Пришел дождь. Беркли отмывается от грехов, погребенный под настолько плотным потоком воды, что он похож на движущийся серебряный занавес; кажется, что мимо окна вот-вот в блаженстве проплывет рыба, которую буря подняла в воздух. Буря превратила обычный мир в нечто из детской книжки, в серебряный осколок страны Под-и-Над.
Смита не обращает внимания на погоду; человек для природы все равно что букашка, природе нет дела до того, чем занята Смита, и, кроме того, Смита в помещении. Она одна в лаборатории. Ей это нравится; нравится тишина, гулкое эхо собственных шагов, ей комфортно сознавать, что за ней никто не наблюдает. Она может спокойно разложить свои записи на столе, не опасаясь, что кто-то их увидит – не другой студент, пожалуй, нет, а амбициозный профессор или алчный исследователь – и присвоит себе. С ней такого никогда не случалось. Но это не отменяет историй, которые ходят по факультету, – историй об украденных достижениях и непризнанном вкладе. Смита планирует однажды изменить мир. Она не сможет этого сделать, если кто-нибудь присвоит себе фундамент, который она сейчас строит.
Позади нее раздается тихий звук, будто кто-то зажег свечу. Это странный образ, непонятно, откуда он взялся, но именно эта мысль приходит ей в голову, пока она поворачивается. Затем она замирает, и мысль исчезает.
Женщина, стоящая перед ней, держит необычную свечу – один из тех безвкусных сувениров, что продаются на Хэллоуин. Восковая свеча сделана в форме отрубленной руки, и тот, кто ее выплавил, проделал изумительную работу: Смита могла бы поклясться, что рука настоящая, если бы не нелепость этой идеи. Кто бы стал так использовать человеческую руку? Из кончиков слегка изогнутых пальцев торчат фитили, и каждый горит зеленоватым пламенем. Цвет огня более прочего убеждает ее в том, что это какой-то розыгрыш, возможно, организованный кем-то с химического факультета. Свечи сами по себе так не горят, нужно специально постараться.
Женщина кажется смутно знакомой, возможно, Смита видела ее мимоходом в перерывах между занятиями или еще где. Она не друг и не враг, а значит, это проблема, с которой нужно разобраться быстро и эффективно. Смита складывает руки на груди, переносит вес на одну ногу и смотрит женщине прямо в глаза.
– Что вы здесь делаете? – требовательно спрашивает Смита. – Посторонним вход запрещен.
Женщина молчит.
– Я позвоню охране. Они будут рады объяснить, почему вам нельзя здесь находиться.
Женщина молчит.
Что-то в ее ровном, безразличном взгляде заставляет волосы на затылке встать дыбом. Впервые Смита сожалеет, что не была более общительной, что здесь нет других студентов, которые могли бы ее поддержать.
– Вам нужно уйти, – говорит Смита. – Забирайте свой жуткий реквизит и уходите.
Женщина впервые отвечает.
– Это не жуткий реквизит, – говорит она. – Это настоящая Рука славы. Их трудно сделать, и ими неприятно пользоваться, но не стоит называть ее «реквизитом». Кто-то умер, чтобы этот предмет появился.
– Эрин? – выдыхает Смита. Узнавание нахлынуло, как только женщина заговорила, но вместе с ним пришло ощущение предательства. Почему она сразу ее не узнала? Желание сделать шаг назад, подальше от Эрин и ее «руки славы», что бы это ни было, почти невыносимо. – О чем ты говоришь? Почему ты здесь? Мне жутко хочется, чтобы ты ушла.
– Чтобы сделать Руку славы, требуется рука убитого человека, – говорит женщина – говорит Эрин. – Многие люди выглядят так, будто их убили, но алхимия любит точность. Рука славы будет далеко не так хороша, если взять, например, жертву непредумышленного убийства. Умысел встраивается в плоть. Убийство-самоубийство также является осложняющим фактором. Тот, кто хотел умереть, создает неполноценный свет. Требуется истинная жертва намеренного, предумышленного убийства, и чем более жестокого, тем лучше. Оказывается, насилие также встраивается в плоть. Забавно, какие нужны гомеопатические ингредиенты, чтобы нарушить законы природы.
