Чезвич и Миддлтон, – отвечает Ли. – Вы были правы. Они практически созрели.
– Что они сделали?
Когда она отвечает, он слышит в ее голосе улыбку. Ли всегда была поклонницей разрушений, особенно если что-то разрушено как следует и без лишних осложнений.
– Землетрясение в Калифорнии. Самое крупное в этом регионе за последние десятилетия. Федеральное агентство по ЧС принимает меры; число погибших будет исчисляться тысячами, и это только прямые последствия. Перебои с электричеством, водоснабжением и работой местных служб наверняка приведут к еще бóльшим жертвам. Я никогда не убивала столько людей. Даже суммарно.
Рид не спеша поворачивается.
– Ты уверена, что это их рук дело?
– Я это знаю наверняка. – Ли сияет. Пусть эту пару создавала не она, пусть их вырастили не по ее стандартам, и она без малейших колебаний могла бы приказать их куратору разобрать их на части, если бы считала, что это пойдет на пользу делу, но разрушения остаются разрушениями, и она не может не признать качество их работы. – Вы читали мой отчет?
– Напомни основные моменты.
Это не просьба. Ли чувствует, как ее улыбка увядает. Рид опасен даже в лучшие времена, а сейчас не самое лучшее время. Он раз за разом использовал астролябию как доказательство, что его кукушата созревают, считая каждое изменение хода планет свидетельством того, что время было перезапущено. «Одна из пар достигла зрелости в какой-то точке будущего, – утверждал он снова и снова. – Когда придет время, эта пара неизбежно примет себя и нас. То, что они все время оттягивают этот момент, не меняет того, что он наступит».
О, но ведь меняет, меняет: Ли точно знает, что это так, что будущее по какой-то причине еще не написано. Пока они не столкнутся с созревшими кукушками лицом к лицу, пока не увидят, как пробужденная Доктрина обретает плоть и сознательную волю, это может быть любая из пар. Вот почему она так настойчиво добивалась, чтобы он позволил ей начать эксперимент заново, перенести заключительную часть на более поздний срок. Да, инвесторам не понравилась бы задержка, но инвесторов больше нет, их останки разбросаны по дюжине штатов. И это правильно. Скучные, лысеющие, сгорбленные старики не заслуживают возможности менять вселенную. Они думают иначе, но скучные, лысеющие, сгорбленные старики всегда считали, что заслуживают абсолютно всего. Когда Рид предложил для второго поколения кукушек решение Галилея, она не ожидала, что оно сработает.
Объекты должны были вырасти слабыми и неполноценными, неспособными функционировать в ужасном огромном мире, полном людей, рожденных естественным путем, а не метафор, наделенных плотью. Они должны были покончить с собой к восемнадцати или стать бесчувственными куклами, под завязку напичканными медикаментами, потому что взрослые стремились бы их «исправить». Абсолютно невозможно, что они нашли друг друга и вступили в плотный контакт, открыв линии связи и поддерживая их год за годом, невзирая на все препятствия. То, что они сделали, то, кем они стали… это невозможно. В высшей степени маловероятно. Но все это реально, истинно и неоспоримо.
Не Ли заварила эту кашу. Но разбираться с этим придется ей.
– Эрин сообщила, что Чезвич и Миддлтон отправились к другой аспирантке, Смите Мехте, и попросили ее сделать анализ крови, чтобы определить, являются ли они братом и сестрой. Та объяснила им, что анализа крови недостаточно, необходимо сделать ДНК-тест, и сделала эти тесты. – Ли поджимает губы. – Эта девчонка с набором игрушек и любовью совать нос куда не следует практически раскрыла их искусственное происхождение. Она нашла маркеры антигенов, обнаружила генетическое сходство и, если бы она продолжила исследование, неизбежно обнаружила бы, что их ДНК не совсем натуральная. Ее нужно было остановить.
– То есть ты приказала ее убить.
– Это в пределах моих полномочий.
– Только если это можно сделать, не привлекая внимания.
– Был пожар. Весьма прискорбный случай. Предварительно Эрин, используя для прикрытия Руку славы, расспросила девушку обо всем, чтобы убедиться, что она ни с кем не поделилась своими открытиями. Полагаю, она хотела написать статью о разнояйцевых однояйцевых близнецах. – Ли качает головой. – Бедная дурочка. У нее был превосходный научный ум, но она подписала себе приговор, как только взяла в руки иглу.
– В ее убийстве не было ничего такого, что может привести к Эрин или к нам?
Ли снова качает головой, на этот раз более твердо.
– Ничего. Вы знаете, насколько Эрин искусна. Я сама ее отфильтровала; она бы не допустила промаха. К несчастью, у Чезвич слишком развито чувство ответственности. Все из-за чисел. Все дети-математики показали склонность к излишней драматизации и возложению на себя ответственности за все, в чем они не виноваты. Если бы она была в кампусе одна, все прошло бы гладко. Но она была не одна. Она пошла к Миддлтону. Высказала свои подозрения. Он согласился помочь ей обследовать место пожара. Пока они были там, они каким-то образом частично активировались. – На лице у Ли проступает раздражение. – Я не знаю как. Все камеры в здании были уничтожены пожаром, а Эрин там не было. Все, что мы знаем, – это что кукушата вошли в здание, а через восемь минут началось землетрясение, и они были его эпицентром. Они начали понимать, на что способны.
– Астролябия это подтверждает, – говорит Рид. – Они созрели?
– Эрин говорит, что нет. – Ли светлеет. – Я могу проверить знаки. Если бы нашелся хороший кандидат для гаруспиции…
Внутренности заговорят по-настоящему, только если жрецу небезразлично, что приносится в жертву. Некоторые законы старше алхимии: они восходят к сотворению мира.
– Выведи на поверхность кого-нибудь из других экспериментов, – говорит Рид. – Пусть увидят небо.
Кого бы она ни выбрала, вид неба ошеломит их достаточно, чтобы Ли успела сделать все, что нужно, к тому же при солнечном свете прорицания выходят точнее.
Ли поднимает брови.
– Правда?
– Правда.
– А если внутренности скажут, что ваши кукушата еще не созрели?
– Мы оставим их в покое.
Радостное удивление Ли исчезает, уступая место потрясению.
– Но…
– Мы оставим их в покое. Если они могут причинить столько ущерба в начале созревания, представь, что они смогут делать, когда созреют полностью. Мы достигли успеха, Ли. Мы воплотили Доктрину. Держи их под наблюдением и сразу сообщай, как только что-то изменится. – На его лице, хоть и медленно, возникает улыбка. – Скоро у нас будет все, ради чего мы столько трудились, – говорит он, и Ли ничего не отвечает.
Было очень трудно вспомнить, где именно находился Эйвери, прежде чем уйти. Он взял свою тень с собой, что показалось Циб неожиданно, невыразимо грубым, хотя она никогда раньше не думала об этом в таком ключе. Если кто-то собирается вернуться, тень должна оставаться на том месте, куда он придет, отмечать его, как маячок.
Чья-то рука коснулась ее плеча. Циб подняла голову и встретила одобряющий взгляд Девочки-вороны.
– Все в порядке, – сказала та. – Он вернется целым и невредимым, вот увидишь.
– Откуда ты знаешь? – спросила Циб.
– Ну, потому что мы на невероятной дороге к Невозможному городу, а что сейчас может быть невероятнее, что может быть невозможнее того, что твой друг к тебе вернется? – Девочка-ворона улыбнулась яркой искренней улыбкой. – Это абсолютно невозможно, а значит, практически гарантировано.
Мгновение Циб недоуменно на нее смотрела, а потом громко разрыдалась.