Это равенство не укладывается в голове, обманывает интуицию, опровергает наши постулаты и опыт. Ведь движущая сила современности – постоянное движение людей и вещей с разными целями. Движение людей, которые должны подстраиваться под темп машин; людей, без конца перемещающихся и в разных формах создающих капитал; движение сырья и товаров, перемещающихся по автомобильным и железным дорогам, морским и воздушным путям. Непрерывный и все время ускоряющийся ритм словно пронизал два последних столетия и даже вызвал всеобщее опьянение скоростью. Это качество особо выделялось в 1920-е годы – как в коммунистическом, так и в капиталистическом мире. Например, в фильме Дзиги Вертова «Человек с киноаппаратом» (1929), кадры и рваный монтаж которого вторят ритму, в котором действуют люди и машины в советской системе. В противоположном – географически и политически – мире особенно ярко этот дух проявился в романе Джона Дос Пасоса «Манхэттен» (1925), где в качестве нарративного приема используются описания коротких сцен, происходящих в одно и то же время в кипучем Нью-Йорке того времени. Беспрерывное возбуждение, характерное прежде всего для технико-модернистского этоса, в результате само по себе воплотило принцип жизненного порыва.
В этом плане ничто в самой истории, да и в том, как ее показывают, не смогло бы подготовить нас к подобной несообразности: отныне идеальные условия развития капитализма данных и искусственного интеллекта стремятся к неподвижности тел. С такой предпосылкой совсем иной оборот принимает явление, возникшее приблизительно полвека назад, когда ведущим в экономике стал сектор услуг: уже тогда множество людей целые дни проводили на рабочем месте перед экраном. Несколько десятилетий спустя те же люди по-прежнему будут сосредоточивать взгляд на экране, – на этот раз у них в руках, – не переставая при этом перемещаться. В начале 2010-х годов сложилось впечатление, что два взаимоисключающих условия – неподвижность и движение, но по-прежнему в пиксельном сопровождении – теперь почти соблюдаются, правда не столько путем бесконечного чередования, сколько в тесной связке через смартфон. Впрочем, в смартфон все не упирается; выходит, что ныне бóльшую часть времени мы смотрим на экраны, какими бы они ни были – стационарными или мобильными, – так что они становятся первоосновой человеческого восприятия.
Между тем этот гибридный тренд, – наперед утвердивший своего рода универсальный канон наше-го поведения, – вдруг словно залихорадило, когда началась эпидемия, вызванная коронавирусом Covid-19. Сначала событие приняло вид вселенской экономической катастрофы, однако почти моментально – и вопреки ожиданиям, – напротив, разродилось откровением: массовая неподвижность тел распахнула новые горизонты как в производственной сфере, так и в области общественного устройства, и некоторые даже увидели в этом идеальную формулу – своеобразный мартингал[68], ниспосланный Провидением. Что ни говори, двойной режим, действовавший до сих пор, поддерживался, в общем-то, за неимением лучшего. Бесспорно, применяли его направо и налево, но внутри, как тут же и обнаруживалось, было слишком много «слепых зон». Профессии, пока еще нужные, но не сегодня завтра обреченные на устаревание, производственные и логистические объекты, все больше напичканные автоматикой, сложная цифровая инфраструктура – все это должно обеспечивать не мало-мальски нормальное функционирование общества, как мы это понимали во время первого периода изоляции, а напротив, курс на наибольшую эффективность и прибыль.
Возникшая ситуация – повод сэкономить на помещениях и всех сопутствующих расходах (отопление и кондиционирование, техника, уборка, охрана, страхование), но также на постоянном штате, ведь все больше задач можно выполнять, нанимая исполнителей для каждого конкретного случая, и ничто не мешает выбрать тех, кто предлагает лучшую цену, независимо от места на земном шаре, где они находятся. С точки зрения потребителей, принцип «доставить можно все» и стечение всех мировых потоков к твоему дому – это удобно и экономит время и деньги. То, что можно было бы назвать оксюмороном, – самоизоляция, – представляет собой наиболее удачный формат индустрии, учитывая, что правило автоматического регулирования с постоянным учетом целесообразности остается приоритетным, позволяя избежать затрат из-за несоответствий или скрытых факторов. Цифровизация предприятий, введенная на рубеже 2000-х годов, изначально преследуя задачи рационализации и оптимизации, теперь дошла до того, что функционирование экономической машины в целом попытались представить только как работу математически запрограммированных цифровых систем, теоретически позволяющих действовать по-тихому.
