Звонок в дверь. Доджер с трудом отрывается от праздничных гирлянд, приводящих ее в восторг, кричит: «Я открою!» – и, бросив бумагу и ножницы на столе, мчится к двери.
На кухне Хезер Чезвич смеется и ставит ямс в духовку. Кажется, все эти годы она ждала, когда Доджер позовет кого-нибудь на ужин в День благодарения. Она любит свою дочь больше всего на свете и очень за нее переживает. Матери все время переживают. Доджер всегда было трудно сходиться с людьми; казалось, что она прекрасно себя чувствует, проводя большую часть времени наедине с книгами по математике или с шахматами. Шахматы поначалу казались отличным способом социализировать дочь (трудно играть в игру на двоих в одиночку), но в итоге не оправдали ожиданий Хезер. Не прошло и двух лет соревнований, как Доджер ушла из спорта, объявив, что остаться будет нечестно.
Хезер никогда не призналась бы в этом, но она уже начала опасаться, что ее блестящая, прекрасная девочка так и останется одинокой на всю свою жизнь и даже не поймет, что были другие варианты. Поэтому неудивительно, что, когда Доджер захотела пригласить однокурсников на семейный ужин, Хезер с Питером с радостью согласились. Покупка индейки чуть большего размера – незначительная плата за то, что они теперь знают, что у Доджер наконец есть друзья.
Смех в коридоре ласкает слух, будто музыка. Вот голос Доджер – бесконечно восторженный, и с каждым вторым словом становится все выше, как будто она боится, что, если недостаточно убедительно покажет свою радость, разговор не заладится. А вот слышится незнакомый мужской голос, тенор с легкими успокаивающими нотками – они отлично сочетаются с ударными Доджер, как будто смягчая их своей разумностью. Периодически вступает третий голос, женский, глубже, чем у Доджер, и ровный, что говорит о совершенной невозмутимости и рациональном отношении к миру. Четвертый голос тоже женский, выше и нежнее, чем остальные. Вместе они сливаются в хор, который Хезер мечтала услышать с того самого дня, как принесла дочь домой из аэропорта. Это значит, что ее маленькая девочка стала частью большого мира.
Хезер выходит на порог кухни, совершенно не смущаясь пятен клюквенного соуса на фартуке и муки на руках. Она не беспокоится, что опозорит Доджер перед друзьями, – не в День благодарения. Эти дети – аспиранты. Их заботит только еда.
– Привет, – говорит она, лучась от счастья, еще до того, как видит их. Это удачно: так ее улыбке удается застыть.
Первый женский голос, по всей видимости, принадлежит невысокой фигуристой девушке в джинсах и зеленой толстовке. У нее рыжевато-золотистые волосы – по какой-то причине они напоминают Хезер цвет крови, не отстиравшейся с хлопковой ткани: он и не розовый, и не красный, это отдельный, уникальный, безымянный оттенок, последствие кровавой расправы. Глаза у девушки голубые и холодные, радужка отчетливо окантована черным. Она, безусловно, красива, но смотрит на Хезер словно удав на кролика, и на мгновение – лишь на мгновение – Хезер четко ощущает, как бьется ее сердце, как расширяются и сокращаются мышцы и как легко этот процесс может быть нарушен.
Второй женский голос Хезер соотносит со стройной индианкой. У нее смуглая кожа и черные волосы, и она прекрасна в своем слегка-чересчур-формальном желтом сарафане, таком тонком, что почти в любой другой точке страны ей было бы холодно. Вечная калифорнийская весна должна казаться ей благословением. Она тоже выглядит хищной, но по-своему: скорее сокол, чем тигр, – более безопасный и отстраненный, оценивающий мир с высоты и все-таки тоже принадлежащий этому миру.
Однако, как ни странно, проблема не в этих хищных девушках. Хезер уже встречала одноклассников Доджер – слушателей курсов для одаренных и талантливых, детей-гениев, которые слишком хорошо осознавали, что все, что они делают, измеряется и оценивается с оглядкой на их гениальность. Они – хищная раса по своей природе, эти дети золотого сечения, живущие в постоянном страхе, что мир притупит остроту их граней, измеряющие родительскую любовь количеством высших баллов, которые они могут получить. Хезер всегда старалась относиться к ним с добротой, надеясь, что они проникнутся симпатией к ее неловкой чувствительной дочери, для которой собственная гениальность была скорее игрой, чем призванием. Они могли бы сделать друг друга лучше. Но Доджер всегда, неизбежно оказывалась либо лучше в математике, либо хуже в абстрактном мышлении, а потому ее либо избегали как конкурента, либо сбрасывали со счетов, как мертвый груз. Нет, Хезер беспокоят не эти хищницы.
Ее беспокоит парень.
Доджер высокая для девушки, а он невысок для парня, и, когда они стоят вот так, бок о бок, у них почти одинаковая комплекция. Он шатен, но глаза у него в точности такие же прозрачно-серые, как у нее, а у зрачка почти белые, настолько, что он походит на слепого – никто с такими светлыми глазами не может быть зрячим.
