Когда люди разлучены, письмо выражает желание не терять связь. Адресовано ли оно любимому человеку, родственнику или близкому, в нем – частица «я», скрытая, но ощутимая, ведь кто-то потрудился его написать, – тем более если оно составлено от руки, – кто-то думал над формулировками, следил за грамматикой или нарисовал особый знак, понятный только двоим. Письмо говорит о теплоте чувств автора, о том, как он соскучился, как ему не терпится увидеться вновь – совсем скоро или неизвестно когда, – оно о повседневных делах, а еще в нем бывают размышления, порой довольно глубокие. Так, вопреки разлуке, эпистолярная связь может еще больше привязать двух людей друг к другу. Так же и телеграмма – слова экономит, но это знак внимания, хотя часто с трагическим содержанием, когда сообщает на дальнее расстояние, а то и вовсе на другой континент, да еще внезапно, о чем-то тяжелом (несчастный случай, кончина), но нередко и радостном (свадьба, рождение); так можно признаться в любви – в двух словах, но старательно подобранных, – или прямо сообщить, что все кончено, как у Сержа Генсбура в написанной в 1981 году песне с англоязычным названием Overseas Telegram — «Телеграмма из-за океана»: «J’aimerais que ce télégramme / Soit le plus beau télégramme / De tous les télégrammes / Que tu recevras jamais […] / Et qu’à la fin du télégramme / Tu te mettes à pleurer» (Я бы хотел, чтобы эта телеграмма / Стала самой прекрасной / Из всех телеграмм, / Которые ты когда-либо получишь, […] / И чтобы, дочитав эту телеграмму, / Ты заплакала). Телефон, в свою очередь, – во времена, когда люди регулярно общались вживую, – позволял поддерживать связь, создавал иллюзию, будто человек рядом, воспроизводя тембр его голоса. Это касается и ночных радиопередач, в которых слушатели, будучи дома, откровенничали и экспромтом выдавали в подробностях истории неформальной и преходящей общности душ. Общение на расстоянии не мешает симпатии между людьми и, более того, порой ее только усиливает.
В истории межчеловеческого общения произошло событие, переопределившее такие обстоятельства, как расстояние и близость отношений. В один прекрасный день на рубеже нового тысячелетия мы обзавелись новым навыком, стали слать «имейлы» – почта сделалась электронной. Все вдруг оказалось проще простого, в процессе обмена информацией произошло почти чудо – на что только не был способен телефон, но и он не смог его сотворить. А тут за мизерную плату знай пиши письма на собственном компьютере, – позже появится возможность добавлять к ним файлы, – и в один клик отправляй примерно с одинаковой быстротой хоть соседу по лестничной площадке, хоть на другой конец света. Ничего сложного – и вскоре уже вся планета пользовалась этим способом, обнаружив в нем совершенно новое качество – печать удобства отметила большинство коммуникаций, затронув даже содержание, так что не обошлось без скрытых последствий: в переписке между людьми главной стала функциональность.
Не случайно явление тут же попало в поле зрения индустрии; различные компании начали предоставлять адреса и доступ к своим серверам, некоторые не стеснялись сканировать содержимое и продавали информацию для рекламного таргетинга. Доставка сообщений выделила новый экономический сектор, дополнявший, но словно украдкой, экономику отношений, основанную на сокращении затраченного времени, денежных средств и гибком управлении личными коммуникациями. Практика, сочетающая комфорт и владение ситуацией, настолько утвердилась, что телефонные разговоры, да и почтовую переписку поспешили оставить «олдскульным натурам». Это совпало с расцветом неолиберальной логики во всех видах, которые обогатились всенаправленными потоками информации и капиталов и подвергли рационализации и оптимизации ключевые императивы, – отчего в наших связях с другими возникла червоточина. На экономическом утилитаризме в конце концов строится утилитаризм отношений. Назовем это технологизацией отношений – под знаком одной лишь эффективности; ее постоянно поддерживает цифровая индустрия, в которой мы, даже не пытаясь барахтаться, потонули, а сама она между тем вероломно превратила любое лишнее, как может показаться, слово в человеческом общении в добавочный элемент или возвела в ранг довольно редкой роскоши.
