Пора поговорить о различии между сознательным желанием и намерением. Первое связано со стремлением осуществить некую большую задачу. Например, поступить в престижный университет или вести более здоровый образ жизни. И в том и в другом случае предстоит использовать целый набор вспомогательных средств. Однако мы натыкаемся на два подводных камня. Во-первых, не факт, что у нас получится. Во-вторых, выбранные методы нельзя считать полностью подходящими и заранее гарантировать их эффективность. Сознательное желание предполагает достижение цели, но при этом неизбежны моменты неопределенности, движение на ощупь. Во втором случае действует импульс того же типа, но он определен во времени и ищет вполне конкретного и, можно сказать, скромного завершения. Мы намерены сходить в магазин в середине дня. Мы сознательно не хотим идти в такой-то супермаркет в такое-то время, даже если это совпадает с нашим намерением. Таким образом, намерение всегда связано с обстоятельствами, оно из области прагматического и в конечном счете достаточно приземленное. Именно эта разница в характере разделяет «подручные» техники и когнитивные технологии. Первые – результат сознательного желания. Например, за желанием Гутенберга сделать так, чтобы документы можно было воспроизводить механически, один в один, был общий замысел, осуществимый гипотетически, и первым его воплощением стал знаменитый станок. Вторые зависят от систем автоматизированной классификации информации, – как информатика, – и изначально отвечают только намерениям. Намерения эти стали возникать одно за другим и стремительно множиться в результате ведущейся, – каждый раз в специфических целях – обработки информации.
Особенность компьютерных систем в том, что они стимулируют разработку множества приложений – для определенного применения. Это обусловлено самим принципом написания кода: он устроен так, что направлен не на широкое использование, а на конкретную цель. Тем более что кодовые строки составляются так, чтобы реагировать на команды. Ножу или велосипеду команд не дают – для них предусмотрен набор движений. Имеются в виду команды, отвечающие определенным намерениям (скажем, подготовить текст, ретушировать фотографию, включить музыку), осуществляют их алгоритмы. Компьютерные технологии, представляющие собой главным образом комбинации цифр, не перестают содействовать созданию новых функциональных возможностей и тем самым несут в себе неизменную виртуальность. Так называемая цифра – очень сложная наука, или даже искусство – искусство деталей, вплоть до самых малых, искусство различения, разделения, точного распределения, внутри которого каждый элемент занимает отведенное ему место. Как в математике, откуда эта наука-искусство вышла, состоящей из символов, пользуясь которыми можно бесконечно делить элементы реального. Не случайно мы говорим о «языке программирования» – по образцу естественного языка, с помощью которого почти все можно выразить, комбинируя буквы. Компьютерный код позволяет откликнуться чуть ли не на любое намерение, осуществимое в цифровой среде, надо только осмысленно обращаться с его элементарными частицами.
Намерений нынче хоть отбавляй, а с ними и действий, причем не просто абсолютно новых, но, кажется, еще и все более необычных (благодаря постоянно растущим вычислительным мощностям, усложнению алгоритмов и совершенствованию «железа»). Так к концу 1970-х годов мы начали открывать папки на «рабочем столе», подводя к ним курсор, или манипулировать джойстиком, перемещая по экрану нечто похожее на теннисную ракетку в бесхитростной видеоигре. То есть ряд команд, включенных в код, дают возможность совершить ряд практических действий. Их осуществление зависит только от процессоров и специального оборудования. Поэтому компьютерный язык породил массу новых желаний или, точнее сказать, открыл ящик Пандоры с некоторыми видами желаний. В дальнейшем этот поток все время будет набирать силу, словно он безграничен, и обнаружит множество явлений, которые мы проживаем с рубежа двухтысячных годов. Не случайно информатика, глубоко утилитарная дисциплина, получила развитие в XX веке, сделавшем утилитаризм своей главной религией, и, в свою очередь, да еще решающим образом, способствовала развитию этоса, который от и до структурирует наш мир и наше сознание.