Губы Смиты непроизвольно кривятся в гримасе отвращения.
– Это ужасно. Зачем ты вообще такое говоришь?
– Я не просто говорю. Я сама убила этого человека. Он был гитаристом. Возможно, ты его помнишь. Обычно он сидел возле «Амеба Рекордс» и играл плохие акустические каверы на поп-песни. Я сказала, что приготовлю ему ужин, а потом разобрала его на части. Я не сильна в алхимии, но я превосходная убийца. – Эрин пристраивает горящую руку на край ближайшего стола. Пламя даже не вздрагивает. – Неважно, что я не так уж хороша в алхимии, потому что это один из самых простых рецептов. Ну, если ты готов совершить убийство и работать с остальными необходимыми ингредиентами. Некоторые начинают нервничать, если предложить им поиграться с топленым детским жиром. Я знаю, что ведутся исследования насчет возможности обновить рецепт, но пока они не увенчались успехом. К сожалению, некоторые вещи просто неизбежны.
Смита наконец-то поддается инстинкту и делает шаг назад. Эрин замолкает, качает головой и улыбается. Это печальная улыбка, как будто она не хочет здесь быть, не хочет все это говорить, не хочет делать то, зачем пришла. Смита обнаруживает, что ей все равно. Она с ужасом начинает понимать, что ее удивление и гнев превратились в страх.
Смита ужасно напугана. Предполагается, что Эрин – ее подруга, они же вместе ужинали на День благодарения, но Смита ужасно напугана.
– Зачем ты пришла? – спрашивает она. Ее голос – тонкая туго натянутая ниточка, которая вот-вот лопнет.
Выражение печали на лице Эрин становится еще отчетливее.
– Ты открыла чужую книгу и прочитала то, что в ней было написано, – говорит она. – Пожалуйста, поверь мне, если бы я могла, я бы не стала этого делать, и мне кажется, по меньшей мере один раз я смогла этого избежать. Вокруг этого момента чувствуются шрамы. Но они должны знать, кем являются друг для друга, чтобы я смогла когда-нибудь их помирить, а это значит, что твоя роль уже написана. Забавно. Они думают, что наконец-то все поняли, а на самом деле не понимают ничего.
Никто никогда не называл Смиту Мехту глупой. Она была лучшей ученицей в каждом классе, к которому соизволила присоединиться, – со времен начальной школы, где другие ученики высмеивали ее за все подряд: за акцент родителей, за то, как пахла ее еда, даже за то, как она заплетала волосы. Над ней издевались с детского сада до выпуска из школы, но она ни разу никому не уступила первенство в академической успеваемости. Она знала, что она им еще покажет. Покажет им всем.
Но теперь она одна в своей лаборатории, и Эрин смотрит на нее с такой глубокой и непреходящей жалостью в глазах, и Смите страшно.
– Пожалуйста, уходи, – шепчет она. – Я ничего тебе не сделала.
– Я знаю. – Эрин делает шаг навстречу. – А хотелось бы. Типа, если бы ты толкнула меня в коридоре или наступила мне на ногу, я бы, может, чувствовала себя лучше. Я хотела бы, чтобы был другой путь. Но его нет. Книга, которую ты открыла, принадлежит людям, которые очень не любят делиться своими секретами. Бейкер и так уже рассказала слишком много. Поэтому сейчас мне нужно, чтобы ты ответила: где результаты теста ДНК Доджер Чезвич и Роджера Миддлтона? Сколько копий ты сделала? Кто видел твои исследования?
Смита не сводит с нее глаз. Эрин спокойно смотрит на нее в ответ: она не пытается ее обмануть. Она не делает никаких попыток скрыть свои намерения или спрятать лицо. И Смита понимает, что умрет.
