Роджер и Доджер полулежат каждый на своем кресле и смотрят на грязновато-белые плитки на потолке, испещренные маленькими и на первый взгляд беспорядочными отверстиями.
– Сколько их? – спрашивает Роджер. Он старательно не смотрит на стоящую рядом женщину, которая вводит иглу ему в вену. Он сам напросился, и он сознает, что сам напросился, но процесс от этого не становится более приятным.
– Плиток или дырок? – спрашивает Доджер. У нее уже взяли кровь. На сгибе локтя у нее кусочек пластыря, прижимающий ватный шарик, а в руке – коробочка сока с изогнутой соломинкой.
О, как он жаждет эту коробочку сока. В последний раз он так сильно хотел чужое угощение в началке, когда мисс Льюис (он всегда будет помнить мисс Льюис) разрешала им приносить коробочки с соком из дома на пятничную сказку.
– Плиток.
– Шестьдесят четыре.
– Дырок.
Доджер буквально за мгновение окидывает взглядом очертания четырех отдельных плиток, после чего безмятежно улыбается, отпивает сок и говорит:
– Шесть тысяч двести восемь.
– Круто. – Роджер закрывает глаза. Перспектива смещается, и он смотрит на потолок глазами Доджер. Здесь нет цвета, который можно было бы оценить; только кремовые плитки и металлические направляющие, удерживающие их на месте. – Смита сказала тебе, зачем сдавать кровь повторно, или для тебя это тоже загадка?
– Все кругом – загадка. – Доджер поворачивается к нему.
Видеть собственное тело со стороны всегда неуютно. Одно только изменение перспективы многое объясняет в том, как окружающие реагируют на его внешность. Стоящая рядом с ним женщина вытаскивает иглу, и его кровь такая красная, яростно, ослепительно красная, и он не уверен, должно это его восхищать или тревожить.
– Смита сейчас подойдет, – говорит женщина и выходит из комнаты, прежде чем они успевают спросить ее о чем-нибудь еще.
На какое-то время они остаются одни.
– Эй, Додж. Ты знаешь, что я дальтоник?
– Только потому, что ты заставляешь меня смотреть на вещи вместо тебя.
– Мне нравится знать, какие цвета соответствуют названиям, – говорит он. – Просто мне интересно… а в твоем зрении есть что-то странное?
Доджер недоуменно моргает.
– Ты что, никогда не замечал?
– Нет…
– Как далеко я сейчас от тебя? Отбрось визуальные сигналы, основывайся только на своих представлениях об этой комнате.
Она закрывает глаза, исключая визуальные сигналы из уравнения.
– Хорошо, давай сыграем, – говорит Роджер. Он прокручивает в голове план комнаты и наконец говорит: – Около трех футов, наверное? Может быть, чуть больше.
– Принято. – Доджер открывает глаза, продолжая смотреть на него. – А теперь?
Роджер видит, как хмурятся его брови.
– Я… я не могу сказать.
– У меня проблемы с восприятием глубины, – говорит Доджер. – Вот почему я так часто врезаюсь на велике во все подряд. Когда я знаю размеры окружающего пространства, все в порядке, я делаю необходимые расчеты на лету. Я подавала в школьной бейсбольной команде и многих выбивала, потому что знала размеры поля. В новом пространстве, если никто не снабдил меня точными измерениями, мне приходится рассчитывать все вручную. Это единственное место, где числа меня подводят.
– Вот это да, – говорит Роджер.
Он больше ничего не успевает сказать, потому что дверь открывается, и заходит Смита, в лабораторном халате и с блокнотом. Роджер открывает глаза, возвращаясь к собственной перспективе; они с Доджер, сосредоточившись, выпрямляются в лабораторных креслах.
– От вас двоих больше проблем, чем пользы, – говорит Смита. Она не утруждает себя преамбулой или приветствием: и то и другое было бы пустой тратой ее и их времени. Слегка смягчив тон, она добавляет: – Спасибо, что снова пришли. Я очень ценю это.
– Ерунда, – говорит Роджер. – Хотя мы не совсем понимаем зачем. Что-то не так с первыми образцами?
Сдача крови – не самый веселый способ провести день, но крови для анализа требуется всего ничего, так что коробочка сока – это почти формальность. Кстати, об этом…
– А где мой сок?
