Есть формулировки, которые глубоко впечатываются в сознание и коллективные представления. Обычно потому, что бьют прямо в точку своей очевидностью или всего в нескольких словах раскрывают всю правду так, что она является как гром среди ясного неба. Обычно их повторяют из поколения в поколение, происхождение их будто бы неизвестно, они пополняют свод наших банальных истин – нечасто приходится видеть, чтобы спустя какое-то время или под влиянием особых обстоятельств они теряли свой вес. Между тем именно это недавно произошло с одной такой фразой, которая, будучи справедливой, обрела популярность, но теперь словно попала в чулан со старым хламом. «Реальное – это когда мы ударяемся» – такую мысль высказал Жак Лакан[72]. Сегодня это утверждение кажется устаревшим, оно утратило злободневность, поскольку сообщает следующее: как бы мы ни старались, всегда остается разрыв между нашим априорным представлением и конкретным опытом, который часто идет вразрез с нашими планами, как бы тщательно мы их ни выстраивали. Испокон веков расстояние, всегда разделявшее наши замыслы и реальность, которая неминуемо брала верх, остается жестоким свидетелем ограниченности наших возможностей.
В связи с этим можно было бы написать немало историй из жизни человечества, – знай себе меняй географические места, – чтобы показать конфликт между чаяниями людей и горьким признанием неудачи. Точнее, между осознанием зияния между ними и поиском способов его обойти и даже уничтожить. Так что, устанавливая генеалогию развития техники и технологий, пришлось бы учитывать наши постоянные посягательства – в малом и в большом – на максимальный контроль над порядком вещей. Декарт полагал, что такая склонность присуща всем, коль скоро мы твердо и упорно продолжаем обращаться к потенциально неисчерпаемым возможностям нашего разума: «Стать <…> господами и владетелями природы»[73], – писал он в 1637 году в «Рассуждении о методе». Если вдуматься, эта максима прежде всего подчеркивает нашу оборонительную позицию – желание предотвратить любое непредвиденное событие и, кроме того, завоевательные цели: подчинить мир нашему видению и потребностям. Теперь это стало общим местом – трактовать эволюцию современного общества в разных его воплощениях, а также развитие капитализма как масштабное предприятие по разработке все более сложных средств, призванных уберечь нас от неожиданностей и происшествий (связанных с действиями окружающих нас людей, врагов, со стихийными бедствиями и бесчисленными случайностями в повседневной жизни).
Часто эти задачи удается решить, однако сколько ни перестраховывайся, какая-нибудь неожиданность, сбой, катастрофа могут в конце концов случиться – и обнаружится вся тщета фантазий о том, будто все можно приручить. Подобные события происходят даже в полностью контролируемой среде и влекут за собой серьезные логистические нарушения и финансовые убытки. Взять, к примеру, случай с несовпадением метрических параметров кабеля, который изготавливали на заводах по производству аэробусов A380 в Тулузе и в Гамбурге, – частично это было связано с недостаточно тесным взаимодействием команд французских и немецких инженеров, а также с отсутствием общих цифровых инструментов обработки данных и привело к двухлетней задержке поставок летательного аппарата. Еще один действительно трагический пример – цунами, в марте 2011 года обрушившееся на ядерную электростанцию «Фукусима» в Японии, спроектированную без учета того, что прямо у побережья может произойти землетрясение мощностью до 9 баллов по шкале Рихтера. Наконец, вспомним забавный случай с испанской железнодорожной компанией (Renfe), заказавшей тридцать один поездной состав: в начале 2023 года выяснилось, что их габариты слишком велики и они не входят в некоторые тоннели. Сколько усилий затрачено на установление поистине драконовских методов организации и сколько фактов, которые in fine[74] обнажают наши грандиозные недоработки или говорят, что некоторые явления так или иначе оказываются сильнее нас. Как в фильмах с Бастером Китоном[75], в которых рано или поздно все идет наперекосяк и абсурд проявляется как напоминание о наших самых отвратительных и опасных скрытых желаниях.