У них схожее телосложение, с поправкой на пол: плечи у него шире, бедра ýже, а у нее более круглое лицо, – но строение черепа у них настолько одинаковое, что у Хезер перехватывает дыхание. А их лица…
Двадцать лет Хезер Чезвич ждала, что раздастся звонок в дверь, на пороге возникнет рыжеволосая женщина с веснушками на носу и вежливо скажет, что она совершила ошибку и хочет забрать свою дочь, и надеется, что они поймут. Хезер заранее готовилась к судебным разбирательствам, подростковым истерикам и крикам «ты не моя настоящая мать»… Ничего такого не случилось. Она почти перестала бояться призраков прошлого, а они тут как тут, в обличье вежливо улыбающегося молодого человека, который до боли похож на ее дочь.
«Ты вообще понимаешь, как сильно он на тебя похож?» – мысленно спрашивает она Доджер и заставляет себя заговорить.
– Привет, – говорит она, вытирая руку о фартук, прежде чем протянуть ее для приветствия. – Я Хезер, мама Доджер.
– Эрин, – говорит первая девушка, быстро и небрежно пожимая протянутую руку. – У вас прекрасный дом.
– Спасибо, – отвечает Хезер.
– Смита, – говорит вторая девушка. – Благодарю за приглашение. Мне так не хотелось сидеть в одиночестве.
– Ерунда, мы только рады, – отвечает Хезер. – Чем больше народа, тем веселее.
Теперь парень. Он берет ее руку и, улыбаясь, пожимает ее.
– Я Роджер, – говорит он. – Знаю, что навязался в последнюю минуту. И действительно благодарен за то, что вы меня пригласили. – Новоанглийский акцент, густой, как тесто для оладьев, сочится из каждого слова.
Хезер снова застывает, на этот раз от страха. Много воды утекло с тех пор, как на Доджер напали, она давно полностью оправилась, но мальчика, который на нее напал, так и не нашли… а тот мальчик говорил с новоанглийским акцентом. (В газетах писали, что он из Бостона. Так было проще. Это был самый простой вариант.)
Роджер смотрит на нее с очевидной симпатией. Такое чувство, что он знает, о чем она думает, каким-то образом считывает слова, которые застряли у нее в горле, слова, которые она слишком боится произнести. Улыбка Доджер дюйм за дюймом начинает увядать.
Вопросы… Нужно задать столько вопросов, но Хезер не хочет испортить дочери праздник. Ни в коем случае. Поэтому она снова улыбается, теперь более искренне, поворачивается к Доджер и говорит:
– Папа во дворе готовит индейку, а на кухне я пока справляюсь. Почему бы вам не пойти в наш дворик? И не забудьте захватить напитки.
– Окей, мам, – говорит Доджер, на лице у нее проступает облегчение. Она подскакивает к ней, целует в щеку, а затем поворачивается к друзьям: – Кофе, лимонад или рутбир?
– Рутбир, – говорит Эрин.
– Лимонад, – говорит Смита.
– Кофе, – говорит Роджер с таким благоговением, с каким люди обычно произносят имена знаменитостей и святых или названия курортов.
На этот раз Хезер улыбается искренне. Им так комфортно друг с другом – не может быть, чтобы Роджер имел какое-то отношение к тому, что случилось с ее девочкой. Просто не может быть.
Дом Чезвичей не настолько огромен, чтобы считаться поместьем, но он большой, особенно для дома, который, предположительно, содержится на зарплату профессора. Роджер смотрит на гостиную с высокими сводами, на полы из твердого дерева в прихожей и чувствует, что совершил ошибку. День благодарения должен проходить в старом доме времен английских колоний, где на полу и потолке видны следы ремонта, если знать, куда смотреть. Обои на стенах должны быть потерты, а не блестеть, как в выставочном зале.
Доджер бросает на него сочувственный взгляд.
– Когда я была маленькой, предки боялись, что дом придется продать и переехать. У папочки был пожизненный профессорский контракт, но университет резал бюджет, а пожизненный контракт не спасет от увольнения, если закроется весь факультет. Дом достался от маминых бабушки с дедушкой. Я их уже не застала, но прадедушка был кем-то вроде яблочного барона, и у него было полно денег. Поэтому я твердо знала, что беспорядок можно устраивать только в моей комнате или во дворе.
Роджер думает об утекающей в землю крови, о беспорядке, который невозможно прибрать. Он ничего не говорит. Словами уже ничего не изменишь. Прошлое высечено в камне, а он не скульптор, он не может вернуться назад и сделать так, чтобы этого не случалось.
Что-то в этой мысли раздражает его, словно комар, настырно зудящий над ухом. Это весьма странный способ изложить положение дел. Он не скульптор. Но из этого следует, что скульптором может быть кто-то другой, что такие скульпторы могут существовать в этом мире.
Очевидно, ему нужно больше кофе. Он прихлебывает из кружки, пока Доджер тараторит про ремонт, про то, как часть денежных премий за решенные математические задачи все эти годы вкладывалась в дом, всегда с ее согласия, а порой по ее настоянию, укрепляя стены, охраняющие ее безопасность. В конце коридора дверь; Доджер открывает ее, и они видят задний двор и розы, он видит розы, те самые, которые она показывала ему, когда они были детьми, те самые, которые казались ему такими яркими и прекрасными, как розы, растущие в Под-и-Над.