– Я единственный взрослый человек в этом кампусе, – говорит Смита. Открыв небольшой холодильник, она достает коробочку сока и бросает ее Роджеру, который ловит ее одной рукой. – Нельзя сказать, что с вашими первыми образцами что-то было не так. Мы немного запутались, когда решили, что произошла перекрестная контаминация проб. Я хочу обсудить с вами пару моментов.
– У нас обнаружилась какая-то смертельная болезнь? – спрашивает Доджер. – Если она передается половым путем, то болен только Роджер, а я могу идти.
– Я тоже тебя люблю, – говорит Роджер и вставляет соломинку в коробочку. Делает глоток. Подделка под виноград: ням-ням.
– У вас нет смертельной болезни, передающейся половым или иным путем, – говорит Смита, предварительно сделав грозный вид. – Зато что у вас есть, так это практически идентичный антигенный след, но без характерных метилирований, которые мы ожидали бы найти в… Так, вы не поняли ни одного слова из того, что я только что сказала?
– Ни одного, – дружелюбно отвечает Роджер. Он лжет. Он знает все эти слова, хотя и не понимает, как именно они соединились в предложение. Но еще он знает, что Доджер их не знает. Так проще.
– Биологически мы родственники или нет? – спрашивает Доджер. Ей требуется научное подтверждение того, что она и так уже знает. Как только наука скажет «да», это станет непреложным фактом, и сейчас Смита – это и есть наука. Смита держит их будущее в своих руках.
Смита смеется. Это натянутый смех – смех женщины, столкнувшейся с вопросом, на который нет простого ответа.
– Доджер, если бы ты сказала мне, что вы однояйцевые близнецы, я была бы склонна тебе поверить.
– Мы не однояйцевые, – говорит Роджер. – Есть определенные физиологические различия, полностью исключающие эту возможность.
– Я в курсе, – говорит Смита. – И да, когда мы провели анализ ДНК, то обнаружили, что вы на самом деле биологически принадлежите к разным полам и у вас есть все те маркеры, которые мы ожидали найти, учитывая ваш общий внешний вид. Вы же понимаете, что анализ ДНК отличается от анализа крови, да? Анализ крови может исключить родство, а анализ ДНК используется для его подтверждения. Мы ищем базовые кирпичики чего-то, из-за чего вы двое так чертовски бесите. Думаю, что смогу выделить на основе вашей ДНК ген «умника». Получу Нобелевскую премию.
– Не забудь поблагодарить нас в своей речи, – говорит Роджер и делает еще глоток.
– О, поверьте, вы получите все почести, которых заслуживаете, – говорит Смита.
– Мы знаем, что такое тест ДНК, – говорит Доджер. – Мы уже говорили, как мы благодарны тебе за то, что ты согласилась помочь? Потому что мы очень благодарны. Настолько благодарны, что Роджер даже не может выразить это словами, что даже смешно, если задуматься.
Роджер закатывает глаза и продолжает пить сок. В кои-то веки его участие не нужно. Это даже приятно. Он может просто откинуться на спинку кресла, ждать, пока восстановится сахар в крови, и слушать, как Доджер и Смита пикируются друг с другом по поводу чужой для него области науки. Он был бы не прочь проводить так время почаще.
– Он восхитительно молчалив, – говорит Смита. – Но давайте вернемся к предыдущим образцам. Я не думаю, что с ними что-то случилось. По-моему, судя по результатам, они именно такие, какими должны были быть. Но другие студенты, которые помогали мне с тестами ДНК, захотели все перепроверить, поэтому нам понадобилось больше крови. Больше крови – значит, можно провести больше тестов. Больше тестов – и мы выясним, кто вы на самом деле – люди или марсиане, которые очень хорошо научились выдавать себя за людей. Я ставлю на «марсиан», если вам интересно.
– Мы всегда полагали, что являемся мидвичскими кукушками, – говорит Роджер.
– Мы пришли с миром, – сухо добавляет Доджер.
– Хотела бы я вам верить, – говорит Смита. Она облокачивается на стойку и смотрит на них. Выражение лица у нее серьезное, но в глазах горит интерес – перед ней загадка. Она сможет узнать что-то новое. Мало что может быть опаснее ученого, который хочет узнать что-то новое. – Итак, вы попросили меня сделать анализ крови, потому что хотели узнать, являетесь ли вы братом и сестрой. По доброте душевной я отказалась, потому что ничем хорошим это бы не закончилось, но вместо этого согласилась провести серию тестов на ДНК и антигены. Вы дали согласие на использование результатов этих тестов в моих исследованиях.