Построение такой среды требует соблюдения трех условий. Во-первых, надо будет стараться, чтобы большинство ситуаций общественной или частной жизни разрешались дистанционно. Во-вторых, видеоизображение, живое или созданное с помощью алгоритмов (генеративное), должно стать естественной картиной нашей повседневной жизни. Наконец, предстоит ввести в широкий обиход устройство, которое само по себе символизирует новую эпоху: так называемый шлем виртуальной реальности. Назначение его не ограничивается тем, чтобы просто отрезать от нас внешний мир, и предполагает длительное ношение. Вместе с тем компания Meta (и не только она одна) напрасно пыталась преподнести его в качестве вполне оправданного приспособления и, больше того, обязательного для развития метавселенной. Футуристический и при этом довольно тяжеловесный дизайн обескураживал – и вызывал иронию, а цена кусалась, отпугивая пользователей и замедляя предрекавшийся взлет. Бесспорно, правильнее было бы не вмешиваться в дистанционный процесс, чтобы он развивался как будто сам по себе и продолжалась разработка соответствующих «правильных» инноваций. Не изображать что есть сил форсирование событий, трубя о новшестве во все фанфары – и ни на миг не задумываясь о том, что облик устройства отталкивает, особенно на исходе периода коллективной изоляции после объявленного в разных местах локдауна.
Как бы то ни было, вопрос о положении нашего тела требует кардинального пересмотра. Мы все реже в полной мере пользуемся своими способностями к чувственному восприятию и двигательными функциями, полноценно не вовлечены в окружающую среду и физические контакты с другими индивидами, мы существуем в мире, зависящем лишь от вычислений, залитом искусственным светом, и не меняем своего местоположения. Все заметнее проявляется основное равенство: чем чаще мы пользуемся экранными устройствами, тем более значима роль ретинальных функций, что влечет за собой атрофию других наших чувств. Это явление, по сути, можно воспринимать как естественное продолжение истории рыночного капитализма и его интерфейса, стержневым элементом которого до недавнего времени была витрина. Взгляд – главный вектор стимуляции желания, который вторым шагом приглашает познакомиться с предметом с помощью осязания и, если позволяют габариты, обойти его со всех сторон либо примерить, если это одежда. То есть это отношения, в которых сложным и де-факто непредсказуемым образом сопоставляются, с одной стороны, изощренное обольщение, с другой – смешанные тяга и сопротивление. С середины XIX века до расцвета общества потребления спустя столетие зрительное возбуждение оставалось условием поддержания квазиэротической связи с товаром в форме, которая – в силу изначальной вынужденной дистанцированности – неизбежно превращала его в фетиш: этот процесс подробно рассмотрен Марксом. Таким образом, рождественские витрины универмагов – кульминация действия операторной функции стекла, ведь на них лежит печать квазигреха в сочетании с чудом.
Вот почему пространство, почти сплошь состоящее из пикселей, несет в себе опасность. В нем нейтрализуется принцип желания, понимаемый как стимул, который заставляет нас двигаться по направлению к существу или вещи, в некотором смысле выражая наш жизненный порыв. Всё в угоду ставшему всемогущим взгляду, который того и жди избалуется, когда перед ним с одного слова или простым движением пальца пролистываются предложения, заявленные как наиболее подходящие. И тогда выглядевшее идеальным решение – непрерывное выявление алгоритмического равенства в иммерсивном пространстве – может оказаться совершенно неожиданной ловушкой, потому что возвращает феномен подавленного желания. А это следствие неудовлетворенности: неучтенной осталась фундаментальная мультисенсорность нашего естества. Вот он, подводный камень, и индустрия неподвижных тел знает, что с ним надо не просто срочно разобраться, чтобы не затормозить на взлете, но и, больше того, видит в этом новые бескрайние горизонты извлечения прибыли.