Будь повод мелким или значительным, вмешательство случайности всегда вызывает много шума. Скажем больше: такое чувство, что с наступлением блистательного гипермодерна – под салюты и ликование, встречавшие новое тысячелетие, – мы почти осуществили изначальное стремление Декарта «стать <…> господами и владетелями природы». Но сентябрьским утром 2001 года эта уверенность рассыпалась в небесах Америки, тогда торжествующей, но внезапно представшей колоссом на глиняных ногах. Определенно, непредвиденное всегда поджидает нас, притаившись, будто дьявол, который все делает по-своему. Однако случилось чудо, воспринятое как исторический повод, чтобы окончательно отсечь этому дьяволу башку. Чудо настолько из ряда вон выходящее, что для его наименования понадобился оксюморон: искусственный интеллект.
Никогда не лишне, не пускаясь в ленивую болтовню и не вешая ярлыки, задуматься о природе искусственного интеллекта, который есть не что иное, как сила, способная автоматически изучать реальность и, не сбавляя обороты, выдавать рекомендации индивидам и сущностям. А еще это сила, автоматически управляющая самым разным положением вещей. Как приложение Waze – в качестве первого примера. Оно в реальном времени обрабатывает данные дорожной обстановки и предлагает пользователю выбрать один маршрут вместо другого, обычно – чтобы оптимально распределить время и силы и за счет этого лучше приспособиться к ситуации. Или же – второй пример – роботы в высокочастотной алгоритмической торговле, которые занимаются куплей-продажей ценных бумаг.
В этом плане искусственный интеллект похож на Сократа-«сводника»[76] – он всеведущ и занимается тем, что приводит все органические и неорганические элементы в наиболее полное соответствие друг другу в зависимости от наших сиюминутных желаний или потребностей. Всемогущая когнитивная и организующая сила воздвигает перед нами реальность, которую мы назвали бы «доработанной» в том смысле, что над ней совершается непрерывная работа, чтобы все сочеталось и создавало условия, которые всегда будут считаться наиболее подходящими и выгодными. Это технологическое чудо – ставший основным вектор капитализма гиперперсонализации, интегральной жизни, «алгоритмизованно-гигиенического» устройства общества, плод больших затрат и усилий, – непредопределяемо, сколько бы ни предпринималось жалких попыток регулирования и как бы ни беспокоило многих, что используются не все нынешние и будущие ресурсы. Наоборот, провиденциальное – в экономике, в общественной жизни, как и в политике, – в том и состоит, что в конечном счете дополняет практически все наши индивидуальные и коллективные действия.
Сегодня, полвека спустя, эта картина могла бы служить квинтэссенцией антиутопического мира. На фотографии просторное шестиугольное помещение, глухое – ни щели во внешний мир, обшитое деревянными панелями – для звукоизоляции, не иначе. На полу – оливкового цвета плиты, с подвесного потолка, полностью остекленного, льется яркий электрический свет. Семь внушительных кресел в ретрофутуристском стиле – вращающиеся, белого цвета, из углеволокна, с оранжевыми подушками, в подлокотники встроены кнопки управления. По стенам висят экраны и черное табло. Это Op-room, «операционный зал», место расположения – Сантьяго-де-Чили, перед нами сердце проекта «Киберсин» (Cybersyn). Здесь шел сбор информации – ее фиксировали вручную и передавали по телетайпным аппаратам, которыми изначально снабдили предприятия, а затем и другие звенья экономики; информация была связана с их деятельностью (например, какое оборудование поступило, какую продукцию выпустили, сколько человек отсутствует и тому подобное) и давала картину пусть и не в реальном времени, но, как предполагалось, максимально приближенную к существующему положению.