Сейчас эти розы такие же блеклые, как и любые другие. Он вздыхает. Доджер бросает на него взгляд, и он закрывает глаза, притворяясь, будто зевает, а сам смотрит ее глазами, смотрит и видит розы, такие же яркие и прекрасные, как всегда.
Интересно, а что она видит его глазами, но не видит собственными?
– Ты что, не спал ночью? – спрашивает Эрин.
Доджер смотрит на нее, и прежде, чем открыть свои глаза, Роджер тоже видит ее, под другим углом зрения, видит, что волосы у нее вовсе не пепельные, как он думал, а рыжевато-золотистые; видит, что щеки у нее слегка раскраснелись, хотя тут не так уж тепло, а они не делали ничего, что объяснило бы ее состояние. Это странно. И даже привлекательно. Она все еще опасна, но это прекрасная опасность, к которой можно привыкнуть.
Затем он открывает глаза, и цвета исчезают – мир лишается целого слоя смыслов.
– Спал, но мало, – отвечает он, улыбаясь и пожимая плечами. – Я был в предвкушении, что смогу наконец поесть настоящей еды. Попробуйте за это подать на меня в суд.
– Если из-за желания аспирантов нормально поесть стоит судиться, мы обречены, – говорит Доджер и тянет его во двор.
Там у забора – гораздо более высокого и прочного, чем во времена их детства, когда тяга Доджер к оврагу была безопасной, когда эта тяга еще не привела к катастрофе, – стоит ее отец и возится с барбекю: жарит спаржу и кукурузу к индейке.
Он приветливо машет рукой. Все четверо машут в ответ, но остаются во дворике. Лучше не подходить близко к людям, которые развлекаются с огнем, пока они не закончили, по крайней мере, если тебе не нравится, когда волосы горят.
Во дворике стоит стол, за которым все будут ужинать; раздвижные стеклянные двери ведут на кухню, где готовит Хезер. Судя по всему, они прошли длинным путем, через весь дом, чтобы ей не мешать. Такой вывод сразу приходит в голову, и он подтверждается, когда Доджер указывает на небольшой стол на краю дворика и с улыбкой говорит:
– Я сейчас вернусь.
Она исчезает быстрее, чем кто-нибудь успевает возразить. Роджер с Эрин обмениваются взглядами.
– Сейчас мы все будем в блестках, – говорит Роджер.
– Поделочный герпес может в любой момент поразить кого угодно, – сухо отзывается Эрин.
– При создании поделок будьте осторожны, – говорит Смита.
Эрин смеется и все еще продолжает смеяться, когда Доджер возвращается с бельевой корзиной, полной материалов для гирлянд, и, лучась улыбкой, ставит ее на стол.
– Я устроилась в доме, но мама сказала, что, как только вы приедете, нужно будет перебраться сюда, потому что четверых она уж точно не вынесет, – беззаботно сообщает Доджер и принимается разбирать корзину. – Кто хочет нанизывать попкорн?
– А есть другие варианты? – спрашивает Роджер.
– Еще нужны бумажные гирлянды, – отвечает Доджер.
– Может, тебе стоило пригласить Кэндис? – говорит Эрин, с сомнением глядя на чашку с клюквой. – Развитием детей дошкольного возраста интересуется она. Наверное, для нее такое как выпускной экзамен.
– Кэндис вчера улетела домой, в Портленд, – отвечает Доджер. Она машет рукой в сторону неба, будто очерчивая дугу, по которой летел самолет. – И кроме того, она вегетарианка. Не думаю, что она бы оценила ту бойню, которую представляет День благодарения в нашей семье.
– Что ж, тогда от имени всех мясоедов мира хочу заранее поблагодарить тебя за эту бойню, – бурчит Роджер. – Я наделаю для тебя попкорновых гирлянд, Додж. Не может же это быть сильно сложно?
Может. Попкорн рассыпается, а клюква такая скользкая, что так и норовит выстрелить пулькой, если сжать ее слишком крепко, но, если сжать недостаточно сильно, она просто соскальзывает с иголки. Здесь есть какая-то хитрость – возможно, в детстве Роджер ее и знал, но сейчас навык утерян. Похоже, только Эрин знает толк в этом деле: у нее и материалы, и инструменты ведут себя идеально – игла каждый раз находит правильный угол. Наступает тишина, прерываемая лишь клацаньем ножниц, режущих бумагу, редкими ругательствами себе под нос и долетающими от отца Доджер обрывками добродушной брани, обращенной к барбекю.
Роджер понимает, что Питер Чезвич рядом, когда за спиной раздается мужской голос – голос, который он тысячу раз слышал ушами Доджер и ровно один – своими собственными.
– Приятно видеть нормальную гирлянду. У Доджер попкорн образует последовательность Фибоначчи с клюковками между соседними числами – чтобы мы не забывали.
– Почему я нисколько не удивлена? – говорит Смита.
– Когда мне было четыре, папа, ты считал, что это мило, – говорит Доджер, поднимая глаза от бумажной гирлянды. Она морщит нос и поджимает губы, как маленькая девочка. Это одновременно и трогательно, и немного странно. Настолько расслабленной Роджер видел ее, только когда они оставались вдвоем у нее в комнате – она увлеченно писала на стенах, а он просто сидел и не отсвечивал.
– Это до сих пор мило, – говорит Питер. – Так ты познакомишь меня со своими друзьями?