Оказывается, это слишком неестественная, удушливая, безличная, холодная среда. Как бы ни расхваливали устройство, оно внушает боязнь, кажется каким-то бесплотным, все в нем безжизненно, сродни миру, придуманному сознанием подростка, который погружен исключительно в воображаемое видеоигр или страдает синдромом Аспергера. Кто всерьез хотел бы проводить бóльшую часть времени в иммерсивном мире, лишенном любых телесных контактов, столь чуждом эротике? Коль скоро вопрос не праздный, значит, стоит призвать здравый смысл, а то и попытаться извлечь выгоду из недостатков. Раз уж приоритет ретинальных функций в условиях полной пикселизации грозит оставить перед нами окаменелый пейзаж, хорошо бы привлечь и другие чувства. Для начала – осязание. Отметим, что исследования в области искусственного тактильного восприятия проводились давно, еще в 1990-х годах, изначально – с расчетом на профессиональное применение, например в дистанционной хирургии или чтобы с помощью «роботизированных рук» обращаться с опасными предметами.
С тех пор задачи только усложняются: сегодня и область применения расширилась, и делаются попытки передать ощущение текстуры материалов, их физические свойства и даже температуру поверхностей. Столько всего можно почувствовать через прикосновение, и это позволяет воспринимать ближайшую среду иначе, чем когда ограничиваешься зрением. Именно это в 1764 году в «Трактате об ощущениях» заметил Кондильяк[69], назвав осязание «единственным ощущением, которое само по себе судит о внешних предметах»[70]. Или же позднее – Мерло-Понти, который в работе «Видимое и невидимое» приводит такое на первый взгляд интригующее высказывание: «Касаться означает касаться себя»[71]. То есть речь идет о свойстве, которое, раскрывая нам некоторые аспекты непосредственного окружения, одновременно обнаруживает не только крайне чувствительную силу, нас формирующую, но также ее способность поддерживать связи, обеспечивающие взаимодействие и соединение с внешним миром – настолько, что словом chair, плоть, мы начинаем обозначать не только свое тело, но и мир вокруг – в одном континууме.
Если зрение, по сути, обусловлено расстоянием до любой рассматриваемой вещи, которая словно дублируется в пространстве метавселенной, то возможность для новой формы осязания в этом же пространстве устанавливала бы связь, которая стремилась бы наполниться содержанием и, как говорится, «воплотить» близость совершенно нового типа с реальностью и другими людьми. Настолько, чтобы все перевернуть с ног на голову. Тогда иммерсивная среда не отрывала бы нас от мира; наоборот, наша связь с ним становилась бы все прочнее, возвращая это забытое сегодня чувство – благодаря специальным техническим системам. Можно было бы даже обострить – в разумных пределах – тактильное восприятие. В перспективе ставка делается на то, чтобы охватить весь спектр наших чувств и дать возможность самостоятельно регулировать их интенсивность, как с потенциометром; предлагается абсолютно новый формат перцепции – или, скажем так, острых ощущений, – привнесенный быстро развивающейся отраслью искусственного восприятия. Иначе говоря, «интернетом чувств».
Задача не только в симуляции осязательных ощущений, кажущихся реальными, – например, пожать руку, провести ею по щеке, примерить обувь в виртуальном магазине, – и относящихся к спектру действий из повседневной жизни, который должен будет постоянно расширяться. Она еще и в том, чтобы предлагать нестандартный «тактильный опыт». Как будто мы оказались, к примеру, рядом с раскаленной лавой и чувствуем сильный жар или же под кокосовой пальмой на Мальдивах, а может, пробуем на ощупь фрагменты лунного грунта на фоне соответствующих сгенерированных пейзажей. Такова экономика как обыденных, так и непривычных чувств, которые теоретически очень сложно или невозможно испытать, а то и вообще экстраординарных. Какие бывают в среде, якобы воссоздающей реальность и предлагающей пережить приключения из области фантастики, чудесного, но теперь осуществимые, надо только назначить им цену – скорее всего, в виде тарифа подписки.