С учетом сказанного следует подходить ко всей истории информатики, особенно с конца 1990-х годов, когда интернет стал общедоступным, снабдив сущности и отдельных людей различными системами, в результате чего осуществление бесчисленных намерений, вплоть до самых ничтожных, становится нормой. Практическая цифровизация не только разовьет утилитаризм, но приведет к появлению новых технологий власти на основе фракционного, детализированного анализа разнообразных ситуаций, в частности на предприятиях, потому ими и злоупотребляет современный менеджмент. В связи с этим стоит осознать неразрывную связь между подъемом неолиберализма нескольких последних десятилетий и – на микроскопическом уровне – препарированием реальности в инструментальных целях. Это нужно также учитывать, говоря о буме приложений в последние пятнадцать лет – их порой не пересчитать в нашем смартфоне, и одно это помогает представить, как часто информация служит утилитаризму в совершенно разных целях и во всех срезах повседневной жизни. Отличительная черта нашего настоящего в том, что способность тех или иных систем откликаться на наши намерения касается не только повседневной деятельности: теперь они научились запечатлевать различные формы нашей реальности.
То есть происходит – в реальном времени – прямое и вполне очевидное воздействие на ход вещей. К примеру, выбор маршрута по рекомендациям приложения с учетом автомобильной сарабанды на улицах, или заказ еды онлайн на одной из специализированных платформ, снабжающих бесконечные вереницы курьеров на велосипедах и скутерах во всех крупных городах планеты, или свидания, на которых встречаются люди, предварительно оставившие свои пожелания на каком-нибудь сайте знакомств. Эти роботизированные системы активно участвуют и в других процессах нашего бытия, частного или коллективного, – в покупке и продаже ценных бумаг, в приобретении картриджа, который заказывает онлайн сам принтер, или в работе беспилотных автомобилей будущего, передвигающихся благодаря интегрированным датчикам и обработке в реальном времени собранных отовсюду данных. Какой оборот примет наша реальность, все чаще зависит от объема переработанных данных, от алгоритмов, программ, разветвленных систем, наделенных собственными рабочими мощностями, чтобы выполнять бессчетное множество локальных задач.
Между тем широкую практику отправки команд (или инструкций) машинам, работа которых и так поддерживается командами, – что можно назвать «всеохватным инструкционизмом», – ждал столь же хорошо замаскированный, сколь неожиданный поворот. Мы пришли не только к тому, что даем машинам команды или позволяем, чтобы они давали их самим себе, но теперь и от них получаем указания. Рабочий механизм наглядно виден на примере рекомендаций, которыми без конца одаривают нас платформы, предлагающие что-либо сделать – обычно в коммерческих целях. Или в коллективном пространстве, где передвижения людей – с точностью почти до миллиметра – регулируются разными сигналами: в ход идут приемы, применяемые прежде всего в логистических центрах. Что-то не то в нашем нынешнем образе действий, обусловленном не то личной волей, не то всемогущими роботами, не то призраками, которые обращаются к нам и с разными целями направляют наше поведение.
Это свойство получает совсем другой масштаб с появлением искусственного интеллекта, справедливо называемого «генеративным», когда с нашей подачи, на основе простых устных или письменных команд-инструкций, создается нечто совершенно новое – языковыми или изобразительными средствами. В английском это называется prompt – Кембриджский словарь дает такое определение этого слова: «To make someone decide to say or do something» («сделать так, чтобы кто-то решил что-либо сказать или совершить»). Во французском языке оно тоже существует – скажем, в выражении réponse prompte, «быстрый, немедленный отклик», то есть тот, который следует сразу за нашей командой. В общем, мы даем команды системам, чтобы генерировать тексты, голоса, псевдофотографии, и все это – внутри туго сплетенной, если не сказать – спутанной структуры. Люди дают команды машинам – и в то же самое время логика немедленного отклика призвана делать так, чтобы мы думали, будто сами решаем поставить задачу процессорам – что им произнести, какое действие выполнить, хотя в конечном счете их цель все равно одна – влиять на наше поведение.