Многие из тех, кто на момент наступления нового тысячелетия был уже взрослым или вступал в сознательную жизнь, возможно, помнят, как они с приятным удивлением обнаружили на скромном экране мобильного телефона короткое сообщение с пожеланием счастья в 2000 году. Для большинства это было первое знакомство с неведомой функцией, лаконичность и ненавязчивость которой сразу стала заметна, – да, речь об СМС. История гласит, что первое подобное сообщение 3 декабря 1992 года отправил британский программист-разработчик Нил Папуорт, содержание было простым: «Merry Christmas» (С Рождеством). Прошло несколько лет, прежде чем практика сделалась всеобщей благодаря возможности взаимодействия – интероперабельности, – которую обеспечивала услуга. Вначале это казалось блаженством – посылаем короткие сообщения, не больше 140 знаков на тот момент, и не нужно никому звонить, а значит – беспокоить: предупредительность по отношению к получателю. Поделиться мыслью, чувствами, иногда поздравить с днем рождения, поблагодарить за ужин – пользуйтесь! Не заставило себя ждать и одно малозаметное изменение: тем же способом люди стали назначать свидания, выяснять подробности, уточнять обстоятельства. Оттенок сдержанности, форма деликатности – все это полностью не ушло, но как будто соединилось с практической стороной дела, позволив не обременять себя церемониями, в целом скорее маловажными, и лишний раз не тратить энергию на обычные коммуникативные игры. При общении с другим человеком правила этикета сводились теперь к минимуму. Эффективность только удвоилась благодаря сокращению телефонных звонков (говорить по мобильному тогда было дорого), так что в построении отношений вышла своего рода экономия.
К тому же, несмотря на расстояние, звонки всегда несут ощутимую нагрузку: возможность воспроизводить голос и интонации могут выдать несдержанность, если говорящий перестает контролировать себя и «фильтровать» слова, нерешительность, разные другие эмоциональные состояния, а иногда обернуться весьма красноречивым молчанием. Каким-то, в сущности, парадоксальным образом нечто от нашего тела, дыхания передается в этой телепортируемой атмосфере. Предложенный обходной путь впоследствии дополнился функцией отправки голосовых сообщений, например в приложении WhatsApp, где можно не набирать текст, а что-нибудь сказать, – это часто быстрее, – избежав неудобств прямого разговора. Вдобавок, при «неудачной попытке», отправленное удастся стереть прежде, чем собеседник успеет его прослушать. Для определения такой практики подойдет еще один оксюморон – «односторонний диалог», в ходе которого главное будет сказано, а у адресата появится выбор, и при желании он сможет отвечать в той же форме – отрывистыми репликами, словно стремится не тратить время зря и обойтись без неуместной спонтанности устного общения. В этом отличие от использовавшегося прежде автоответчика, который обычно приглашал перезвонить, выражая то же, что и протянутая рука, – так что говорящему оставалось только ждать, что будет дальше.
В последние несколько лет, позвонив на мобильный телефон, голосовое сообщение, как правило, не оставляют. Как будто суть принципа «осторожность превыше всего» во времена обесценивания всего физического состоит в том, чтобы не оказаться уязвимым и отдавать предпочтение отношениям, которыми можно всецело управлять в специальном интерфейсе. Столько разных реакций подстраиваются под необходимое условие – рационализованное управление голосовыми формами выражения, сегодня ставшее нормой, – и его, разумеется, надо соотнести с более широким контекстом. А в нем, в частности, банальным стал следующий факт: если нужно что-то выяснить, мы больше никому не звоним. Предполагается, что, уравнивая эти два действия, мы платим высокую цену и понапрасну теряем время. Современная рациональность пришла к тому, что списала со счетов основополагающий принцип общества – возможность доносить до людей информацию живым голосом, особенно до самых обездоленных, одиноких и пожилых, а ведь это создает – пусть на расстоянии и лишь на короткое время – эффект доверительного и ободряющего присутствия. Такая концепция человеческих отношений может существовать только в среде, где все устроено исключительно по правилам учета и контроля, а технологии, которые, – мы в это верим, – работают на то, чтобы «сделать мир лучше», предлагают жать на сенсорные клавиши в «диалоге» с синтезированным голосом. Недалек тот день, когда роботы и аватары приноровятся друг к другу и начнут улаживать практически все наши текущие дела.
