«Sapere aude! – имей мужество пользоваться собственным умом!»[90] – написал Иммануил Кант в 1784 году в работе «Что такое просвещение?». Заповедь философа – в повелительном наклонении и с таким посылом – призывает задействовать силу интеллекта, чтобы судить о вещах самостоятельно, а затем принимать решения. Подобный наказ, апеллирующий к «мужеству» и дерзости (недаром восклицательный знак), был далек от норм того времени, когда массам полагалось неуклонно равняться на верования и принципы, диктуемые преимущественно извне. Вместе с тем абсолютная неповторимость каждого универсальна и потому определяет естественное право поступать по собственному желанию – хоть и внутри того общего, которое составляют законы и правила, обязательные для всех. Человеческая жизнь в высшем ее понимании постоянно побуждает избавляться от уз, препятствующих самовыражению или, иначе говоря, приводить в действие процесс субъективации. Процесс, который, по определению Мишеля Фуко, связан с изменением субъекта благодаря труду познания самого себя – и посторонних сил, так или иначе определяющих его поведение[91]. Именно такой путь позволяет нам поступать сознательно и ответственно, озаряя при этом свое существование радостью – ведь мы сполна реализуем собственные способности и сами, по своей воле строим свою судьбу в жизненном, набирающем силу порыве и, как следствие, в меру своих возможностей наполняем светом жизнь других и общества в целом.
Аксиома, утверждающая, что наше когито законно избавлено от какой бы то ни было субординации, мало-помалу сделалась фундаментальным принципом, а вскоре и вовсе институализировалась в направлении политической философии, выделившемся на заре XIX века в Европе и в молодых Соединенных Штатах Америки: мы говорим о демократическом индивидуализме. Впрочем, при ближайшем рассмотрении последний противоречит ценностям, которые якобы чтит, ведь расцвет индивидуализма и форм рыночной логики как будто механически породил новые кабальные отношения и вопиющие проявления неравенства. Как и крен в сторону гетерономии[92] и несправедливости, который со сменой эпох будет то нарастать, то ослабевать, а позднее словно получит двойную силу под влиянием еще одного процесса, куда менее выраженного и, казалось бы, иной природы – за отсутствием такой видимой составляющей, как подчиненность. В то же время, – хоть сразу этого и не скажешь, – он показал нелепость кантовской максимы, поскольку преследовал задачу влиять на умы с совершенно новой целью: систематически стимулировать и направлять покупки.
Так родилась реклама, неотделимая от мира капитализма, который, вербуя большинство индивидуумов для обеспечения производства, не мог действовать таким же образом в коммерческих целях, да еще в отношении всего населения, но должен был выработать приемы, усиливающие привлекательность рыночной феерии. Реклама как отрасль стимулирования желаний породила среду, изобилующую слоганами и изображениями, а также дала толчок для начинаний, которые, можно сказать, полностью от нее зависят, как то: частная пресса, радио и телевидение. Непрерывное воздействие на людей стало правилом, которое грубо, – а в момент расцвета общества потребления даже радикально, – нарушает заветы Канта и просветителей в угоду совсем другим «светочам»: чарующим огням сияющих афиш, неоновым иллюминациям, а чуть позже – экранам и электронным табло, на которых появляются сообщения, и все это – прямо в сердце мегаполисов или в гипермаркетах, обильно усеявших собой все вокруг.
Произошел постепенный, но решительный переход от рекламы в понимании XVIII века – как политического принципа распространения общественной информации, предназначенной для всех и обеспечивавшей просвещенность сознания граждан, – к коммерческой рекламе, рассматриваемой как совокупность приемов, которые ориентируют то же сознание на цели, связанные исключительно с извлечением прибыли. Эта практика не перестает совершенствоваться в силу двух факторов. Во-первых, постоянно расширяется арсенал средств давления на индивидуальный выбор. Во-вторых, вырабатывается методика, позволяющая проводить кампании в нужном месте, используя правильный канал, в расчете на особенное внимание тех, кому это в первую очередь может быть интересно. Все это – в рамках логики, работающей на все более и более тонкую сегментацию населения и соответствующий таргетинг рекламных сообщений, чтобы «снизить шум» между передатчиком и приемником, следуя основным теориям коммуникации. И вот своего рода предельная точка, недосягаемый горизонт или даже настоящее чудо, которое полностью изменит расклад: появляется сеть Интернет, которая вскоре позволит отслеживать интересы пользователей на основе навигации.