Эрин и Смита уже не раз проходили подобную процедуру, поэтому четко знают, чего от них ждут. Они поворачиваются к Питеру и улыбаются. Роджер делает то же самое. В его случае улыбка похожа на застывшую гипсовую маску, настолько тесную и тяжелую, что она в любой момент может треснуть и отвалиться. Знакомство с матерью Доджер теперь кажется ему пустяковым делом.
«Лучше бы я поехал домой», – думает он и чувствует, что ему тесно в своей коже, будто она внезапно скукожилась на два размера. Нет. Дома было бы нисколько не лучше. Он не знает, откуда он это знает, но знает точно, ох, слишком точно. Поездка домой обернулась бы концом всего сущего.
Не факт, что знакомство с отцом Доджер пройдет сильно лучше.
– Это Эрин, моя соседка по квартире, это Смита, она на биологическом, а это Роджер, мой лучший друг и самый терпимый товарищ, – говорит Доджер.
– Очень приятно познакомиться с вами, мистер Чезвич, – говорит Эрин, протягивая руку.
Питер, смеясь, показывает пятна жира на своих пальцах.
– Обычно я всей душой за соблюдение социальных ритуалов, но в данный момент, полагаю, будет лучше, если я оставлю вас в том же состоянии, в каком обнаружил, – говорит он. – Я пожму вам руки после того, как у меня появится возможность умыться.
– Отличный план, – говорит Эрин.
– Добрый вечер, сэр, – говорит Смита.
Питер переключается на Роджера и внимательно его разглядывает. Даже если бы Роджер не знал, что Доджер не встречалась с мальчиками в старших классах (свидания отнимали слишком много времени, которое можно было потратить на более важные дела, например на домашку), он бы все понял по выражению лица Питера Чезвича. Для нескольких девушек Роджер был первым парнем, которого они приводили домой. Их отцы смотрели на него точно так же – со смесью надежды и подозрения, словно он мог либо спасти, либо погубить их дочерей.
«Ну и сюрприз вас ждет», – думает Роджер, вынужденно продолжая улыбаться, а вслух говорит:
– Очень приятно познакомиться с вами, сэр.
Как и Хезер, Питер замирает, кровь отливает у него от лица, превращая его в безмолвную статую, не сводящую взгляда с Роджера.
– Можешь показать, где у вас уборная? – резко спрашивает Эрин, глядя на Доджер.
– Но… – Она хочет помочь. Это слышится в ее голосе, в единственном отчаянном слоге, повисшем в воздухе. Она хочет все исправить. Роджер спас ей жизнь, а отец – это отец, и ей нужно, чтобы они поладили, потому что она не представляет своей жизни без любого из них. Они – необходимая составляющая будущего, каким она его видит, будущего, выстроенного по выверенным формулам, с идеально просчитанными последствиями.
– Мне очень надо, – выдавливает Эрин сквозь стиснутые зубы.
– Мне бы тоже узнать, где уборная, – говорит Смита.
Доджер вздыхает. Хочешь не хочешь, но обязанности хозяйки никто не отменял.
– Я сейчас вернусь, – говорит Доджер Роджеру и отцу, но ни тот ни другой не слышат ее. Она встает, манит девушек за собой, и все трое исчезают в доме.
Роджер не двигается. Он смотрит на Питера, ожидая неминуемого взрыва. Он мог бы попытаться выкрутиться (он весьма убедителен, когда хочет, так было всегда), но не говорит ни слова. Попытка нарушить ход игры не приведет ни к чему хорошему, но может нанести еще больший вред. Он это знает. Он знает, но ему все равно приходится прикусить язык, чтобы удержать слова взаперти, не дать им вырваться наружу, чтобы они не натворили дел.
Наконец Питер задает вопрос – таким тоном, каким ведут светские беседы, например о погоде:
– Ты думал, я не узнаю твой голос? Ты думал, что можешь прийти в мой дом, сидеть рядом с моей дочерью, а я тебя и не вспомню?
– Нет, сэр, – отвечает Роджер. – Я до последнего не хотел приходить, потому что знал, что вы меня узнаете, и не хотел портить вам День благодарения. Но в конце концов мы бы все равно встретились. Этого было не избежать. Так что мне показалось, что лучше познакомиться так – чтобы вы не вызвали полицию, едва я открою рот.
– Почему ты думаешь, что я не стану звонить в полицию?
– Доджер этого не вынесет. – Простой факт – абсолютная истина. Эти слова описывают то, чего они оба хотят избежать, и поэтому они не ставят их под вопрос, хотя форма беседы меняется. Роджер не встает. Ему кажется, что, если он встанет, это может быть похоже на вызов, хотя он вполне уверен, что Питер Чезвич выше его. – Доджер привела меня домой, чтобы познакомить с родителями, потому что вы много для нее значите, и она хочет, чтобы мы поладили.
Взгляд Питера режет, как сталь.
– То, что ты с ней сделал…
– Я спас ей жизнь, сэр. Вот что я сделал. – Роджер качает головой. – Когда я звонил, я был в Кембридже. Я знаю, что вы это знаете, потому что вы умный человек и наверняка проверили университетский журнал звонков, как только подключили полицию. Вы знаете, что звонок был из Массачусетса.