Расширяющаяся цифровизация нашего бытия относительно незаметно привела к дистанцированию от другого, от его физического существа, присутствия как такового. Как и от тепла – в термическом и аффективном понимании, – которым он может с нами поделиться. Таким способом мы избавляемся от его непредсказуемой и неуправляемой натуры, от независимого суждения, которое он может о нас составить при непосредственном восприятии, без фильтров, олицетворяя тем самым полностью отличное от нас существо, способное, в общем-то, угрожать нашему представлению о самих себе. Сегодня мы чаще всего являем себя окружающим в сугубо внешней форме – через скупые сообщения, фотографии, «онлайн-стримы» или записанные видео. Ведь систематизированное посредничество в социальном взаимодействии переросло ныне в главное правило поведения. И вновь уже не симулякр в понимании Жана Бодрийяра, то есть двойник, предъявленный для подмены реального, а константа, заключенная в сообщении или в нашем изображении, становится для нас приоритетной формой современного межличностного восприятия.
Сегодня нас все реже видят во плоти, воспринимают преимущественно через экран – через слова или изображения, – и это в очередной раз подтверждает приоритет ретины в нашем «призрачном» способе существования. Так что и в отношениях с другими мы рассматриваем и выстраиваем себя так, будто нас прежде всего видят и читают. Таков этос, обслуживаемый интерфейсами, которые в буквальном смысле поддерживают превосходство внешнего – в ущерб не столько вещам глубоким, сколько грубой, без прикрас, силе нашего присутствия, составляющему нас многомерному богатству. Казалось бы, дистанцирование гарантирует, что в нашей повседневной жизни все под контролем, позволяя при этом, точно королеве из сказки про Белоснежку, изо дня в день обращаться к нашему «социальному зеркалу» с вопросом: «Я ль на свете всех милее?» Иначе говоря, экономическая модель, находя безоговорочных сообщников в нашем лице, превращает принцип опосредованности и бестелесности межчеловеческих отношений в один из главных источников прибыли, и, если мы не насторожимся, это свойство будет проявляться все более настойчиво.
Настал день, когда в наших демократических и либеральных обществах нашлась индустрия, которая – ничтоже сумняшеся – вручила каждому инструмент, делающий из всех нас обыкновенный товар. В 2009 году стартап Grindr запустил приложение знакомств, не только удобное в использовании на смартфоне и поддерживавшее геолокацию для поиска людей поблизости, но еще и отличавшееся оригинальным интерфейсом. Любой профиль появлялся в нем в виде отдельной иконки, которую можно было «свайпнуть» (от англ. swipe, смахнуть). То есть подушечкой пальца «пролистывались» изображенные лица; вправо – связаться, влево – неинтересно. Прием, – тотчас подхваченный другими платформами вроде OkCupid, Hinge, Happn, Tinder, вызвал неоднозначное явление: трудно сказать, то ли это просто открытая – и лишенная предрассудков – форма все более утилитарных связей между людьми, то ли в масштабе планеты оформилось отношение к другому как к сущности, которую мы выбираем на свое усмотрение или простым движением отбрасываем с глаз долой.