Сразу вводится текущее профилирование индивидов и эволютивное толкование их поведения по модели, изначально предложенной в 1998 году в Google: первым шагом становится появление на экране рекламных ссылок или баннеров в зависимости от посещенных ранее сайтов – так возникает новая отрасль. Она оперирует данными и сумеет разработать сложные технологии, позволяющие воспринимать желания и потребности людей, монетизируя в различных формах эту массу информации. Такая аксиоматика определит значительный промышленный и антропологический разрыв, характерный для первой трети XXI века. С одной стороны, перед нами предмет постоянных разработок, который представляет растущий, неиссякаемый источник прибыли. С другой, – и это касается всех, – происходящее обусловливает образ жизни, а точнее, совершенно новое экзистенциальное состояние, в котором мы, – предпочитая комфорт, упрощение повседневных задач, радость оттого, что мы в центре внимания и нам пытаются угодить, – не хотим замечать постоянное давление на наше сознание, как будто и неосязаемое, но притупляющее в нас чувство самостоятельности и способность к критическому мышлению. Это в некотором смысле крайнее проявление тенденции, довольно рано, еще два столетия назад описанной Алексисом де Токвилем: «Всегда нужно опасаться, как бы люди не поддались воле случая, ежедневно увлекающего их желания, и, не отказавшись полностью от целей, которые можно достичь лишь в результате длительных усилий, не лишили бы себя всего великого, безмятежного и долговечного»[93].
«Надзорного капитализма» никогда не было, но на рубеже 2010-х годов сложился капитализм, который в тот момент, когда его поносили со всех сторон, предстал сущностью, способной установить уникальную связь с каждым из нас, старался нас ублажить, заботился о нашей безопасности, придумал «care-политику»[94], то есть политику заботы, но только прагматичную и до того дальновидную, что на подобную щедрость не было бы способно ни одно существо. Капитализм не стал выходить на энный по счету виток эволюции, он радикально преобразовался – не прикрылся новым лицом, а просто-напросто попытался исчезнуть как таковой. Есть вероятность, что к концу нынешнего десятилетия термин «капитализм» утратит актуальность и для каждого из нас воплотится в подобии универсальной машины для генерации внутренней речи, постоянно привносящей нужные ей смыслы в нашу жизнь – и даже в нашу не-жизнь. Спустя два с лишним столетия формула Канта, зовущая набраться смелости и пользоваться собственным умом, казалось бы, стала нормой, но представляет собой кредо без содержания, без цели, чаще всего находящее выражение в потоке сознания, особенно характерном для так называемых социальных сетей, и безжалостно похоронена постоянно расширяющимися системами искусственного интеллекта, которые, стараясь не выдавать себя, распоряжаются нашим поведением. «Радикальный антигуманизм» – так я назвал это в 2018 году и вынес эти слова в подзаголовок написанной тогда книги[95].
Теле- и киноэкраны предназначены для широкой аудитории: смотреть можно вместе, комментарии как особый вид социального инстинкта – пожалуйста. В отличие от компьютера и тем более от смартфона, которыми обычно не делятся. Каждый из нас, беря в руки одно или другое устройство, остается единственным пользователем, хотя бывает и так, что наши экраны одновременно видят и окружающие – обычно мы быстро показываем им веб-страницы или фотографии и тут же снова возвращаем себе эксклюзивный статус. Получается, что с этими двумя приспособлениями мы поддерживаем до крайней степени индивидуализированную связь: организуем рабочий стол, раскладываем файлы по специально предназначенным папкам, определяем предпочтения, прячем кое-какие воспоминания в тайных – или не самых явных – уголках. Сложившееся сродство со временем закрепляется, а тактильная связь словно усиливает его. Мы точно помним все нюансы очертаний наших устройств, регулярно их протираем, а если по какой-то срочной необходимости нам приходится ненадолго передать их в чужие руки, в тот момент, когда ими завладевает кто-то другой, нам это видится чуть ли не покушением на нас самих. Как любимая игрушка ребенка, они должны принадлежать только нам и никому больше, иначе утрачивается суть, ведь в этих предметах все устроено так, чтобы создавать иллюзию индивидуализированных связей и возможности контроля над миром и другими людьми.