Это простое осознание, спокойное, смиренное и до странного будничное. Она всегда думала, что осознание приближающейся смерти будет жестоким, раздирающим, рвущим на части, сеющим панику. Вместо этого понимание просто достигает центра ее сознания и там разливается, заполняя все пространство. Она, Смита Мехта, умрет – когда наступит утро, ее уже не будет. В зависимости от того, действительно ли бессмертна человеческая душа, возможно, Смита оставит после себя только свои исследования. Но она прожила совсем немного. Она не так много успела опубликовать.
– Зачем мне тебе отвечать? – спрашивает она. Ее голос не дрожит. Она этим гордится.
– Затем, что не я решила, что должно случиться, но зато я решаю, как это случится, – говорит Эрин. – Я очень хороша в том, что делаю. Я могу убить тебя быстро, а могу и нет – зависит от тебя. Я могу гоняться за тобой по зданию всю ночь напролет, могу устроить тебе личный фильм ужасов и прирезать, когда твоя рука уже коснется дверной ручки – в нескольких дюймах от свободы. Могу разобрать тебя на кусочки, отрезая по сантиметру. Или могу пронзить твое сердце так быстро и точно, что ты едва почувствуешь, как прекратишь существовать. Выбор за тобой. Мудрый выбор – рассказать мне все, что мне нужно знать.
Телефон Смиты лежит всего в паре метров от нее, на папке, в которой хранится бóльшая часть ее исследований. Она старается сохранить видимость спокойствия, но все равно бросает на него взгляд.
Эрин замечает это и качает головой.
– Ты до сих пор не понимаешь, – говорит она. – Думаю, это нормально. Не то чтобы я выражалась полностью ясно. Так всегда бывает, когда я не хочу что-то делать. Я могу заказать гамбургер за восемь секунд, но буду целый час решать, готовить ли пюре из цветной капусты. Если тебе нужен телефон, ты можешь его взять.
Смита смотрит на нее с подозрением. Эрин кивает.
– Пожалуйста, – говорит она. – Я вижу, что ты не понимаешь ситуацию. Это поможет. Возьми свой телефон.
Какое-то неясное принуждение, не дававшее ей двигаться или защищаться, вдруг исчезает. Смита одним прыжком оказывается рядом с пластиковым прямоугольником, берет его со стола и чувствует, как ее охватывает облегчение. Телефон – это безопасность. Это спасение. Это…
Это внезапное, сокрушительное осознание того, что у нее нет связи. Но этого не может быть. В ее лаборатории всегда есть связь; она шутила над химиками, которые работают двумя этажами ниже, говоря, что им следовало пойти в генетику, чтобы быть ближе к вышке сотовой связи. Именно сюда приходят другие студенты, когда хотят позвонить. И все же связи нет; на месте надежных маленьких черных полосок только серые прямоугольнички, и связаться с внешним миром нельзя.
– У Руки славы много разных применений. Забавно, но то, какое из них ты получишь, определяется тем, как Рука была сделана и в каком порядке ты зажигаешь свечи. Некоторые используют Руку, чтобы стать невидимыми или открывать любые преграды. Другие – чтобы запирать двери. Ты можешь разбить окно и кричать так громко, что сорвешь голос, но никто тебя не услышит. Ты призрак, Смита. Для мира за пределами этой комнаты ты уже все равно что мертва.
Эрин делает движение рукой, и в ней оказывается нож – длинный острый матово-черный; нож, у которого в этом мире только одно предназначение – убивать.
Смита смотрит на нож и не может вдохнуть. Воздух застревает в гортани, легкие превращаются в тяжелые холодные гири. Это ее конец, прямо перед ней, и свет постепенно меркнет.
– Итак, пора начинать решать, как ты умрешь, – говорит Эрин. – Где исследования?