К таким примерам можно отнести и ChatGPT, и другие похоже разработки, которые не только откликаются на наши запросы, но и, подобно призракам, прямо говорят, как лучше поступить, или посещают наше сознание, чтобы исподтишка, имитируя самую что ни на есть естественную речь, внушить нам совершенно посторонние взгляды, которыми мы должны руководствоваться. Именно здесь метавселенная и искусственный интеллект находят точку пересечения и образуют принципиально новую среду – или стиль жизни, – когда мы надеваем шлем и просим показать нам иллюзорное северное сияние или «провести» по пиксельному Токио, но только при этом нас постоянно будут тащить за руку или скрыто направлять. Кто бы поверил, что ChatGPT или любая аналогичная система задумана, только чтобы выдавать нам тексты – просто так, без всякой задней мысли? Так же устроены Bing и Bard, чат-боты и «поисковики», принадлежащие, соответственно, Microsoft и Google, – они составляют контент по нашим запросам и в то же время, только скрыто, побуждают делать выбор в пользу упоминаемых компаний (которые изрядно раскошеливаются за право фигурировать в генерируемых текстах). Налицо возможность корректировать поведение через автоматический язык, выражающий всевозможные интересы и выступающий носителем квазиистины, – это удивительным образом вторит блестящей мысли Поля Валери, который в 1945 году написал: «Власть – это когда есть все условия, чтобы кто-то один, многие или все действовали по чьему-то слову. Быть у власти – значит говорить как хозяин. И, соответственно, владеть дискурсом, речью, которой будут повиноваться»[101].
Можно смело поспорить, что ближайшее и следующее десятилетие пройдут под знаком промптов или всеобщего «промптимизма». Технико-экономический комплекс снабжает нас все более эффективными системами и готов в конечном счете выполнить чуть ли не все наши задачи – и когнитивные, и креативные. То, что испокон веков требовало обучения, сторонней помощи, физических и умственных усилий, вот-вот окажется бесполезным и морально устаревшим, а мы превратимся в существ, которые только создают промпты. Искусственные пифии, стоит их попросить, день за днем распишут стратегию предприятия, подскажут, кто из сотрудников недостаточно результативен, а в ком отпала необходимость, подготовят за нас сообщения, письма, речи, составят список якобы необходимых покупок, распланируют наши будни, придумают программу пребывания в незнакомом городе и даже примутся сочинять рассказы, мелодии или делать фильмы, какие любой из нас пожелает. Это и есть – на пользу всех и каждого – индустриализация непрерывного «правильного» пути, а заодно – систематическое потакание малейшим нашим капризам. Попробуем представить, как это скажется на индивидуальной и коллективной психике. Мы словно лежим на диване и ждем, что за нас все сделают системы, выступающие в роли дворецких, которые бесконечно нас превосходят. Такая среда атрофирует как наше стремление во внешний мир, так и наши интеллектуальные способности – причем всё до того иезуитски устроено, что можно поверить, будто здесь все в выигрыше. Нынешнюю квантовую фрактальную троицу с недавних пор дополняет фрактальная троица еще одного вида – «промптическая», – отмеченная эксклюзивной печатью утилитаризма.
На первой ступени – технологический режим, который сегодня преобладает и основан прежде всего на командах, прописанных в программах для того, чтобы роботы могли выполнять бесчисленные задачи. На второй – люди, которые этим пользуются и сами формулируют команды, отвечающие их намерениям. Наконец, на третьей ступени общество являет собой картину переизбытка команд, формулируемых людьми или сущностями для активации машин. Таким образом, мы вступаем в эпоху, в которой любое дуновение жизни будет искать одного – достижения в реальном времени определенных намеченных целей. До недавних пор утилитаризм был обусловлен замыслом, предполагающим содействие множеству начинаний, чтобы поддерживать порядок – оптимизированный и приносящий прибыль. Правда, эта логика не распространялась на многие эпизоды, связанные с передвижением людей и вещей. Теперь же индустрия «промпта», – которая скоро станет доминирующей, поскольку обещает обеспечить «окно взаимодействия» предприятий всего мира с нашими «вводными», – как следствие, подменяет этим этосом наше существование, упрочивает утилитаризм, который должен интегрироваться или, можно сказать, радикализоваться. И тогда все, что не впишется в такую систему, будет восприниматься как пустая трата времени и сил – или глоток воздуха, порой такой желанный. Но, конечно, все реже и реже.