С этой точки зрения перед нами сугубо личные предметы, на что с самого начала, в середине 1970-х годов, указал термин персональный компьютер (personal computer, или PC) – как-никак мы вкладываем эмоции и время, которое с утра до ночи проводим в их компании. Но здесь больше, чем просто персональное пользование, устройствам удалось в некотором смысле радикализировать это качество – теперь они устанавливают все более персонализированную связь с реальным. Ищи любую информацию, отправляй и получай сообщения, фотографируй и снимай видео, слушай музыкальные плейлисты, делись репортажами о себе и личными суждениями в кругу контактов, выбирай и пользуйся приложениями, а хочешь – что-нибудь создавай. Интерфейсы поддерживают иллюзию, будто реальное не так уж строптиво и у нас в руках есть власть, дающая независимость, если не превосходство, а некоторым даже грезится, что вселенная теперь вращается вокруг них.
К тому же экраны сумели стать для нас едва ли не единственным окном в мир. Но не абы в какой. В тот мир, который с недавнего времени, в свете обстоятельств, начинает под нас подстраиваться. Как система-прототип, тестируемая в некоторых американских аэропортах компанией Delta Air Lines: на экранах с функцией распознавания лиц появляется информация, предназначенная непосредственно для пассажиров, которые на них смотрят, – выход на посадку, время, необходимое, чтобы туда дойти, текущее расписание… Конечно же, электроника предлагает заглянуть в какой-нибудь магазин, где нас – и только нас – ждет специальное предложение, а под конец, обращаясь к нам по имени, желает счастливого пути. Технология, получившая название «Параллельная реальность» (Parallel Reality), – сродни приспособлениям, используемым в фильме «Особое мнение» (Minority Report), снятом в 2002 году Стивеном Спилбергом по одноименному фантастическому рассказу Филипа К. Дика, где главный герой в исполнении Тома Круза видит через контактные линзы адресованные ему коммерческие предложения, – воплощает процесс максимальной персонализации нашей связи с реальным, которая устанавливается ныне через призму экрана.
Тенденция проявилась еще в начале 2010-х годов в концепции умных очков Google Glass, позволявших одним глазом «считывать» окружающую обстановку, а другим – сопутствующую информацию, подобранную в реальном времени с учетом места и обстоятельств, исходя из «профиля» каждого пользователя. Например, стоя перед афинским Парфеноном, в одном из стекол можно видеть сведения о памятнике, а заодно – о кафе сети Starbucks или ближайшем спортивном зале, в зависимости от ваших предполагаемых интересов и финансовых возможностей. Можно считать, что из такой последовательности возникла индустрия данных, чтобы через поверхность стекла и пиксели обеспечить каждому из нас алгоритмически выверенную версию окружающей реальности. В итоге устройство убрали с рынка: футуристический дизайн оказался слабоват, а главное – слишком откровенно обозначилось намерение соединить неразрывной пуповиной индивидов в их повседневной жизни и бренды со всего мира, которыми Google собирался эксклюзивно управлять.