Еще есть шанс. У Эрин – которая должна быть ее подругой, а не орудием ее уничтожения – есть нож, но это лаборатория Смиты, и на кону жизнь Смиты. Телефон, может, и умер, но она – нет. Пока еще нет. Поэтому она что есть силы швыряет телефон в Эрин и, не глядя, достиг ли он цели, разворачивается и со всех ног мчится к двери, подгоняемая ужасом и адреналином.
Телефон отскакивает от плеча Эрин, не причинив ей никакого вреда, и падает на пол. Она вздыхает, глядя вслед убегающей Смите.
– Я надеялась, что это будет проще, – говорит она. Оставив нож в ведущей руке, она подхватывает Руку славы и пускается вдогонку.
Смита никогда не любила фильмы ужасов. Они всегда казались ей напрасной тратой и времени, и страха: в конце концов монстр будет повержен, выжившие уйдут в рассвет, и к катарсису приведет только уверенность в неизбежности сиквела. Но здесь и сейчас она жалеет, что не обращала больше внимания на этот бесконечный поток героинь-девственниц и резиновых монстров. Фильмы ужасов не заменят опыта, но, по крайней мере, она бы знала, где может быть безопасно.
Лифт в конце коридора – заманчивая ловушка. Если забежать в него, шансов выбраться уже не останется: Эрин нужно будет просто спуститься на следующий этаж и ждать. Лестница безопаснее; лестница позволяет видеть, что впереди. Поэтому, не сбавляя скорости, она врезается в дверь на лестничную площадку, распахнув ее силой удара, и спотыкается на первой ступеньке. Едва не упав, она успевает ухватиться за перила и начинает спускаться, стараясь бежать как можно быстрее.
Уже достаточно поздно, поэтому этажом ниже пусто, но студенты-химики всегда здесь: если б могли, студенты-химики жили бы в дополнительном корпусе. У них в лаборатории есть душ, что почти компенсирует отсутствие сотовой связи, и они эксперты в том, как приготовить горячую еду в стерильной посуде и не отравиться. (На самом деле они держат отдельный набор мензурок и посуды для кулинарных целей и регулярно едят из них, поражая посетителей). Наверняка там найдется хотя бы кто-то, кто сможет ей помочь.
Она бежит и слышит шаги за спиной. Ее преследовательница не торопится: ей это не нужно.
В столь поздний час дверь на лестничную клетку всегда открыта. Смита выбегает в коридор, точно такой же, как тот, что она только что покинула, и продолжает бежать. Впереди дверь лаборатории. Она открыта, и Смита слышит, что изнутри доносятся голоса. Она ускоряется еще сильнее, хотя могла бы поклясться, что это невозможно, мчится по коридору и, ухватившись за косяк, останавливается на пороге, дрожа и задыхаясь, пытаясь перевести дыхание и вспомнить, как составлять слова.
Внутри три студента-химика. Двое едят пиццу из коробки, третий делает «маргариту» в одном из лабораторных блендеров. Они не оборачиваются посмотреть, кто стоит у двери.
Смита втягивает в себя огромный глоток воздуха и хрипит:
– Пожалуйста, помогите.
Все продолжают заниматься тем, чем занимались, никто не оборачивается. Пожиратели пиццы продолжают есть, один смеется, когда другой, дурачась, растягивает плавленый сыр ниточкой от коробки до самого рта. Тот, кто делает «маргариту», говорит остальным что-то неразборчивое, продолжая смешивать ингредиенты.
– Пожалуйста! – на этот раз Смита кричит; ее крик эхом отдается в стенах лаборатории, его нельзя не заметить, его невозможно не услышать.
И никто не оборачивается.
Рука ложится ей на плечо и сжимает его, пока Смита не чувствует, как ключица сгибается под давлением. Как и студенты-химики, с которых она все еще не сводит беспомощный и безнадежный взгляд, Смита не оборачивается.
Губы Эрин касаются ее уха, и она говорит таким тоном, каким ведут дружескую беседу:
– Я тебя предупреждала. Я говорила, что ты уже стала призраком. Если бы ты осталась наверху, ты бы так и не поняла, насколько я была права. Теперь тебе предстоит сделать выбор.
