У Роджера литература; его любимая учительница – мисс Браун (конечно, его сердце уже не замирает так, как замирало во втором классе рядом с мисс Льюис, но он полагает, что это нормально, потому что невозможно никого любить так же, как учительницу во втором классе) – как раз анализирует «Короля Лира», когда мир становится белым, и все исчезает, и он висит в пустоте и кричит от ужаса. Ему не больно, нет – для боли нужны нервы, кожа, тело. Это какая-то антиболь, боль, порожденная отсутствием, и поэтому она ранит гораздо сильнее.
Затем по краям белизны проступает обжигающее золото. Теперь края существуют и превращаются в подобие рамки вокруг места, которое он раньше никогда не видел. Горизонт в огненных всполохах; дорога с радужными переливами, словно мыльный пузырь, тянется до самого горизонта.
Девочка с рыжими волосами (он может различить цвет ее волос) лежит ничком в пыли, глаза полуприкрыты, ее собственная боль уходит по мере того, как из нее вытекает кровь. Кровь серая, серая, как всегда, когда он один, без Доджер, но он все равно знает, что это кровь, он это знает. Она уходит. Она уходит. Но пока еще не ушла.
«Невозможный город в огне», – бессвязно думает он и открывает глаза.
Он распластался на полу, вокруг ошеломленные одноклассники. Затылок болит. Должно быть, он ударился головой о кафель по меньшей мере один раз, когда упал, но, может быть, и больше, потому что руки и ноги тоже болят, как если бы он бился в припадке. Джинсы спереди мокрые. По-хорошему, обнаружив это, он должен был бы почувствовать стыд или злость, или то и другое сразу. Но здесь и сейчас он способен только на тихое смятение. Такое ощущение, будто через мозг только что пропустили несколько тысяч вольт, и в голове все перемешалось.
Мисс Льюис опустилась возле него на колени, волосы обрамляют лицо точно так же, как в его снах, в широко раскрытых глазах – испуг.
– Роджер, с тобой все в порядке? – спрашивает она. – Ты меня слышишь?
– Я люблю вас, мисс Льюис, – мечтательно отвечает он, но перед ним уже не мисс Льюис, а мисс Браун, и это не второй класс, и у него только что был припадок. Это единственное, что он знает наверняка. Такое ощущение, что его мозг пытается перезагрузиться, осознать падение, которого он не помнит, и удар, которого не почувствовал. На мгновение Роджера охватывает абсолютный ужас – а что, если это был инсульт? Что, если у него был инсульт, и он потерял что-нибудь важное, и этого уже не вернуть? Что, если в нем теперь чего-то недостает, чего-то, что было еще сегодня утром? Испуг быстро проходит. Он в порядке. Он точно знает, что он в порядке, и так же точно знает – насколько он может сейчас что-то точно знать, – что если он сейчас же что-нибудь не предпримет, то он уже не будет в порядке. В такой ситуации медлить непозволительно.
Тело говорит ему, что он в порядке, но мисс Браун этого не знает. Ее сковывает страх.
– Роджер, ты знаешь, где ты?
– В классе. – Он с трудом ворочает языком, затем пытается сесть, с облегчением обнаруживая, что может это сделать. Тело реагирует нормально. Если бы не влажное пятно на джинсах и не боль в тех местах, которыми он приложился об пол, он бы сказал, что все тип-топ, у него нет никаких проблем, все работает. Он в порядке.
– Роджер, тебе лучше пока не двигаться. – Мисс Браун неуверенным жестом показывает, чтобы он лег обратно. Испуганные одноклассники молча наблюдают за происходящим. Видимо, припадок был по-настоящему сильным, потому что в нормальной ситуации хоть кто-нибудь стал бы хихикать над тем, что он обмочился. – Пожалуйста. Я позвонила в администрацию, они вызовут скорую помощь…
И хотя математика – не самая сильная его сторона, его знаний хватает, чтобы сложить время на дорогу, время на анализы и время на госпитализацию, там, возможно, его накачают успокоительным… Все это встанет между ним и телефонным звонком, если он послушает учительницу. Цифра, которая у него выходит, жестока в своей простоте, она гласит: «Слишком долго». Он не может поступить, как ему велели. Если он послушается, Доджер умрет.
«Невозможный город в огне», – думает он снова, и, хотя он не понимает, что значат эти слова, он понимает смысл фразы. Если Доджер умрет, умрет и он.