Роджер наконец опускает коробку с соком и прищуривается.
– Зачем ты нам все это пересказываешь?
– Потому что хочу, чтобы вы помнили, что дали согласие на использование результатов ваших тестов в моих исследованиях, – говорит Смита. Глаза у нее светятся все сильнее. Она уже ухватилась за эту тему, будто собака за кость, и вырвать ее невозможно. – Вы спросили, являетесь ли вы братом и сестрой. Ответ – «да»: да, вы брат и сестра. Вы настолько близки биологически, что, возможно, ваша ДНК расскажет нам о развитии человека больше, чем я когда-либо надеялась узнать.
Доджер выпрямляется в своем кресле, подрагивая, как сеттер, почуявший добычу. Роджер более расслаблен, но теперь в нем есть что-то холодное, напряжение в позе и выражении лица – он будто пружина, готовая в любой момент распрямиться. Они оба на взводе.
Смита пребывает в блаженном неведении о том, какое напряжение она создает. Это ее специальность, это ее страсть, и она собирается идти до конца.
– Известны две формы близнецов – однояйцевые и разнояйцевые. Существует теория, согласно которой в некоторых случаях однояйцевые близнецы из-за хромосомных дефектов или условий окружающей среды могут пойти по разным путям развития; это может проявиться в каком угодно виде – от разного цвета волос до разного пола. У нас не так много опытных образцов, но в качестве отправной точки исследования…
– Ты хочешь сказать, что мы можем быть какими-то странными мутантами? – Голос Роджера опасно бесстрастен.
– Потенциально, – говорит Смита.
– Значит, мы брат и сестра, – говорит Доджер.
– Несомненно, – отзывается Смита. – Вам стоит дать интервью студенческой газете. «Брат и сестра, разлученные при рождении, находят друг друга в университетском городке» – трогательнее некуда. А мы, разумеется, будем благодарны, если вы дадите нам еще крови через месяц или около того.
– Ясно, – говорит Роджер. Его голос, учитывая ситуацию, все еще подозрительно спокоен, настолько спокоен, что любой здравомыслящий человек забеспокоился бы. Он встает, отставляя коробочку от сока, и протягивает руку Доджер. – Что ж, несколько человек должны нам денег.
– Ага, – говорит она, берет его за руку и позволяет ему поднять ее на ноги. В отличие от Роджера, по ее голосу слышно, что она ошеломлена: это логичный результат сделанных ею математических расчетов, это единственное решение, имеющее смысл, но реальный мир не всегда прислушивается к математике, независимо от того, насколько технически верны все выкладки. Реальному миру неважно, что она может объяснить каждый шаг в решении. – Пойдем выпьем кофе.
– Смита, спасибо, – говорит Роджер. Она пристально смотрит на них, и он тут же задается вопросом, не подозревает ли она где-то глубоко, что они с Доджер не совсем правильные. Их кровь сказала ей больше, чем он ожидал; она в совершенстве владеет языком плазмы и тромбоцитов, и это один из немногих по-настоящему чуждых ему языков. Когда он позволил ей воткнуть иглу ему в руку, он надеялся, что она сможет успокоить Доджер, каким бы ни был ответ. Но анализ ДНК оказался точнее и определеннее, чем он мог предположить.
– Не благодари меня, – говорит Смита. Ее улыбка слишком похожа на оскал. – Пока все мы здесь, я буду приходить к вам за кровью.
– И я с радостью буду ей делиться, – говорит Роджер, – если ты будешь приносить сок.
– Не волнуйся, – говорит Смита. – Теперь я дам тебе выбирать вкус.
Она стоит и смотрит, как они уходят; Доджер все еще держит Роджера за руку, как сестры держатся за своих братьев с начала времен. Она смотрит на них, и ей трудно представить, что они не прожили вместе всю жизнь, трудно поверить, что они могли сомневаться в своем родстве. Любой, у кого есть глаза, видит, что они брат и сестра.
Смита поглощена наблюдением за близнецами и ни разу не взглянула в сторону окна; она не догадывается, что здесь есть кто-то еще. Жаль. Это могло бы спасти ей жизнь.