– Пожалуйста, отпусти меня, – шепчет Смита.
– Уже слишком поздно. Слишком-слишком поздно. Но если я убью тебя здесь, они увидят кровь. Я не могу стерилизовать всю их лабораторию, пока они не ушли, даже под защитой Руки славы. Если я убью тебя здесь, мне придется убить и их. Ты этого хочешь?
«Да», – яростно думает Смита, глядя на студентов-химиков, которые смеются, кидаясь друг в друга кусочками пиццы, не подозревая, что всего в нескольких метрах от них нарушаются законы науки. То, что происходит, невозможно. Но она чувствует, как пальцы Эрин сжимают ее плечо, и понимает, что никакое отрицание не изменит реальности ее положения. Она умрет здесь. Все, что ей остается, – это вспомнить, как умереть достойно.
Умереть достойно – значит не обрекать на смерть трех невинных свидетелей только потому, что она не может смириться с мыслью, что они продолжат идти вперед после того, как ее движение остановится.
– Пожалуйста, не причиняй им вреда, – говорит она.
– Хорошая девочка, – говорит Эрин. – Давай вернемся в твою лабораторию. Теперь мы можем воспользоваться лифтом. Ты, наверное, устала.
Смита не протестует, не спорит; она уже попробовала убежать, и это только привело ее к комнате, полной людей, которые не слышали, когда она молила о помощи. Она еще не сломлена, но трещины уже появились, и, когда Эрин уводит ее от дверного проема, она не сопротивляется и позволяет отвести себя к лифту. По какой-то причине кажется совершенно разумным, что эта женщина снова несет горящую руку. Именно этот предмет изолирует их от мира, она это знает, но еще она знает, что не успеет выбить руку до того, как в дело вступит нож.
Чтобы вызвать лифт, приходится нажать кнопку. Колдовство, которое стерло их с глаз всего мира, действует избирательно. В этом факте должен скрываться путь к отступлению. Но Смита не может его разглядеть. Она устала и боится, а ее легкие горят. Выхода уже нет.
Эрин заводит ее в лифт и нажимает кнопку последнего этажа. Двери закрываются. Кабина приходит в движение.
– Мне правда очень жаль, что так получилось, – говорит Эрин, когда становится ясно, что Смита не собирается нарушать молчание. – Ты мне очень нравишься. Ты хороший человек. Если бы у меня был другой вариант, я бы выбрала его.
– Не убивай меня.
– Боюсь, на этот раз это не обсуждается. Все закончится именно так. Остается только вопрос, насколько это будет больно. – Голос Эрин напряжен. Смита смотрит в ее сторону. Похоже, что Эрин больно, что она на самом деле не хочет этого делать. – Пожалуйста, не заставляй меня причинять тебе больше боли, чем необходимо. Просто скажи мне то, что мне нужно знать, и я сделаю все как можно более безболезненно.
– Это из-за Роджера и Доджер?
Легкий кивок, двери лифта открываются, и Эрин подталкивает Смиту в холл.
– Я понимаю, почему ты согласилась, когда они пришли к тебе и попросили помочь. Кто бы не захотел помочь другу? Вдобавок Роджер может быть очень убедительным, когда хочет. Он пока сам не понимает насколько. Он еще не до конца созрел в этой временной линии. Я помню только отрывки из тех, где он созрел до конца, – обычно потому, что он приказывал мне запомнить что-то до того, как нажимал на большую рыжую кнопку, – но это просто «вау». Я никого не могу винить в том, что они делают то, о чем он просит. У тебя не было ни единого шанса с тех самых пор, как он вбил себе в голову эту идею.
– Меня попросила Доджер, – безнадежно говорит Смита. Она сама не знает, зачем пытается возражать Эрин, этой невозможной женщине, которая каким-то образом отрезала ее от мира и вытаскивает ножи из ниоткуда. – Она сказала, что им нужно знать, являются ли они биологическими родственниками, прежде чем они попробуют добиться рассекречивания документов об усыновлении. Я просто пыталась… Я просто пыталась помочь подруге. Вот и все.