Более того, из телефонной будки. (Ее больше нет. В последний раз, когда Роджер ехал в Бостон мимо Гарвардской площади, он увидел, что все таксофоны демонтировали. Он почувствовал смутное ощущение потери, будто по непонятной причине исчезло что-то неотъемлемое и потому казавшееся вечным. Время идет. Позади остаются только мертвые.)
Питер уже давно понял, что Доджер сама вскрыла себе вены, что парень из Бостона был просто приличной легендой. И все же…
– Как ты узнал, если тебя там не было?
– Потому что я был ее лучшим другом, – отвечает Роджер, и это чистая правда и всегда было правдой. Даже когда они не контактировали, даже когда он заполнял пустоту, оставленную Доджер, другими людьми, он всегда-всегда оставался ее лучшим другом. Она жила с этой пустотой одна, а не затыкала ее кем-то не тем, и порой он желает стать таким же целеустремленным и сильным. – Я знал, что что-то не так. Хотите верьте, хотите нет, но это правда. Я бы никогда не причинил ей боль. Если на то пошло, я бы скорее причинил боль себе, лишь бы уберечь ее.
Питер колеблется. Очень трудно удержать в себе то, что хотел высказать целых пять лет. Но отрицать очевидное еще труднее.
– Кажется, она… счастлива.
– Мы хорошо проводим время.
Выражение на лице Питера снова меняется, и Роджер понимает, как именно отец Доджер интерпретировал его последнюю фразу. С трудом удержавшись от смеха, Роджер говорит:
– Ничего такого, честное слово. В основном мы спорим о языке математики. Она довольно вспыльчива, когда дело доходит до точных формулировок.
– Вся в меня, – улыбаясь, говорит Питер, и, возможно, все будет в порядке.
Когда Эрин выходит, а Смита следом за ней проскальзывает в ванную – канареечно-желтую и кремовую, с китами на стенах и ароматизированными ракушками на подоконнике (невозможно еще громче кричать: «Мы в Калифорнии!» – даже если постараться), Доджер ждет в коридоре. Эрин подходит к ней и вопросительно поднимает бровь.
– Что? – спрашивает она.
– Как ты думаешь, папа же не убьет Роджера? – Доджер выпаливает эту фразу на одном дыхании, слова вылетают, будто птицы из клетки.
– Вероятно, нет, – говорит Эрин. – То есть он мог бы, но от тела было бы не так просто избавиться, и ужин пришлось бы начать не скоро. Лучше не рисковать.
Доджер встревожена. Это так забавно – когда Доджер злится, она делает это со всем размахом, театрально: получается представление почище тех, что показывают по телевизору. Но сегодня Эрин действительно хочется поесть вовремя, ей неинтересно раздувать конфликт. Проблем и так хватает. Не нужно торопить события, пусть все идет своим чередом.
– Я уверена, что все в порядке, – говорит она. – Я знаю про мальчика из Бостона – что ты так смотришь, я умею гуглить, я же должна была что-нибудь о тебе узнать, прежде чем жить с тобой в одной квартире, – но еще я знаю, что Роджера не было в Калифорнии, когда это случилось. Они с твоим папой поглядят друг другу в глаза, и все будет прекрасно. Вообще, мы как феминистки должны ненавидеть все это патриархальное дерьмо, но когда мужики распушают друг перед другом перышки – это довольно милое зрелище.
Доджер моргает, потом спрашивает:
– Ты думаешь, папа думает, что мы с Роджером встречаемся?
Эрин думает про себя, что всякий, кто понаблюдает за ними хотя бы десять секунд, сразу поймет, что они брат с сестрой, и вряд ли заподозрит что-то иное.
– С чего бы? Ведь Роджер твой брат.
Виноватый взгляд в исполнении Доджер выглядит довольно комично.
– М-м-м… Насчет этого…
– Все в порядке. Я знаю, что вас обоих усыновили. Твой отец не знает, да?
– Не знает, – подтверждает Доджер, качая головой. – У нас не было возможности ему рассказать.
Эрин улыбается.
– Кажется, за ужином будет весело.
Она все еще улыбается, когда Смита выходит из ванной. Тогда Эрин разворачивается и идет к задней двери ровно с той скоростью, чтобы Доджер пристроилась за ней, словно утенок за мамой-уткой. Она не хочет, чтобы Доджер нервничала еще больше. Как ни забавно за ней наблюдать, когда она в смятении и не знает, что делать дальше, – всему есть предел. Если зайти слишком далеко, Доджер может потерять самообладание, и последствия будут ужасны. Временная линия не выдержит еще одной перезагрузки так близко от предыдущей. Хуже того, перезагрузка может привести к тому, что Роджер отправится в Бостон, а это будет плохо.
Во дворе Роджер продолжает нанизывать попкорн и клюкву, а Питер вернулся к барбекю. Эрин делает шаг в сторону, чтобы Доджер это увидела, и наблюдает, как та обмякает от облегчения.
– Уф, – выдыхает Доджер. – Обошлось без крови.
– Вот видишь, я же говорила. Им просто нужно было разложить все по полочкам. Пойдем.
Все возвращаются на свои места. Не поднимая глаз, Роджер насаживает клюкву на иглу и почти ласково говорит:
– Не думайте, что я забуду, как вы вдвоем забрали Доджер и бросили меня одного. Может, вы не осознаете всей важности своего поступка, но уверяю вас, сегодня вы нажили себе врага.