Каждый день собранные данные вводили в компьютер – IBM 360/50 с созданной для него программой, чтобы делать краткосрочные прогнозы и подсказывать адекватные коррективы. В зале управления обсуждались выводы. Система позволяла понять возможные результаты принятых решений и выстроить различные сценарии, касающиеся, к примеру, объемов добываемого или импортируемого сырья, установления цен, вопросов найма и увольнений. Главным архитектором происходящего был Энтони Стаффорд Бир[77]. Это была первая, предпринятая в 1970 году – в демократическом обществе, в Чили при Сальвадоре Альенде, – попытка внедрения устройства, специально предназначенного вести оптимизированное регулирование коллективной деятельности с помощью автоматических протоколов. Предполагалось также изготовить блок для подключения к телевизионной сети, предназначенный для граждан, которым предлагалось регулярно, прямо из дома, делиться тем, как они воспринимают те или иные принятые меры в диапазоне от крайнего недовольства до полной удовлетворенности. Работа заняла больше года, но так и не завершилась.
Использовалось здесь то, на чем изначально держится вычислительный процесс, а именно ввод данных, которые после обработки возвращаются в виде результатов – фидбэка. На примере чилийского проекта мы имеем дело с «машинным управлением», формальным воплощением мечты Норберта Винера[78] и его коллег-кибернетиков о создании систем, способных выявлять свойства различных ситуаций, чтобы в зависимости от этого принимать более качественные решения. Именно такую задачу задумало решить правительство Альенде: содействовать лучшей работе частных и национальных предприятий, органов управления, служб, отвечающих за движение в городах, и, наконец, общества в целом. Причем в духе социализма намереваясь действовать на благо общих интересов и стараясь вовлечь все общество.
Несколько десятилетий спустя изображения Op-room вновь появились во Всемирной паутине, но, поскольку технологии с тех пор продолжали развиваться и изменился геополитический контекст, теперь их восприняли иначе. В них усмотрели основу новой формы контроля над населением, настоящее всевидящее око с опорой на цифровизацию нашего существования и вмешательство в поведение. Повлияли на это теракты 11 сентября 2001 года и активность интернет-навигации, подтолкнувшие разработку методов количественной оценки поведения пользователей при посещении государственных и частных сайтов, к которым хочешь не хочешь «подключались» спецслужбы[79]. Постепенно до всех стало доходить, что как бы мы ни прятались, наши действия отслеживаются, – свет на это пролил Эдвард Сноуден, предав в 2013 году огласке суперизощренные приемы, внедренные Агентством национальной безопасности (NSA).
Все встрепенулись: еще бы, затронута частная жизнь, но в результате осталась скрыта суть того, что замышлялось еще с 1970-х годов. И это, – вопреки всеобщим представлениям, – не столько массовая слежка, сколько алгоритмическое управление обществом под видом обеспечения его оптимального функционирования. Этого в точности и хотел Сальвадор Альенде с членами своего правительства – доказать Соединенным Штатам, что при социалистическом строе в Латинской Америке можно управлять страной качественно, современными методами, с использованием передовых технологий и стремясь к экономической и социальной эффективности. Кстати, мы часто забываем о том, что при диктатуре Пиночета, знавшего толк в слежке за оппозицией, комплекс быстро заморозили, а потом и вовсе разобрали.
Вот почему проект «Киберсин» следует считать прототипом, положившим начало политическому и экономическому этосу, целью которого было установить господство не над людьми, а над самим ходом вещей. Это важнейшее социальное, политическое и цивилизационное событие нашего времени – и теперь, год за годом, разработки, связанные с искусственным интеллектом, наполняют его новым содержанием. Таким образом, мы сталкиваемся вовсе не с «надзорным капитализмом», – как ошибочно полагает Шошана Зубофф[80] [81], продолжая стоять на весьма устаревших позициях, – но с роботизированным мониторингом течения жизни, который все чаще совершается в реальном времени. Погруженность в пиксели, системы, умнеющие на глазах, генеративный искусственный интеллект – все это меняет задачу: не просто быстро находить общий язык с реальностью, но в каком-то смысле разминать ее или придавать ей новые траектории, чтобы в результате напластовать поверх нее другую реальность. Такую, о которую больше не только не ударишься, но она, как по непрекращающемуся волшебству, будет еще и подстраиваться под все наши взгляды и желания. Назовем это – алгоритмический сюрреализм.