Эрин сочувственно смотрит на Смиту и почти нежно ведет ее обратно в лабораторию. Эрин выглядит грустной. Она выглядит так, будто не хочет этого делать, и это ранит больнее всего: Смита умрет, и это ничего не будет значить. Ее жизнь оборвется, а человек, который ее убьет, сделает это не из страсти, не из гнева, не из-за чего-то другого – только со смутным, необъяснимым сожалением.
– Многие из нас пытаются помочь своим друзьям, – говорит она. – Некоторые пытаются изменить мир. Так где записи?
Смита молча указывает на компьютер и на блокноты.
Эрин кивает.
– Ты публиковала результаты где-нибудь в интернете? Есть ли резервные копии за пределами этой лаборатории?
– Нет, – говорит Смита и добавляет без особой надежды: – Пожалуйста.
– Сама все отлично понимаешь, – говорит Эрин.
Она кладет Руку славы на ближайший стол, с силой хватает Смиту за плечо свободной рукой и разворачивает ее спиной к себе. Боль от этого неожиданного захвата настолько сильна, что это застигает Смиту врасплох, и она вскрикивает.
Затем Эрин отпускает Смиту и отступает назад; обе ее руки пусты – нож исчез. Смита смотрит вниз и находит его: Эрин просунула нож ей между ребер с ловкостью фокусника, так аккуратно, что какое-то мгновение он выглядит не столько как орудие убийства, сколько как какой-то странный аксессуар. Рукоять прижата к коже. Крови нет.
Она достаточно знает анатомию, чтобы понять, что это ненадолго. Печати сломаны. Кровь вытекает. Она не умрет – она уже мертва. Ненормально то, что она до сих пор на ногах.
– Спасибо, – говорит Эрин и тянется за ножом.
Смита думает (слишком поздно) сделать шаг назад, убежать; может быть, она больше не призрак, теперь, когда в нее вонзили нож, теперь, когда печать сломана. Она может позвать на помощь, и помощь может прийти. Может прийти избавление – в лице студентов двумя этажами ниже или охраны кампуса, какой бы бесполезной и неуклюжей она обычно ни была. Она может спастись. Но она не успевает додумать мысль до конца, как пальцы Эрин уже нащупывают рукоять, нож выскальзывает, и вслед за ним льется кровь, красная, горячая, и ее очень-очень много. Смита знает, сколько крови содержится в человеческом теле, каков ее объем и назначение, но она никогда ее не видела. Не видела такой: льющейся ярким, драгоценным, невозвратимым потоком.
Лезвие пронзило ей легкое. Когда она пытается заговорить, не раздается ни звука, только тихий свист ветра, далекий, почти насмешливый. Она все равно шевелит губами, беззвучно проклиная Эрин, вероломную подругу, тварь, которая забрала все. Она проклинает Роджера и Доджер. Кем бы они ни были, что бы они ни знали или не знали о себе, это их вина. Пусть их настигнет кара. Затем она падает.
Последняя мысль Смиты – о матери, которая так гордилась тем, что ее дочка поступила в аспирантуру, что стала ученой, что спасает жизни. «Моя Смита будет спасать жизни», – так она всегда говорила, выпячивая грудь и улыбаясь, и Смита больше никогда не увидит, как мама улыбается; Смита больше никогда не увидит, как мама делает что угодно. Со Смитой покончено. Смиты больше нет.
Ее глаза закрываются по собственной воле, кровь растекается по полу, и ее роль в этой истории заканчивается.