– Пожалуй, сделаю пометку в календаре, – говорит Смита. – Уверена, что буду сожалеть об этом дне.
– Разве не мило, что он считает, что умеет нагнать страху? – Эрин берет бумажную полоску. – Кто-нибудь, передайте мне клей.
– Мне кажется, это было пугающе, – говорит Доджер, протягивая Эрин клей-карандаш.
– Спасибо, – говорит Роджер, поднимает взгляд и улыбается Доджер. – Все хорошо. Нам просто нужно было обсудить пару моментов. Никто не пострадал, и мне кажется, теперь он не против, что я здесь. Или, может быть, он и против, но он не попросил меня уйти, и мне этого достаточно.
– Круто, – говорит Доджер и улыбается в ответ, и какое-то время слышится только шелест бумаги, клацанье ножниц и редкие ругательства, когда Роджер втыкает иголку не в попкорн, а себе в палец.
Все подпрыгивают от неожиданности, когда стеклянная дверь открывается, пропуская Хезер.
– Так, внимание, – говорит она. – Пора наводить антураж. Роджер, ты самый высокий. Доджер, ты знаешь, куда что вешать. Эрин, Смита, поможете мне накрыть на стол?
– Конечно, миссис Чезвич, – отзывается Эрин неожиданно приторным вежливым тоном. Она встает и идет за Хезер на кухню, а все остальные недоуменно смотрят ей вслед.
– Вот это было пугающе, – говорит Доджер.
– Значит, мне пора, – говорит Смита и рысью бежит за Эрин.
– Я не подозревал, что Эрин бывает «дружелюбной», – говорит Роджер и берет со стола свою клюквенно-попкорновую гирлянду. – Куда это повесить?
– Я покажу, – говорит Доджер и встает. Он идет за ней.
Следующие несколько минут они занимаются тем, что люди никогда по-настоящему не перерастают, даже если пытаются себя убедить, что детство давно прошло и они нисколько не скучают по примитивным ритуалам своего прошлого. Доджер показывает нужные места, а Роджер развешивает бумажные цепочки и нити из попкорна. У них за спиной Хезер, Смита и Эрин накрывают на стол: сначала расставляют тарелки и приборы, затем сервировочные подносы, корзинки с булочками, блюда с кукурузой. Роджер и Доджер ничего этого не замечают: они поглощены процессом – им нужно сделать все идеально.
Питер несет к столу индейку, держа массивную птицу как подношение, и останавливается, не веря своим глазам. Каким-то образом они умудрились украсить крышу над крыльцом таким количеством бумажных цепочек, каким могла бы гордиться начальная школа; концы гирлянд празднично обвивают опорные балки. Доджер стоит на стремянке, Роджер поддерживает ее за бедра, чтобы она не свалилась, пока закрепляет последнюю цепочку. И в этой сцене есть что-то настолько ясное и по-простому правильное, что он целое мгновение уверен, что они оба выросли в этом доме: что он наблюдал за тем, как его дочь и ее брат украшают дом ко Дню благодарения, с тех самых пор, как они достаточно подросли, чтобы не порезаться безопасными ножницами.
Мгновение проходит. Питер Чезвич произносит единственное, о чем может думать:
– Когда вы двое собирались сказать нам, что вы брат и сестра?
Доджер подпрыгивает. Все могло бы закончиться катастрофой, если бы не Роджер. Он не дает ей упасть, даже когда она оборачивается и извиняющимся тоном отвечает:
– Мы пока не совсем уверены, папа. Нам еще нужно сдать тесты. Смита их сделает, когда мы вернемся в университет.
– Это формальность, – говорит Питер. – Ты это и так знаешь, иначе не привела бы его домой.
– Я никому здесь не родственница, – говорит Эрин. – И Смита тоже.
– Вы – другое дело, – отвечает Питер. – У нас и раньше бывали одноклассницы Доджер. Правда, на большие праздники они не приходили ни разу и даже на ужин не оставались, но мы же не держали Доджер запертой в башне. Но она ни разу не привела домой парня, тем более настолько похожего на нее.
– Мы не так уж сильно похожи, – протестует Доджер.
– Еще как похожи, – говорит Хезер, вставая рядом с мужем. – Может быть, нет, если вы привыкли видеть себя в зеркале, но для остальных… Вы до боли похожи друг на друга.
Эрин откидывается в кресле, с интересом наблюдая за разворачивающейся сценой. Они оба выведены из равновесия, им не по себе от пристального внимания родителей. Она может многое узнать, наблюдая за их реакцией.
Часть ее задания – наблюдать за ними. Часть ее задания – защищать их. А еще одна часть – быть готовой их убрать: ей нужно обнаружить их слабости, пусть даже небольшие, и знать, как ими воспользоваться. Они прекрасно чувствуют себя в академической среде, выступая единым фронтом против любых вызовов, которые может бросить им университет. Их ранняя связь, должно быть, позволила им пережить бакалавриат с минимальным количеством слез; судя по парам кукушат, которые не установили контакт до старшей школы, если бы Роджер и Доджер в детстве не провели какое-то время вместе, они бы безнадежно отставали в тех предметах, которые не были им присущи. Конечно, Доджер никогда бы не смогла стать лингвистом, так же как Роджер – математиком, но они справились – некоторые из других подопытных не достигли и этого. Они уравновешивают друг друга.