– После припадка лучше всего пройтись, если есть силы, – решительно говорит он, и кажется, он никогда еще не лгал так убедительно. Он поднимается на ноги, с гордостью чувствуя, что колени практически не дрожат, и пулей вылетает за дверь, пока мисс Браун не успела его остановить. Прежде чем дверь захлопывается, он успевает заметить ее лицо – белое как мел, увенчанное огромными по-детски испуганными глазами. Он чувствует себя виноватым, на самом деле чувствует себя виноватым, но, как любит говорить Доджер, времени нет.
Правило «не покидать кампус без разрешения» распространяется на всех учеников независимо от возраста, но это чрезвычайная ситуация, и у него уже все равно будут неприятности, когда мисс Браун придет в себя, побежит следом и обнаружит, что в администрации его нет. Он сломя голову мчится на улицу. Дождь временно прекратился, но даже если бы он шел – это не имело бы никакого значения. Роджеру нужно добраться до телефона. Секунды утекают слишком быстро – не уследить, не поймать, – и мир вокруг кажется перенасыщенным, слишком ярким, острым – вплоть до воздуха, раздражающего кожу.
«Вот как Доджер видит время», – думает он; его лихорадит. Доджер истекает кровью внутри него, так же как где-то там, в пыли. Все зыбко. Все стремится куда-то прочь. Время подходит к концу. Он чувствует это всеми фибрами души, как чувствует тень, которая притаилась на краю сознания и грозит другим, более тяжелым припадком. В таком состоянии ему точно нельзя было никуда бежать. Вместо этого надо было ехать в больницу. Но времени нет, время подходит к концу, времени нет – настойчиво вертится в сознании мешанина из слов, которые будто летят кувырком и едва успевают собраться в строчки; и он знает, что в больнице ему не помогут. Он не может объяснить, откуда он это знает; он просто знает.
Прямо сейчас он осознает, что у него есть выбор – бежать сразу после припадка или отправиться в больницу, – и правильный выбор ведет на улицу. Если выбрать второе – они оба умрут.
Он бежит по тротуару – кажется, со скоростью сто миль в час, – пытаясь расслабиться в движении, выровнять дыхание, успокоиться от самого процесса бега. И не может.
Даже собственное тело начинает казаться ему неправильным. Оно слишком длинное, слишком нескладное, кожа слишком туго обтягивает кости. Он не хочет думать о том, что это может значить, и поэтому просто бежит как можно быстрее, насколько хватает сил.
Небо с тучами, предвещающими новый дождь, напоминает набухший синяк. Воздух наэлектризован. Это день Франкенштейна, вот-вот полыхнут молнии. Роджер, не глядя по сторонам, бросается через дорогу, сзади гудят, но он бежит дальше, даже не оглянувшись. Он не может позволить себе оглянуться. Он не из тех детей, кому богатые родители дают с собой мобильные, и он не знаком ни с кем из таких детей достаточно близко, чтобы одолжить у кого-нибудь телефон – по крайней мере, не после внезапного припадка, не когда у него почти не осталось времени. На Гарвардской площади, в полумиле отсюда, есть телефонная будка, а у него в кармане горсть монет по двадцать пять центов – когда они с Элисон идут куда-нибудь вместе в пятницу вечером, он платит ими за парковку. Она поймет, если он одолжит пару долларов. Она поймет, что он помогал другу.
(А может, и не поймет, потому что нормальному человеку все это не объяснить: он с трудом объясняет это даже себе, хотя в его сознании происходящее горит так ярко, что освещает даже самые потаенные уголки. «Тут обитают чудовища», – думает он и знает, что, если он выживет, если они выживут, свиданий по пятницам больше не будет. Элисон никогда не поймет, почему он сбежал из кампуса, когда ему явно была нужна медицинская помощь, почему он подверг себя такой опасности, ради чего он рисковал разбить ей сердце. В их общем языке просто нет слов, чтобы объяснить, почему он все это сделал, так что это будет последний гвоздь в крышке гроба, который они все это время мастерили, чтобы с почестями похоронить их любовь.)
Роджер уже на перекрестке Массачусетс-авеню и Кеннеди-стрит, и, когда он подбегает к телефонной будке, небеса наконец разверзаются и начинается дождь. Он даже благодарен этому: в сентябрьском ливне никто не заметит, что ты обмочился. Вода равнодушно-холодная, но это неважно: пока сохраняется чувствительность в пальцах, он способен опустить четвертак в автомат, он может…
Если первый припадок был подобен вспышке молнии, то второй – будто раскат грома. Он чувствует, как подгибаются колени, как щека впечатывается в кирпичный тротуар так сильно, что наверняка останутся синяки в пол-лица, мир становится сапфирово-синим, а потом наступает темнота, и он уже ничего не чувствует.