Эрин ждет, пока Смита перестанет дышать, потом вздыхает, выпрямляется и берет Руку славы. Такие задания – самые худшие. Ей бы сидеть дома, смотреть телевизор и игнорировать домашку, за которую она все равно не получит оценки. (Она студентка богословского факультета, потому что на факультете богословия есть люди, преданные делу, люди, которые боятся Рида так же сильно, как боготворят его. Она может прийти на занятия голой и петь песни группы Queen, и они используют ее как пример современного дионисийского поведения. Ее предполагаемая карьера аспирантки – лишь прикрытие для жизни, которую ей не разрешают вести открыто.) Вместо этого она здесь, в этом стерильном, ярко освещенном месте, смотрит, как по кафельному полу, словно благословение, растекается кровь женщины – кровь ее подруги.
– Мне правда очень жаль, – говорит она.
Смита не отвечает.
Компьютер, на котором хранятся результаты тестов (имен там нет, но цифровые коды достаточно легко расшифровать, если знать, что искать, а Эрин знает, что ищет), разблокирован и с механической радостью предоставляет ей запрашиваемые данные, ничего не скрывая. Компьютеры любят порядок. Они хотят ей угодить. Эрин просматривает электронную почту Смиты, чтобы проверить, не солгала ли она. Это кажется маловероятным; страх и надежда не любят друг друга, и, когда они встречаются, такие легкомысленные вещи, как ложь, обычно исчезают. Тем не менее она была создана для усердия, так что усердной и будет.
Рука еще горит. Никто не тревожит Эрин, пока она рассматривает осколки жизни мертвой девушки, и когда она заканчивает, то чувствует, что может с уверенностью сказать, что Смита держала тайну антигенов в крови Роджера и Доджер при себе: это была игрушка, которой она не была готова делиться. С тестами помогали другие студенты, и в ближайшие несколько недель с ними тоже что-нибудь случится: откажут тормоза, замкнет неисправную электропроводку в комнатах общежития – все, что потребуется для выполнения задачи, – но они не в приоритете. У них недостаточно информации, чтобы нанести хоть какой-то ущерб.
Шрамы вокруг этого момента менее глубокие, чем были до смерти Смиты. Скорее всего, здесь она требовала перезагрузки больше одного раза, но не сильно больше: два, может быть, три. Альтернативы мерцают, будто огоньки от свечки. Но они не привели к хорошей концовке, иначе она бы не была сейчас здесь. В этом и заключается проблема игры в «Выбери себе приключение» с реальностью: когда они возвращаются к началу книги, никто из них не помнит, что они уже прочитали. Роджер и Доджер еще не знают, кем она является для них, а они для нее. Они даже не знают, кто такой Даррен.
Ее пальцы спотыкаются на клавиатуре, буквы вдруг расплываются. Она смаргивает слезы, пытаясь сохранить самообладание. Ей не следует о нем думать. Все просто. Даррен остался в прошлом, и, пока они не найдут четкий путь через этот лабиринт, они не смогут за ним вернуться. Каждый пересмотр исправляет какую-то предыдущую ошибку, как когда Доджер отматывает назад свои вычисления, чтобы исправить неверные числа, но исправление предыдущих ошибок создает возможности для новых.
Все было бы намного проще, если бы эта парочка смогла достичь точки полного проявления и способности помнить. Эрин отстраняется от компьютера. Удаление данных оставит дыру. Все, что уничтожается, оставляет дыру. Единственный способ это обойти – создать что-то взамен.
Дождь снаружи прекратился. Рука славы помогает ей завершить последние кровавые дела и выводит из здания, обратно в мир. Рука славы не дает никому заметить, как Эрин зажигает спичку. Огонь не спешит разгораться, сопротивляясь насквозь промокшему дереву и обработанному непогодой камню, но из этой ситуации есть выход. Если захотеть достаточно сильно, выход есть всегда, поэтому в конце концов пламя вздымается вверх, словно феникс.
Рука славы скрывает ее, когда она стоит на безопасном расстоянии и наблюдает, как горит здание. Студенты-химики не успевают выбраться. Она сожалеет об этом.
К тому времени, когда появляется кампусная охрана и раздаются сирены пожарных машин, спасать уже нечего.