Это не значит, что они готовы противостоять своим родителям, – хотя если уж им суждено столкнуться с мамой и папой, то лучше пусть это будут ее родители, а не его. По крайней мере, ее родители хотят лучшего для нее, а не для эксперимента.
Смита выходит из кухни. Пока что она молча стоит в стороне, наблюдает, вникает в происходящее.
– Тебя усыновили? – спрашивает Питер, глядя на Роджера.
Этот вопрос – кладезь информации. Роджер анализирует ее, не задумываясь, считывает все оттенки, все, что Питер не смог бы сказать без нескольких кружек пива и кучи времени на раздумья. Однако в первую очередь на вопрос необходимо ответить, пока он не превратился в бомбу замедленного действия: этот вопрос определяет все.
– Да, сэр, меня усыновили, – отвечает Роджер. – Мы с Доджер сравнили документы. Мы родились в один и тот же день, сведения о биологических родителях недоступны. Я никогда не контактировал с биологическими родственниками, и, честно говоря, у меня не возникало желания их искать. Я люблю своих родных. Просто, ну… – Он смотрит на Доджер, пожимая плечами.
Она подхватывает разговор. Она все еще умеет врать лучше него, даже если она не так сверхъестественно убедительна, как он; иногда дело не в словах, а в том, как они используются.
– Мы познакомились в шахматном лагере. Помните?
Глаза Хезер округляются.
– Тот друг по переписке, ради встречи с которым ты хотела поехать в Кембридж? Доджер, милая, почему ты ничего не сказала?
– Потому что я сказал ей не приезжать, – говорит Роджер. – Я был ребенком. Мне было страшно. Какая-то девочка сказала, что она думает, что у нас могут быть одни биологические родители, а дети в школе смеялись надо мной, потому что я был нежеланным ребенком. Но я был желанным. То, что меня усыновили, означало, что мои родители любят меня больше всего на свете. Они выбрали именно меня, а не кого-нибудь другого. Я боялся, что если снова увижу Доджер и она действительно окажется моей сестрой, как она сказала, то все изменится. Из ниоткуда возникнут наши биологические родители и заберут нас у тех, кто нас любит.
Эрин ничего не говорит. Это не ее разговор, а Роджер гораздо ближе к истине, чем думает, то ли случайно, то ли потому, что у него есть смутные воспоминания о других, более старых временных линиях, где происходило именно это. Если кукушата встречались слишком рано, их разделяли. Эта схема никогда не менялась. Ее отголоски до сих пор витают над ними.
– А я подумала, что, если бы он действительно был моим братом, как мне показалось, он бы слишком сильно меня любил, чтобы сказать мне держаться подальше, – говорит Доджер, с легкостью подхватывая нить лжи. Если бы они действительно выросли вместе, они бы вселяли ужас. Они и сейчас пугают не понарошку. – Поэтому я не стала ничего говорить. Мы встретились снова, когда я поехала на шахматный турнир в Массачусетс, но потеряли связь после того, как я… порезала себе руки.
Ее щеки пылают, она смотрит в пол, будто он может отпустить ей все прошлые грехи. Она ничего не говорит о том, что солгала, когда позволила им думать, что нож держал Роджер, – в этом нет необходимости: ее молчание и есть признание.
Питер и Хезер обмениваются взглядами. Когда они снова поворачиваются к троице, оба улыбаются, она – грустно, он – несколько натянуто.
– День благодарения – семейный день, – говорит Хезер. – Давайте садиться за стол.
Ночью, когда Эрин и Смита лежат на полу в комнате Доджер, Роджер – в комнате для гостей, а Хезер и Питер – в своей постели, Хезер поворачивается к мужу.
– Ты правда веришь, что она просто по абсолютной случайности столкнулась со своим братом-близнецом?
Слово «близнец» вошло в разговор без фанфар. Оно слишком логично, чтобы его можно было опустить: они родились в один день, у них одинаковые глаза, одинаковое строение костей, одинаково напряженная осанка, выдающая их упрямый характер. У Доджер он считывается сразу: по тому, как настороженно она держится, как реагирует на малейший звук. Роджер кажется более расслабленным, но он тоже всегда настороже, просто лучше это скрывает.
– Похоже на то, – говорит Питер.
Хезер качает головой.
– Еще и эти имена. Слава богу, бедные дети не росли вместе. Можешь себе представить?..
– Интересно, его родителям при усыновлении тоже поставили условие, что они не смогут изменить имя ребенка? – говорит Питер.
– Некоторым людям лучше не позволять давать имена своим детям.
– Точно, – соглашается он.
Хезер некоторое время молчит, а потом продолжает:
– Наверное, я должна чувствовать себя обманутой, потому что Доджер все так подстроила, чтобы мы не могли его не принять. Но на самом деле я чувствую облегчение. У нее есть брат. Кто-то ее возраста, кто понимает, как работает ее разум. Разве это плохо?
– Это хорошо, – говорит Питер и целует жену.