Всем известно: неоднозначное, смутное может быть средством обольщения. Здесь все хочет казаться реальным, хотя ничто как будто не имеет к нему отношения. Цвета – электрические, лица и тела девушек воплощают некий идеальный, совершенный типаж, город, интерьеры, обстановка, одежда, предметы словно и в самом деле случайно попали в объектив, хотя вряд ли хоть один из этих объектов действительно мог бы существовать. Клип Shut Down корейской группы Blackpink – наглядный и самый «продвинутый» пример особого формата изображения, известного уже много лет, с характерным эффектом неотличимости. Используются и цифровые камеры, и компьютерная обработка, и «зеленый фон», и генерированные изображения. То есть мало того, что невооруженным глазом не отличить реально снятые кадры от созданных иным способом, каждый пиксель к тому же пересчитали и что-то в нем изменили (форму, цвет, насыщенность).
Такие приемы выглядят почти брехтовскими в нескрываемом желании показать всю подноготную – чтобы охарактеризовать результат, вполне подходит оксюморон: ирреальная реальность. Изобразительный принцип, который K-pop[102] первым превратил в эстетический канон, благодаря чему сумел распространить свои чары на поколение зумеров, в определенном смысле обозначив собой целую философию. Ее суть в том, что возможно, если не сказать – желательно не зависеть больше от реального, придумать себе воображаемое или представление о жизни на совершенно новых началах, – отрывающих от земли и дурманящих.
Все это будто с удвоенной силой проявляется в облике девушек в клипе: мы же знаем, что в их стране, Южной Корее, как и в Бразилии, чаще всего прибегают к пластической хирургии, олицетворяя порой – во плоти и в образе жизни, – теорию Бодрийяра о вездесущности симулякра. Переопределять на свое усмотрение элементы реального – габитус нашего времени и одновременно новый источник прибыли для индустрии развлечений. Помимо клипа Blackpink и другой похожей продукции, этот визуальный формат, который можно назвать эстетикой «Аватара» (вспоминая фильмы Джеймса Кэмерона, вышедшие в 2009 и 2022 годах), кажется, сделался основным в типе отношений, связывающих нас с изображением, и скоро потеснит все остальные, – он-то и дал наконец возможность оторваться от реального.
Свойство изображения – поддерживать связь с элементами существующего. Как в мифе, изложенном Плинием Старшим, – о том, что живопись появилась благодаря находчивости одной девушки: пока спал ее возлюбленный, которому наутро предстояло отправиться в дальние края на неопределенный срок, она «обвела тень от его лица, падавшую на стену при светильнике, линиями»[103]. Аналоговый принцип не меняется на протяжении веков, будь то в рисунке, в живописи – даже в фотографии, когда формы проецируются через воздействие света на фоточувствительную поверхность. Любой симулякр сродни оттиску (тут стоит обратиться к трудам Жоржа Диди-Юбермана[104] [105]), следам, сохранившимся, но с измененными очертаниями. Неверно было бы полагать, будто абстрактная живопись или какой-то проходной сюжет фотографии, – пусть ни то ни другое не нуждается во внешних составляющих для сохранения принципа автономности искусства, – бесповоротно порвали все связи с реальным. Ведь, пытаясь от него отделиться, они, несомненно, отвергли бы определенный формат изображения, но лишь для того, чтобы в результате появился другой тип реального, которое ни к чему не отсылает, соткано одним только присутствием форм, доступных нашему восприятию и способных по-другому, а то и эффективнее на него воздействовать.
Для «картинки», изображения – в нашем понимании – еще со времен палеолита характерно и остается неизменным в искусстве Византии, Ренессанса, классицизма, импрессионизма, экспрессионизма следующее: оно обыгрывает нечто, существовавшее ранее, обыгрывает бесконечное множество раз и каждый раз по-разному. В этом самая настоящая активная связь, поддерживаемая с миром. Рисунки в пещере Ласко, оставшееся нам свидетельство цивилизации и жизненного уклада, – не просто воспроизведение увиденного, здесь выбран выразительный и оригинальный способ показать восприятие космоса. Такую связь с реальным можно назвать не столько смутной, сколько замутненной, недостаточной, она заставляет заново собирать отдельные элементы, по-другому их организовывать, чтобы выявить некоторые оккультные свойства реального, – не отвергая его при этом бесповоротно. Именно поэтому для творчества нужно воображение – оно сталкивает фрагменты реальности и наши творческие силы.