Когда Роджер открывает глаза, дождь уже прекратился и тень на задворках сознания практически исчезла. Люди идут по тротуару – некоторые все еще держат над головой зонтики, – глядя на него со спокойным безразличием, будто не смогли найти по телевизору ничего более интересного. На этот раз сесть гораздо труднее – как и должно быть после серьезного припадка. Вокруг, поблескивая серебром под завесой дождевых капель, рассыпаны монеты. Любопытство и осторожность, должно быть, не смогли пересилить друг друга, поэтому его никто не ограбил. Он старается собрать как можно больше монет; руки у него дрожат, а колени болят – в течение часа им дважды как следует досталось.
Поднявшись на ноги, он плетется к телефонной будке, шатаясь, будто пьяный. Идти немного, но даже это расстояние его выматывает; он останавливается, опирается рукой о шершавую кирпичную стену и, опустив голову, пытается сделать глубокий вдох, чтобы, когда он дозвонится, его голос не походил на голос сумасшедшего. Все расплывчато и странно. Неподалеку притаился третий приступ, сильнее всех предыдущих, он подкрадывается все ближе, словно монстр из ужастиков Доджер. Скоро он до него доберется, и тогда свет погаснет навсегда. Слова закончатся навсегда.
За этой гранью слова уже не смогут ему помочь.
А может, и смогут.
– Доджер, – шипит он, и впервые в жизни ему глубоко плевать на то, что кто-то может услышать или осудить его за то, что он разговаривает с воображаемым другом.
Он ныряет в пустоту, в пространство, которое они создали друг для друга, туда, где она позволяла ему видеть ее глазами, а он позволял ей видеть своими.
– Доджер, что ты натворила?
Она не отвечает словами: слова никогда не были ее сильной стороной, и, если слова сейчас ускользают даже от него, должно быть, у нее их совсем не осталось. Вместо этого ее веки приоткрываются, и он видит густо переплетенные заросли ежевики с последними ягодками прошедшего лета; кажется, что в Калифорнии вегетационный период длится вечно – неохотно закончившись, он, едва позволяет погода, тут же начинается снова. Калифорния – словно другая планета, ну или та же, но населенная существами, непостижимыми, как число пи.
– Доджер. Ответь мне.
Она молчит. Они почти никогда не ощущали, что чувствует другой, но, возможно, это чувство говорит само за себя: глубокая удовлетворенность, смешанная с горьким «прости»; это чувство пробирает его до костей, вышибая воздух из груди. Она закрывает глаза. Но недостаточно быстро. Он видит кровь на кончиках ее пальцев (ее глазами, так что кровь красная, красная-красная-красная); эта вытянутая рука – единственная часть тела, попадающая в ее поле зрения, и он понимает, что она предвидела, что он выйдет на связь, что он предпримет эту неистовую попытку достучаться до нее, и с математической точностью скрыла все, что могло бы сказать ему, что она сделала, куда именно и как глубоко надавила бритвой. Кончики пальцев – случайность. А еще он понимает, что она потеряла так много крови, что даже не поняла, что он их увидел. Она вряд ли хочет, чтобы ее спасали.
Она вряд ли подозревает, что забирает вместе с собой и его, и, даже если он сейчас ей об этом скажет, она вряд ли сможет что-нибудь сделать. Все уже зашло слишком далеко.
– На хрен эту квантовую запутанность, – бормочет он и, открыв глаза, снимает телефонную трубку.
Получить номер Стэнфордского университета легко: оператор счастлив его сообщить, даже с удовольствием соединяет Роджера за дополнительный четвертак. Зрение расплывается по краям, те немногие цвета, что обычно ему доступны, словно стираются из мира, как будто Доджер, выходя за порог, забирает даже эти остатки с собой. Он закрывает глаза, но не чтобы дотянуться до нее, а чтобы исключить еще один отвлекающий фактор – мир словно нарочно стремится все больше его отвлечь. Сейчас он не может позволить себе потерять нить разговора. Слишком поздно слишком поздно она уже перешла черту либо спасение придет к ней (а заодно и к нему) прямо сейчас либо уже никогда.
– Твоя принцесса в другом замке, – говорит он и смеется, и все еще пытается взять смех под контроль, когда гудки прекращаются.
– Администрация Стэнфорда, чем я могу помочь вам? – спрашивает резкий женский голос. Этот голос человека, у которого нет времени на ерунду, и он без раздумий повесит трубку, если дать хоть малейший повод.