Смите и другим аспирантам-генетикам отведено пространство для работы в дополнительном здании естественных наук, в стороне от основного здания, которое занимают биологи, зоологи и им подобные. Сюда же отправили и представителей других специальностей, которые рады получить лабораторные помещения хоть где-то: геологи в подвале, химики на третьем этаже. Чтобы выйти из здания, нужно пройти под скелетом птеродактиля, свисающим с потолка: пасть у него разинута в вечном беззвучном крике, бесплотные крылья широко раскинуты, словно он вот-вот спикирует и унесет одного из них. Обычно Доджер нравится немного постоять здесь, рассматривая этот кусочек глубокого прошлого, который несет в окаменевшей структуре своих костей тысячу математических формул. Математика берет нечто живое, разбирает его на составляющие и устремляется вперед, в будущее, не спрашивая у создания, чего оно хочет. Математику это не волнует.
Сегодня Доджер тоже мало что волнует. Она позволяет Роджеру провести ее по вестибюлю и вывести в прохладный вечер. Еще достаточно рано, небо светлое, но по краям появились темные полоски: близится закат. Калифорнийский декабрь не может похвастаться длинным световым днем. Да и сухой погодой: на горизонте повисла гроза, облака набегают почти вровень с сумерками.
На ступеньках стоят незнакомые ей студенты, разговаривают друг с другом, словно мир сейчас такой же, каким был час назад и каким будет еще через час. Она могла бы попытаться объяснить, как они ошибаются. Но даже если бы они захотели слушать, у нее нет слов. Она может найти только числа, а они не говорят с большинством людей так, как с ней. Поэтому она держит рот на замке и позволяет Роджеру вести ее вниз по лестнице, через главную площадь, в зелень деревьев, которые растут вокруг ручья, текущего посреди кампуса.
Какой бы давно ушедший архитектор ни отвечал за проектирование кампуса Калифорнийского университета в Беркли, кому бы ни поручили, казалось бы, невыполнимую задачу – создать университет, который станет домом для студентов, проявив уважение к земле, на которой он будет построен, – он понимал, что люди остаются людьми, и порой им нужно убежать и спрятаться друг от друга. Честно говоря, впечатляет, насколько хорошо он понял необходимость уединения, учитывая, каким широким, открытым и представительным иногда кажется кампус. Роджер и Доджер вместе проходят под деревьями, выходят на деревянную дорожку и, свернув за поворот, идут к полускрытой скамейке. После сегодняшнего дождя здесь еще несколько дней будет сыро – сначала все зальет вода, которую не остановят кроны деревьев, потом вода, которую они сначала задержат. Однако сейчас это идеальное место, чтобы остановиться.
Доджер первой отпускает руку Роджера. Это мелочь. Это также первый раз, когда она сама прерывает контакт, но не убегает. Обычно она или замирает на месте, и тогда он уходит, или, напротив, устремляется к горизонту так быстро, как только могут нести ее ноги. Но здесь и сейчас она спокойна. Она безмятежна.
Роджер знает подходящие слова: шок, удивление, озарение, – но он не знает, как расположить их в таком порядке, чтобы его сестра (его сестра, у него есть сестра, не просто девушка на другом конце страны, с которой его связывает странная квантовая запутанность, а сестра, чья кровь знает его кровь почти так же хорошо, как его собственное сердце) смогла услышать его и понять. Он предполагает, что она ошеломлена. Он знает, что сам ошеломлен. Возникает сильное желание закрыть глаза и уйти в пространство, существующее между ними. Он отбрасывает это желание. Это реально и должно быть реальным. До этого момента он не осознавал, как сильно ему необходимо, чтобы это было реально, чтобы слова произносились под открытым небом, необходимо что-то настоящее, конкретное, что можно положить между ними, рассмотреть со всех сторон и точно знать, что это правда. Реальные вещи слишком важны, чтобы доверять их квантовой запутанности.
В нескольких футах от них журчит ручей, сдерживаемый берегами, из которых он выйдет, как только начнется дождь. Наверху каркает ворона, и ей отвечает один из ее сородичей. Все вороны в кампусе – родственники. «Как и мы», – думает Роджер и снова поражается тому, насколько эта мысль кружит голову.