Так вот, генеративный искусственный интеллект действует противоположным образом, нейтрализуя на корню то движущее начало, которое мы могли бы назвать «творческой зависимостью». Он шарит по базам данных, в которых полно картинок с пояснениями, – это предусмотрено так называемой обучающей технологией, – и в результате в считаные секунды появляется эрзац полотна, фотографии, рисунка, достаточно лишь описания. Например, «ребенок пяти лет с серьезным и увлеченным видом строит песчаный замок на средиземноморском пляже в летний день». Прием подходит и для создания видео – вроде тех, которые предлагает Make-A-Video и еще ряд платформ. Предполагается, что, систематически обращаясь к базе индексированных картинок, можно «генерить» новые. Но не так, как студент, которому, чтобы творить, предстоит познакомиться с произведениями прошлого или настоящего: «Живописи можно научиться только в музее», – говорил Огюст Ренуар. Понимать это надо так: историческое наследие или свод современных произведений нельзя рассматривать как базу данных, то есть как инвентаризованные инертные объекты, – эти вещи приглашают их повторить, продолжить в разных вариантах, снова и снова становясь объектом в процессе реапроприации. Как далеко до этого машинам, запрограммированным так, чтобы «сообразно» реагировать на команды.
Впервые в истории способ представления основан на прямом переносе, на предполагаемой равнозначности двух символических систем, которые вместе с тем решительно не имеют ничего общего: вербальной и изобразительной. Слово отсылает к вещи, как фраза – к определенному смыслу. Изображение же, независимо от характера, создается формами, штрихами, красками, но не принадлежит знаковой системе со строгой каталогизацией и классификацией. Вот почему язык связан со значением, а изображение – с восприятием (которое может навести на размышления, но толчком для них будет изначальное впечатление). Теперь же «картинка» становится непосредственной производной языка, генерируется по запросам, ключевым словам, промптам. Но ведь источник изображения – не команды, это плод мысли, грез, поступков, попыток, колебаний, провалов, находок и огромного труда, над которым, пока он совершается, не довлеет дискурс. В этом генеративный принцип привел к решительному перелому, поскольку обусловлен исключительным господством логоса над изображением. Но не так, как, например, библейский сюжет особым образом, принимая текст за основу, подводит к пониманию произведений живописи (притом что особенности и композиция у них у всех будут совершенно разными). В алгоритмических рамках содержание изображения определяет формулировка, стремясь тем самым к ведущей роли, чтобы сделать решающим один лишь фактор языка. В отличие от творческого акта, который никогда не ищет заранее заданного соответствия замысла и условий его воплощения, но приглашает к свободному эксперименту, к исследованию разнообразия путей, которые мы рассматриваем – или рисуем в воображении, – и в какой-то момент подводит к окончательному выбору, чтобы у творения появился законный автор.
Это еще одна причина, исключающая возможность говорить о появлении нового способа изображения, более точной будет иная формулировка: наше желание подчинять себе все и вся ныне распространяется на изображение. Так что уместно назвать этот феномен «психиатрическим моментом» отображения. В том смысле, что внешне окружающая среда мало-помалу перестает обусловливаться случайными обстоятельствами, присущими реальному, – вместо этого ее определяют намерения и команды, сформулированные индивидами или сущностями, либо ее полностью рисует робот. Допустим, цель – «создать» визуальную атмосферу, наиболее благоприятную для работы, – максимально умиротворяющую либо, наоборот, бодрящую – или активно стимулирующую торговлю. Можно представить урок истории в лицее, от начала до конца построенный на промптах и посвященный Древнему Египту или Греции, на котором вместо рассказа учителя и открытых учебников перед нами ученики в шлемах, разгуливающие – под аватарами в искусственно синтезированном пространстве – по воображаемому рынку того времени: они знакомятся с архитектурой, костюмами, товарами, беседуют с горожанами, интересуются их образом жизни и обычаями. Потом можно пообщаться с богачом, представителями власти или самим правителем. Каждый окажется не только «волен» самостоятельно направлять это путешествие, но также, сообразно своему профилю, будет получать алгоритмические подсказки, чтобы устранить те или иные обнаруженные пробелы или обогатить свои знания с учетом выявленных ранее интересов.