В этом плане смартфон (а если брать шире – цифровизация нашего бытия) отличается тем, что на его счету два важнейших феномена: потребность в другом стала менее острой, а его инструментализация более или менее явной. В частности, многочисленные приложения позволили упростить обилие операций, утвердив форму самодостаточности в повседневной жизни, но с той особенностью, что созерцание другого в его телесной реальности полностью исчезло из нашей повестки дня. Подобно рекомендациям по самолечению или достижению благополучия, раздаваемым онлайн (питание, йога, правила качественного сна), в обиход вошла привычка воздерживаться от личного присутствия других людей. Этому также способствовала популярность обучающих программ, щедрых на советы и порой весьма хитроумных, чуть ли не во всех областях. Сегодня можно передвигаться по незнакомому городу или фотографироваться без посторонней помощи. Это экономит силы и время, но незаметно ведет к следующему: еще недавно мы просили соседей или знакомых помочь в каком-либо деле, – назовем это скромным проявлением спонтанной солидарности между людьми, – теперь же эти «дедовские» инстинкты почти исчезли из регистров нашего поведения. А когда в некоторых похожих ситуациях чужое присутствие оказывается необходимым, его предлагают сайты – в виде горизонтально организованной взаимной поддержки, которая, впрочем, недорого стоит, версия low cost[110]…
С начала 2000-х годов экономическая модель будет работать на то, чтобы одни индивиды предлагали свои услуги другим напрямую, и это был уже отнюдь не тот довольно узкий список, в который прежде попадали уборка в частных домах и бебиситтинг, – он охватил многие стороны жизни. Домашний ремонт, доставка товаров, сдача в аренду комнаты или квартиры. Эта особая, необычайно уверенно развивавшаяся сфера получила название, выраженное в антифразе «экономика совместного потребления», она сделает обыденным явлением меркантильные отношения между людьми под видом вечного братства хиппи, в которое все вступают от случая к случаю, вложив или, наоборот, получая при этом несколько купюр. Полная противоположность автостопа, модного в 1970-х и практически исчезнувшего в наши дни: тогда это было свидетельством бескорыстной широты души автомобилистов по отношению к незнакомым людям, а наградой служило живое общение и открытия. Сегодня все это сменилось поездками в складчину или арендой автомобилей у частных владельцев.
Такое сознание надо сопоставить с нарастающими финансовыми трудностями, знакомыми многим не одно десятилетие, отчего вместо механизмов взаимопомощи, которые могли бы развиться, победило равнение на строго экономические виды логики, которое теперь, как грибок, поражает всю социальную ткань. Высшей точкой стала межличностная система оценок, оправдывающая принцип, согласно которому персональный вклад должен монетизироваться, притом что каждый из нас рассматривается как набор первичных данных, подлежащих хладнокровному анализу. Осознаем ли мы, до какой степени среда, которой свойственны нестабильность и постоянное обращение к экранам, а с ней и дух времени маргинализировали простые связи, которые держатся на взаимозависимости? И видим ли, в чем именно этот этос установил золотое правило: человеческие отношения не бывают безвозмездными?
Как следствие – по-новому был определен и характер общественного пространства, во многом утративший жизненное наполнение. Еще в середине 1970-х годов Пазолини сожалел, что это пространство лишается жизни, постепенно приватизируясь и подчиняясь тенденции, когда улицы все больше приспосабливаются для пешеходов и увешиваются однотипными вывесками. Аналогичное явление в 1990-х годах привело к тому, что, как грибы после дождя, в Северной и Южной Америке, а затем и в Азии стали вырастать моллы, торговые центры, где толпы двигались вдоль огромных обезличенных галерей с целями, не отличавшимися разнообразием: потреблять, развлекаться, просто гулять, в одиночестве или со знакомыми, пить газировку из пластикового стаканчика в фастфудах, обычно освещенных назойливыми огнями. Не то чтобы «не-местá», если вспомнить концепцию Марка Оже[111] [112], скорее те места, что создают видимость совместного присутствия. Как расплодившиеся на рубеже нового тысячелетия пространства для коворкинга, куда люди идут, чтобы во времена самозанятости и официальной «удаленки» избавиться от ощущения, что ты работаешь один: там все бок о бок, – вот только параллельные прямые не пересекаются. Или заведения «Старбакс», которые в 2000-х годах размножились по всей планете, превратив кафе как исторически общественное место – парижские кафе Руссо, Дидро, Вольтера в эпоху Просвещения или венские на рубеже XX века, служившие территорией для общения, встреч, полемики, – в стандартизированную среду. Да, люди там тоже находятся в общем пространстве, но в основном смотрят в экраны (смотреть на окружающих чуть ли не запрещено) и погружены в коллективное, абсолютно ледяное состояние ухода в себя. Как при виде этого зрелища не вспомнить полотна Эдварда Хоппера, словно актуализированные в нашей пиксельной – или призрачной – жизни?