Роджер открывает глаза. Глядя на свои все более расплывающиеся ноги, он говорит самым вежливым тоном, какой способен выжать на остатках своей энергии:
– Здравствуйте, мэм. Мне необходимо поговорить с профессором Чезвичем.
– Приемные часы профессора Чезвича с восьми до десяти утра в будние дни. Сейчас он недоступен для общения со студентами. Я могу перенаправить вас на его голосовую почту.
Черт. Черт. Снова эти дурацкие часовые пояса. Голосовая почта не дойдет вовремя, он это знает, он знал бы это, даже если бы не увидел глазами Доджер кровь у нее на пальцах. Время поджимает.
– Мэм, простите, но вдруг есть какой-нибудь способ соединить меня с ним прямо сейчас, это важно. Я одноклассник его дочери, а Доджер до сих пор нет в школе.
– Не думаю, что это достаточно важный повод…
– Пожалуйста.
За сотни миль от него, на другом конце континента, что почти то же самое, что на другом конце света, Пэтси Синклер замирает. Отчаяние в голосе мальчика шокирует само по себе, но еще в его голосе звучит приказ, и какая-то ее часть хочет на него откликнуться. Хочет сделать все, о чем он попросит. И это громкая часть. Похоже, к ней стоит прислушаться.
Пэтси Синклер работает секретарем уже тридцать лет. И она прекрасно справляется; она знает, как отделить зерна от плевел, и следит за тем, чтобы разные чудики и ненормальные не доставали опекаемых ею преподавателей. Она слышала всякое: от отличников, отчаянно пытающихся избежать ответственности за плагиат, до двоечников, вымаливающих еще один шанс. Но этот мальчик… Этот мальчик говорит так, будто он умирает. Или умирает кто-то другой.
Когда она начинает говорить снова, ее голос звучит мягче, любезнее; он успокаивает.
– Успокойся, сынок. Что случилось?
– Пожалуйста. Доджер говорила, что хочет причинить себе вред, но мы не думали, что она действительно это сделает, но ее нет, и я думаю, случилось что-то ужасное. Пожалуйста, можете набрать его номер?
– Хорошо, – отвечает она с придыханием.
И Роджер понимает, что она сдалась. Может быть, когда Доджер нет рядом, лжец из него не такой уж плохой.
(Может быть, дело в чем-то еще. Но, что бы это ни было, сейчас не время.)
На линии что-то щелкает. Идут гудки. Зрение продолжает размываться, создавая сужающийся тоннель, ведущий вниз, вниз, вниз, в темноту. Будто кроличья нора. Вот-вот появится Доджер в жилете и с часами Белого кролика и скажет ему, что он опаздывает. Все рушится. Все разваливается на части.
«У меня нет кровотечения, но налицо все признаки потери крови», – думает он, и третий, последний припадок подступает еще ближе, словно собака, тянущаяся к руке хозяина. Он не ее хозяин, но собака этого не знает. Она будет любить его до самой смерти. «Мы не должны были попасть в Страну чудес», – думает он, и Невозможный город в огне, и скоро все закончится.
Идут гудки, а затем – о чудо! – кто-то берет трубку.
– Кабинет профессора Чезвича, это профессор Чезвич, слушаю вас.
– Сэр, я друг вашей дочери, сейчас она умирает от потери крови в овраге за вашим домом. – Он слишком устал, чтобы лгать. Он должен напугать этого человека, чтобы тот немедленно начал действовать. – У нее есть место за ежевичными кустами. Она ходит туда с самого детства. Еще не слишком поздно, но она уже потеряла много крови. Вам нужно поторопиться.
– Кто это? – в голосе профессора Чезвича звучит гнев, но еще страх – достаточно сильный, так что у этого звонка все-таки есть шанс сработать.
– Друг. Пожалуйста. Я знаю, вы не хотите мне верить, я знаю, это звучит как бред сумасшедшего, но ради Доджер вы должны добраться до дома как можно скорее. Вы должны спасти ее. Вы должны добраться домой и спасти ее.
Профессор Чезвич что-то лопочет и хочет узнать что-то еще, но Роджер аккуратно кладет трубку на рычаг. Вот и все; он сделал все, что мог. Он пытался. Он отдал последние силы, но он пытался.
– Сколько раз мы будем это делать, Додж? – бормочет он. Окончания слов – будто кашица, оплывают и падают с ложки. Она его не слышит. Связь не ощущается, нет никаких признаков, что дверь еще существует. Все в порядке. Все в порядке. Он пытался. Он пытался… пытался…
На него обрушивается третий приступ – запредельно огромный. Все прочее уходит, а затем уходит и он, и это нормально. Все в порядке. Он пытался.
Он пытался.