Книга «Симулякры и симуляции» Жана Бодрийяра в момент своего появления в 1981 году была встречена так, словно на ниве идей приземлилась летающая тарелка. Работа отражала необычный и острый взгляд на складывавшийся тогда новый формат реальности. Настолько перенасыщенный множащимся обилием изображений, телевещанием, сообщениями в прессе, рекламой, что это заслоняло грубую действительность и, более того, подменяло ее, служило, – хотя осознавали мы это все реже, – основной картиной повседневности. В некотором смысле вездесущность символического удалила из нашего восприятия сами вещи. Диснейленд, искусственный от и до, как ничто иное, воплощал тогда мир, который только кажется репродукцией: «Прекрасная модель всех переплетающихся между собой порядков симулякров»[82]. Эта точка зрения не изменилась и в 1991 году, во время войны в Персидском заливе, той самой, которой, по словам Бодрийяра, «не было»[83]. Или, иначе говоря, взволновала нас не столько война сама по себе, сколько телевизионная картинка, которая всюду крутилась нон-стоп и словно гипнотизировала («Событие – это товар», – написал тремя десятилетиями ранее Гюнтер Андерс)[84].
Известно, что работа Бодрийяра вдохновила братьев Вачовски на создание цикла «Матрица». Впрочем, то ли они неверно ее поняли, то ли решили, что идея должна быть более радикальной: в их фильмах все происходит в полностью симулируемом, мнимом пространстве, где сполна используется чужое сознание. Будучи чужд такому техно-антиутопическому взгляду, Бодрийяр прежде всего стремился указать на то, что мы все чаще и уже почти повсеместно путаем понятия «медиум» и «месседж», если перефразировать Маршалла Маклюэна, отчего теряется разница между означающим и означаемым: «Ведь современные симуляторы <…> стараются совместить реальное – все реальное – со своими моделями симуляции. Однако речь уже не о карте и не о территории. Кое-что исчезло: суверенное различие между одним и другим, то, что составляло шарм абстракции. Ведь именно различие создает поэзию карты и шарм территории, магию концепта и очарование реального»[85].
Тогда исследование восприняли как пророческое, но теперь, сорок лет спустя, оно отошло в прошлое, если не сказать – устарело. Ведь мы живем уже не в эпоху симуляции, понимаемой как точное воспроизведение явлений, порождающее реалистичную, но в то же время отличающуюся от оригинала картину. Именно в этом смысле – где-то на полпути между выходом в свет «Симулякров и симуляций» и днем сегодняшним – мы, к примеру, называли платформу Second Life[86], появившуюся в сети в 2003 году, «параллельным миром». Таким, который как будто открывает возможность «ставить эксперименты» совершенно нового типа и в других условиях, продолжая при этом соотноситься с элементами реального. В двухтысячных было модно время от времени наведываться в какое-нибудь необычное цифровое пространство, в сообщества единомышленников – «гиков-либертарианцев». Это была возможность сбежать от хмурой и давящей реальности и одновременно, на новых основах, строить связи исходя из «аффинити»[87]. Сходства, как и противоположности, притягиваются.