В комнате в другом конце коридора Доджер не спит и смотрит на медленно гаснущие созвездия на потолке. Светящаяся в темноте краска все еще держит заряд, хотя прошло уже столько лет; она может определить время по периоду полураспада своего искусственного неба. Она хочет поговорить с Роджером. Хочет спросить его, что он думает об ужине, о ее родителях, о ситуации в целом.
Но не может. Смита спит, но Эрин достаточно близко и точно заметит, если Доджер начнет разговаривать сама с собой.
«Нам следовало бы лучше поработать над этим „невербальным общением“», – думает Доджер, считая звезды и пытаясь заснуть.
Эрин слушает, как дыхание Доджер выравнивается, становится глубоким и медленным по мере того, как она погружается в бессознательное состояние. Убедившись, что Доджер в самом деле уснула, она открывает глаза, откидывает волосы с лица и тихо считает до десяти на шумерском. Доджер-математик не двигается. Она еще не полностью проявилась; настанет время, когда она будет чутко реагировать даже на тех, кто будет просто думать о числах в ее присутствии, улавливая их мысли уголком сознания. Тогда Эрин не будет так рисковать, если только они все еще будут вместе, если только они все еще будут живы.
Она осторожно садится, пытаясь уловить любые признаки движения. Не обнаружив их, она встает и направляется к двери.
Воздух в доме неподвижен. Она уверена, что Роджер спит в специально отведенной для него комнате: когда кукушата настолько близко, они должны либо постоянно быть начеку, спать по очереди, прикрывая друг друга, либо совершенно расслабиться, синхронизируясь на уровнях, которые пока что непонятны даже им самим. Эрин не терпится увидеть выражения их лиц, когда они поймут, насколько глубока их связь.
Этот дом построен не для войны. Все в нем говорит о мире, о праздности; никто из тех, кто думает о предстоящей битве, не выбрал бы кремовые ковры и обои пастельных тонов. Эрин останавливается у фотографии семьи Чезвич перед замком Спящей красавицы в «Мире Диснея». У Доджер (на вид ей около двенадцати) на голове мышиные ушки, а на лице широкая, яркая улыбка ребенка, чьи самые большие горести связаны с воображаемым другом, который перестал с ней разговаривать, и чередой учителей математики, которые ничего не понимают. Ее родители светятся любовью и удовлетворением. Вот что делает этих кукушат такими опасными: их дорога к Невозможному городу вымощена не только ветром и звездной пылью, а еще и простым красным камнем, вытесанным в реальном мире, где алхимия – пустые фантазии, а бессмертие невозможно.
«Ты сделал их слишком нормальными, вот где ты облажался», – бормочет она, касаясь рамки. Затем она продолжает путь, направляется к задней двери и выходит в зеленый калифорнийский вечер.
После смерти Даррена Эрин отослали из лаборатории в Нью-Йорк – в приемную семью, столь же преданную делу, как Миддлтоны, чтобы научиться всему, что ей нужно было знать для предстоящей миссии. «Мать» научила ее использовать вежливость как оружие, подводить глаза и губы и улыбаться в нужный момент так остро, чтобы прорезать кожу, кости и социальные барьеры. «Отец» научил ее за минуту разбирать, протирать и заново собирать винтовку; неустанными жесткими тренировками, через которые он заставил ее пройти, могла бы гордиться военная академия. Они работали во славу дела, работали ради гражданства в Невозможном городе и сделали из нее оружие, с помощью которого можно изменить мир.
Проблема с оружием заключается в том, что его можно направить в любую сторону. Она садится в шезлонг у забора (тот самый шезлонг, на котором в другой временной линии полулежала Доджер, пока у Роджера рушилась жизнь; шезлонг, в котором Доджер приказала вселенной перезагрузиться, чтобы спасти Роджера от последствий выбора, который сделали его родители) и достает телефон. Нóмера, который она набирает, нет ни в одном справочнике, ни в одной базе данных; даже телефонная компания затруднилась бы определить, кому он принадлежит.
«Доджер, мне очень жаль», – думает она, подносит телефон к уху и ждет. Раздается щелчок.
– Докладывай, – говорит голос.
– Родители Чезвич узнали в Миддлтоне биологического родственника, как только он вошел в дом, – говорит она. – Они спросили, знают ли подопытные о своем родстве. Подопытные ответили утвердительно. Подопытные сближаются, но не начали проявлять никаких признаков реакции второй стадии. Они остаются отдельными личностями и, похоже, не нуждаются в разделении. Какие будут дальнейшие указания?
«Пожалуйста, не просите меня убить ее родителей», – думает она. Не то чтобы она любила Доджер – та для нее скорее полезная вещь и должна оставаться полезной, чтобы план Эрин удался, – но это не значит, что Эрин хочет сделать ее сиротой. Стабильность Грачей всегда была под вопросом. Грачи – это бурные реакции, дрейфующие в мире, полном возможных конфликтов, и, чтобы удержать их от взрыва, нужен Галка Джек. Если сейчас убить родителей Доджер, она может отдалиться от Роджера, и последствия будут катастрофическими.
– Продолжай наблюдать, – говорит голос. – Жди дальнейших инструкций.
Линия снова щелкает – вызов завершен. Эрин откидывается в кресле и закрывает глаза. Еще одно препятствие пройдено.
Дальше будет еще труднее, но потом станет легче.