Компания, добивавшаяся одного успеха за другим, уверилась, будто может бежать впереди паровоза, – пришлось отказаться от этого проекта, во всех отношениях слишком заметного, зато ни она сама, ни индустрия данных в целом не изменили тайным честолюбивым планам: порождать поистине всеведущих призраков, чтобы каждый из нас получал от них благую весть и чтобы они поскорее навсегда поселились в наших пиксельных пещерах. Google Glass – пример расширенной реальности; принцип действия очков – сочетание реального, воспринимаемого непосредственно, и информации, выведенной на одно из стекол. За десять лет такие технологии усложнились, правда, используются они в основном в профессиональных целях, притом что перспективная задача – упразднить «невооруженный глаз», превратив всю эту комплексную систему в среду, которая постепенно будет становиться для нас естественной. Теперь речь идет о том, чтобы не просто сделать доступным так называемый расширенный опыт, но сконструировать образ жизни – и, в более широком смысле, цивилизационный этос, – основанный на физической неподвижности, притом что все мировые потоки, так или иначе предположительно затрагивающие нас лично, были бы направлены в нашу сторону, а мир, в котором мы существуем, каждый раз мог бы податливо реагировать на малейшее наше желание, выраженное простыми словами. Это и есть алгоритмический сюрреализм – в него погружает нас шлем виртуальной реальности, который в скором времени, не успеем мы и глазом моргнуть, превратится в куда более удобные «умные» контактные линзы, – с ними мы и продолжим сидеть в кабинете или валяться на диване в гостиной. Тренд призрачности, начавшись на рубеже 2010-х годов, все это время только усиливается и, если мы не насторожимся, не остановится, пока не поглотит нас, не опьянит, не подчинит всех своей власти. Сегодня генеративные метавселенные и искусственный интеллект – основные инструменты этого процесса. Рано или поздно они примут другие формы, станут иначе называться. Каждый раз это будет означать все более глубокое погружение нашего бытия в искусственную среду – нас окружат голоса, которые, где бы мы ни находились, всегда безошибочно будут подсказывать нам верный путь.
В сущности, мы имеем дело с матрицей. Впрочем, ее следует понимать не как сферу, будоражимую разными губительными и обманными замыслами, но как место, где дистанция, отделявшая нас от реального и от других индивидов, стремительно уничтожается в пользу отношений, в которых все больше будут проявляться плазматические свойства. Ведь системам, которые неустанно побуждают нас совершать якобы наиболее адекватные действия, удается нейтрализовывать наши собственные порывы, подменяя их другими механизмами, не основанными на нашей воле, а отвечающими на постоянные стимулы. Все по схеме, которая начала работать с появлением смартфона и постоянно развивается вслед за экспоненциальным развитием искусственного интеллекта. Нетрудно понять, что алгоритмическая персонализация и пикселизация наших отношений с миром обуздывает нашу способность к действию, которая зависит от того, утруждаем ли мы себя суждениями, и должна пробуждать наше сознание и чувство ответственности. Иммануил Кант в своем знаменитом труде «Что такое Просвещение?», написанном в 1784 году, упоминает об отречении от самого себя, которое обусловлено фактом, что мы полагаемся на чужой ум или на истины, заранее прописанные, чтобы определять ход жизни: «Если у меня есть книга, мыслящая за меня, если у меня есть духовный пастырь, совесть которого может заменить мою, и врач, предписывающий мне такой-то образ жизни, <…> то мне нечего и утруждать себя. Мне нет надобности мыслить, если я в состоянии платить; первым скучным делом займутся вместо меня другие»[96].
В этом отрывке, написанном как будто вчера, тревожит не только упоминание нашей пассивности, но и констатация другого факта: нас всюду подстерегает лень, а течение жизни, как и каждое действие, требует усилий, и раз мы платим эту цену, то хотим пользоваться всеми доступными способами, чтобы отвлекаться от дел, которые полагаем скучными. И еще: то, что мы продолжаем считать нашим личным выбором, теперь – лишь реакция на электрический разряд, вызванный какими-то внешними силами в целях, известных лишь им самим, а нам, в сущности, отводится роль лабораторных крыс. Желание или его симулякр проявляются примерно так же, как в своего рода видеоигре: нам предлагают меню, которое будто бы заведомо отвечает тому, чего мы хотим, и зависит от скорости процессов, – и вот уже в иммерсионном пространстве, щелкнув пальцами или по первому слову, мы сначала идем на свидание в нью-йоркский паб, а затем отправляемся на виртуальную прогулку по сейшельским пляжам, чтобы привести в норму артериальное давление.