Понятие «цифровые двойники» продолжило ряд, хотя придумано было совсем для другого. Речь идет о графических моделях в 3D, представляющих собой точную копию реального предмета, – его можно рассматривать в шлеме виртуальной реальности или на экране: это позволяет манипулировать им в искусственной среде, которая кажется совершенно реалистичной. В первую очередь такой способ помогает на практике осваивать навыки выполнения сложных задач – уже не одно десятилетие с помощью авиационных тренажеров так готовят пилотов гражданских воздушных судов или истребителей, а еще так же можно обучать хирургов или техников, обслуживающих чувствительные отрасли, начиная с ядерной и ею отнюдь не ограничиваясь. Проведение операций в условиях, максимально приближенных к реальным, предполагает, что в следующий раз мы встретимся с этой же реальностью непосредственно – и она уже будет знакома нам на чувственном уровне. Речь идет либо о полностью симулируемой реальности, либо о так называемой дополненной (имеется в виду соединение воспринимаемой реальности и синтезированных изображений), но ни то ни другое почти никак не связано с совсем иной формой, возникшей на рубеже 2010-х годов. Благодаря развитию искусственного интеллекта теперь вместо симуляции актуальна принципиально отличная по характеру и масштабу идея – доработанная реальность.
Реализовать ее предполагается вовсе не в каком-нибудь отдельно выбранном – и в целом ограниченном – диапазоне деятельности, но едва ли не во всех областях частной и коллективной жизни. Такой процесс требует разработки все более замысловатых систем. С одной стороны, чтобы анализировать течение реального – в реальном времени. С другой, как следствие, чтобы направлять реальное – опять же в реальном времени – в зависимости от наших потребностей и желаний. Фактически эти средства и цель связаны не с симуляцией реальности, а с ее анализом в одном из пластов, в то время как во втором она видоизменяется. Решающее влияние распространяется не на людей и не на вещи, а на миропорядок в целом, крайне своеобычный, каким он не был даже во тьме веков, ведь он должен всюду и в любых обстоятельствах подчиняться законам нашей инструментальной рациональности, как и наших самых безрассудных побуждений. Вот так, спустя ровно столетие после своего возникновения, в обновленном виде к нам возвращается сюрреализм.
Не таким, как его определил Андре Бретон в первом «Манифесте сюрреализма» 1924 года: «Чистый психический автоматизм, имеющий целью выразить, или устно, или письменно, или другим способом, реальное функционирование мысли […] вне всякого контроля со стороны разума»[88]. В сюрреализме, проявляющемся сейчас, все наоборот: отказаться от «контроля со стороны разума» он не требует, ему как раз нужен контроль – в абсолютном выражении – на пути, которому должна следовать любая вещь и который обеспечен сочетанием технологий, успешно подчиняющих своей философии все вокруг. Зачем же ждать, что Сальвадор Дали напишет холст, вложив в него всю силу свободы и воображения, если хватит простой команды – и за дело возьмутся системы генерации изображений вроде DALL-E или Midjourney? Осознаем ли мы, до какой степени порядок логоса – логоцентризм, полагающийся лишь на собственный авторитет, исключающий все, что не укладывается в схему и чувствительно, – начинает всюду подминать под себя порядок реального?
Мы начали эту главу с проницательных наблюдений Жана Бодрийяра; завершим ее еще одной цитатой из книги «Симулякры и симуляции» – в подтверждение, что порой мы не сразу осознаем всю провидческую мощь некоторых трудов. Лишь спустя какое-то время нам удается протереть глаза и мы спрашиваем себя: неужели это так давно написано? «Тщательное манипулирование технологией служит моделью для тщательного манипулирования социальным. И здесь также ничто больше не остается на волю случая. Более того, в этом и есть суть социализации, которая началась сотни лет тому назад, но сейчас вошла в фазу своего ускоренного развития, приблизившись к границе, которую считали эксплозивной (революция) и которая в данный момент выражается через противоположный процесс, имплозивный и необратимый: всеобъемлющая апотропия от любой случайности, от любой акциденции, от любой трансверсальности, от любой финальности, от любого противоречия, резкого изменения и осложнения в социальном, облученном нормой и обреченном на дескриптивную транспарентность механизмов информации»[89].