Доджер садится на скамейку, почти всем весом опираясь на ладони, крепко обхватившие край скамейки, как будто она снова ребенок и держится за нее, чтобы не свалиться. Ум Роджера мечется, подыскивая слова, которые можно применить к этой ситуации (а найдя, отвергает их и ищет другие, лучшие, достаточно сильные). Доджер при этом будто скользит туда-сюда по собственной ленте времени, выискивая тот психологический возраст, в котором она сможет лучше всего справиться с новой реальностью.
Наконец она еле слышно говорит:
– Я была права.
– Ты была права, – соглашается он.
– Мы брат и сестра.
– Да.
– Мы не… правильные. Мы другие. Что-то в нас было создано, а не рождено.
– Да, – повторяет он. Сейчас лучше всего позволить ей самой пробираться сквозь слова. Он был бы слишком точен, а сейчас это может убить их обоих.
– Все это время… мы искали друг друга, потому что нас не должны были разлучать. Тот, кто организовал наше усыновление, не должен был нас разлучать.
В ее голос просачивается нотка гнева. Как они посмели? Как посмели какие-то бюрократы давным-давно решить, что заполнение пустых мест в двух семьях важнее, чем сохранение уже существующего единства, скрепленного кровью, костями и водами материнской утробы? Они оба любят – и всегда будут любить – свои приемные семьи, и она не может себе представить, что отказалась бы от своей семьи, так же как не может попросить Роджера покинуть свою, но если ты что-то любишь – это еще не значит, что это что-то нужно было создавать. Они бы не любили этих людей, если бы их не отдали в эти семьи. Одна из их семей могла бы найти другого ребенка, полюбить его, дорожить им, окружить его заботой, а они с Роджером могли бы расти вместе, как и должно было быть с самого начала.
– Наверное, не должен был, – говорит Роджер.
Он много читал о законодательстве об усыновлениях и о психологии усыновления. Он считает, что один из самых бескорыстных поступков, который могут совершить родители, – отдать своих детей на воспитание и заботу кому-то другому. Он никогда не жалел о том, что не знал свою биологическую мать. Она любила его настолько, что отдала его людям, которые любили его еще больше. Однако сейчас он хотел бы задать ей несколько вопросов. Например, знала ли она, что у нее будет два ребенка, а не один.
Одобряла ли она, что детей разлучат. Была ли это ее идея, думала ли она: «Если у меня не будет этой семьи, то и у вас не будет», – когда смотрела на двух пурпурнолицых кричащих новорожденных и с готовностью подписывала бумаги, которые отправили их на разные концы континента.
Он не уверен, что хочет узнать ответы.
– Мы действительно брат и сестра.
– Да.
Он понимает, что Доджер еще долго будет топтаться на этом месте: с ней такое иногда случается – она неспособна двигаться дальше, пока не вскроет навязчивую мысль, чтобы добраться до мягких частей, спрятанных внутри. Это была ее идея, ее надежда, и все же именно она ошеломлена, узнав, что все это правда; именно она не может себе представить, что ее математика будет настолько реальной, насколько она всегда хотела ее видеть.
Но может быть, дело не в родственной связи. Возможно, ее шокирует мысль о лежащей в ее основе странности, о подтверждении того, что их квантовая запутанность имеет какую-то биологическую природу. Они близнецы, и они не близнецы, они нечто большее. Это должно пугать. Может, так и будет, когда пройдет первый шок.
Роджер садится рядом, но слегка откидывается на спину, чтобы оставить между ними как можно больше пространства. С этого угла ему хорошо видно ее лицо. Он видит, как ее щеки дергаются от напряжения за долю секунды до того, как выражение нейтрального недоумения сменяется улыбкой, подбородок наклоняется вниз, а глаза обращаются вверх, и все меняется.
– Думаю, теперь ты не сможешь от меня избавиться, да? – спрашивает она, и в ее тоне есть что-то похожее на смех и одновременно на слезы, и на что-то третье – глубокое, первобытное и чистое. Он жаждал услышать эту ноту в ее голосе всю свою жизнь, хотя пять минут назад даже не знал, что это возможно, а пять часов назад не знал, что она нужна ему так сильно, а время – это понятие, придуманное людьми, которые не хотели, чтобы все происходило одновременно. Время не имеет значения.
– Не смогу, – говорит он и придвигается ближе, схлопывая пространство между ними.
Она прижимается головой к его плечу, и ничто никогда не помещалось там так идеально; ничто никогда не было предначертано столь же явно.
Все идеально.
Все обречено.