Наиболее полное предполагаемое соответствие принимают за эталон в деле просвещения и образования, хотя непонятно, можно ли при таком положении вещей по-прежнему использовать эти понятия, поскольку, помимо прочего, учитель воспринимается как источник шума и носитель безнадежно устаревшего способа действий. Так устроен мир в фантастическом романе Эрнеста Клайна «Первому игроку приготовиться» (Ready Player One), по которому в 2018 году Стивен Спилберг снял одноименный фильм: в нем показана система образования, доступная исключительно онлайн, адаптированная под каждого ученика и требующая гораздо меньше бюджетных средств[106]. Подразумевается, что такое решение в конечном счете применимо ко многим другим государственным и частным службам. Не случайно – и теперь уже отнюдь не только в книге, вышедшей в свет в 2011 году, но и на фоне нынешнего пересечения метавселенных и вариантов генеративного искусственного интеллекта – мы наблюдаем не просто возникновение параллельного мира, это мир, который мы всеми силами будем стараться избавить от изъянов и переустроить, чтобы он предлагал одни лишь гиперперсонализированные связи, создавал почву для минимизации расходов, а также для обнаружения новых широчайших перспектив извлечения прибыли.
Мы также имеем дело с масштабным появлением общедоступных средств создания образов – как, например, разработки, предложенные компанией Midjourney или сетью DALL-E. Сталинская эпоха, современные диктатуры – иллюзия, намеренно вводящая в обман, принимает самый изощренный вид на потребу любому желающему, и тут мы едва ли можем представить серьезность последствий как для нашей психики, так и для общества. Складывается среда, изобилующая fake pictures[107] и текстами, сгенерированными с помощью алгоритмов, искусственных приемов и непозволительных софизмов, чтобы каждый внутри нее из кожи вон лез, привлекая на свою сторону массы, почти всегда испытывающие разочарование, злость, а то и глубочайшую ненависть. Воцаряется всеобщий принцип неотличимости, и скоро найдется индустрия, которая еще сильнее раздует психопатический вихрь – придумает решения для искусственного интеллекта, чтобы проверять тексты и изображения: не создал ли их другой искусственный интеллект! Принцип неотличимости, который скоро охватит все вокруг, не только не считается с нашими способами восприятия, но и способствует стиранию общих ориентиров, – а значит, рушится то, что служит непосредственным фундаментом общества.
Мы проживаем тревожный, смутный момент, когда императив рационализации и утилитаристский дух, торжество которых продолжалось со времен промышленной революции, а в послевоенное время стало только заметнее, получают символическую форму. Между тем поэзия – главное подтверждение тому, что мы не чужды возвышенного и порой отходим от языка, который принято считать чистым средством коммуникации или, вторя словам Малларме, «простой разменной монетой»[108]. Да и живопись – занятие совершенно свободное, и тому полно примеров: взять Караваджо, который вопреки устоявшимся правилам переносит религиозные сюжеты в прозаический антураж или изображает широкие черные плоскости на фоне невероятной игры светотени. В общем, там, где искусство во всех своих формах оживляет сугубо человеческую способность подходить к реальному и к материалам субъективно и каждый раз по-новому, генеративный искусственный интеллект неизбежно опирается на строго схематизированную, инструментальную связь с языком и изображением.
При виде немыслимого святотатства, совершенного против культуры, Стефан Малларме и его выдающийся последователь Поль Валери – автор статьи «Кризис духа»[109] – либо упали бы замертво, либо, напротив, призвали бы пресечь посягательства и еще больше поэтизировать – и политизировать – нашу жизнь. Это значит ни за что не отказываться от способностей, которые в нас заложены, радоваться, когда, приложив усилия, можно неповторимым образом их проявить и по мере возможностей обогатить тем самым ближних. В этом жизнеспособность нашего интеллекта, наших чувств, отношений с другими, иначе говоря – нравственного здоровья, индивидуального и коллективного. Потому и следует во всеуслышание заявить, что те, кто увлеченно трудится над совершенствованием описанных систем, кто с невероятной самоуверенностью утверждает, будто они «побуждают нас быть требовательнее к себе», в большинстве случаев подчиняясь техно-позитивной идеологии, ставшей совсем безумной, и заботясь лишь о собственных интересах, на самом деле вешают нам лапшу на уши, они преступники по отношению к человеку. По отношению к нашему достоинству, целостности, творческому началу, которые мы должны защищать и поддерживать – всем своим существом, вопреки всему, пока не поздно.