Здесь, вообще-то, и надо разглядеть обманную сторону принципа персонализации, поскольку он преимущественно обусловлен непрерывным позиционированием индивидов. Внутри реального, насквозь организованного, «готового к употреблению», специально обозначенного – реального, которое практически в любой момент дает каждому то, что ему, скорее всего, подойдет, не преминув – до сих пор! – слегка ограничить пространство для принятия решений. Получаются эдакие эрзацы независимости, которые однажды могут превратиться в пшик из-за постоянного усложнения систем, а еще потому, что мы успели усвоить этот габитус – все время плыть по течению. «Реальное – сама изменчивость», – говорил Бергсон[97]; понимать это нужно как непрерывное и всегда дифференцированное обновление, порождающее непредсказуемость, сюрпризы и проистекающую отсюда неподконтрольность. Здесь мы имеем дело с мнимой, а точнее, непризнаваемой изменчивостью, ведь она систематически генерируется на основе расчетов и подчиняется как различным интересам, так и малейшему желанию, мелькнувшему в нашем сознании.
В результате почти незаметно образуется «пиксельная клетка с призраками» – если перефразировать выражение Макса Вебера «железная клетка», обозначающее процесс, связанный с крайней степенью рационализации, который, по его мнению, характерен для индустриальных и капиталистических обществ и беспощадно заключает в стальной панцирь[98] многих и многих людей: «Грандиозный космос современного экономического порядка, непреодолимая сила принуждения, определяющая образ жизни любого индивида, рожденного внутри этого механизма, стальной панцирь»[99]. Эта современная клетка, продолжая брать нас в тиски, подчиняя чуждому нам порядку, воплощающая унизительную гетерономию, вовсе не похожа на сжимающуюся сферу. Она привлекательна и грамотно – не без дьявольской изощренности – предлагает эргономичность, комфорт, удовлетворение почти всех наших запросов, что роднит ее с клеткой «золотой».
Теряет наполнение и наше воображаемое, ведь оно, как и желание, зависит от нашей дистанцированности от людей и вещей и, в свою очередь, не просто дорабатывает реальность, но создает отображение, отчасти свободное от законов реального, свое для каждого, зависящее от нашей биографии, от отношений с другими людьми, от любопытства, открытий, чтения… Бескрайние горизонты мысли, спасительные, когда надо ужиться с суровой повседневностью, сила творчества и конструирование в буквальном смысле экстраординарных миров – все это уникально. Как и чисто поэтическая, но с важными политическими последствиями, способность по-разному смотреть на те или иные ситуации. Сколько триггеров придают нам жизненную энергию и заставляют нас, порой тайком, действовать, сталкиваясь с действительностью. «Воображение раскрывает свободу человека», – писал Жан-Поль Сартр в работе «Воображаемое»[100]. Очаг глубинной неудовлетворенности и обусловленного ею творческого начала продолжает угасать с появлением совсем другой среды, которая обещает быть гораздо более удобной и благоприятной для каждого из нас, де-факто искоренить неравенство, разрозненность, а значит, безусловное стремление в самых разных целях переустроить реальное. Вот почему это совсем не Диснейленд, о котором когда-то писал Бодрийяр, то есть симуляция, которая тем не менее в известной мере стимулирует воображаемое, пусть и в декорациях из папье-маше и каждый раз – весьма непродолжительное время. Сегодня понемногу складывается среда, где размывается любая интенциональность, понимаемая как действенный подход к реальному, и берет верх принцип соответствия, где наша инстинктивная – почти первобытная – составляющая вытесняет деятельность нашего интеллекта. Чтобы к этому прийти, все средства хороши: роботы отвечают за нашу способность высказываться, удовлетворяют потребность быть на виду; а еще создается антураж из света, изображений, звуков – искусственных, персонализированных и к тому же обладающих скрытой силой внушения, отчего кажется, будто жизнь, о которой можно только мечтать, не требующая усилий, не только стала новой нормой бытия, но и все, что остается вне ее, есть ад. Ад реального, которого лучше избегать – любой ценой.