Очень уж хочется преодолеть ограниченность нашей человеческой ситуации, сделать обычными самые удивительные аспекты жизни – и воспринимать их не только посредством зрения, как это было раньше в видеоиграх. Раз индустрия дает нам источник наслаждения – или гордыни, хюбриса, – в виде желания бросить вызов собственному положению, то рассматривается и возможность делиться чувствами – от человека к человеку. То есть практика, трансцендентная по отношению к нашему антропологическому строению: дать другим почувствовать (будто бы) то же, что чувствуем мы, или, наоборот, почувствовать то же, что и кто-то другой. Как дерево не проводит электричество, тело не может «проводить» субъективные ощущения, и получается, что когда в комнате одному, как он говорит, холодно, а другому – наоборот, жарко, им не влезть «в чужую шкуру», хоть все мы и привыкли выступать в роли передатчиков чувств.
Здесь нарушается принцип неприкосновенности индивида в отношениях с другими – ведь получается, что дистанционно можно не только ощутить, как ты пожимаешь чью-то руку, но и почувствовать, как она воспринимает твое рукопожатие. Все идет к переопределению межличностных отношений: раньше они основывались на принципе разделенности – другой воплощал сущность, иную, чем мы сами, – а теперь становятся субстанцией с ощутимыми признаками метаболизма, и отсюда – иллюзия слияния с подобными нам. При такой конструкции индивидуальность (нечто неделимое, если рассматривать этимологию) становится «бесшовной» трансиндивидуальностью и транслирует туда-сюда все, что чувствуют люди. То же самое и в зрительной области – другой сможет видеть то же, что и я; нечто подобное уже используется, к примеру, в WhatsApp, но с тем важным отличием, что в этом случае поле нашего зрения и охват, доступный глазу устройства, никогда полностью не совпадают. Собственно, это и обещает шлем: идентичность того, что видит один, с тем, что в это же время наблюдает другой, – или, теоретически, неограниченное число других индивидов. Позднее такой же механизм можно было бы применить к обонянию. Коммерция в сфере «перекрестной» передачи чувств непременно родится и предложит нам «влезть в чужую шкуру» или «обменяться» ощущениями в своеобразном мета-Диснейленде, где можно, не выходя из дома, опосредованно прочувствовать самый крутой экстрим – как восхождение на Эверест или прыжок с парашютом.
Человечество опускается на недифференцированный – или, как говорят психоаналитики, «необъектный» – уровень. Это состояние от рождения приблизительно до одного месяца, когда младенец не воспринимает лицо или предмет, с которыми взаимодействует, как нечто внешнее. Мы сами, другие, реальность – все это перестает существовать для нас как сингулярные и дистинктивные сущности и вписывается в континуум или погружено в ту же плазму. Не исключено, что скоро появится глубоко противоестественная философия бытия. Влиять на нее будет технологический комплекс, который как раз и призван – начиная с определенного периода – поддерживать практически мгновенные способы коммуникации между людьми, а впоследствии начнет выполнять иную миссию: обеспечивать повсеместную общность. Общность вычислительных систем и индивидуумов, видов поведения, психотипов; общность систем и порядка вещей в этом мире. Это нужно, чтобы добиться прозрачности, в конечном счете полной, но воспринимаемой, однако, исключительно теми же системами, которым делегирована главная задача – устанавливать господство порядка, основанного на постоянном приведении к соответствию всего и вся интересам коммерции, игры или организации гипотетически совершенного общества.
В этом фрактальная троица, возникающая сейчас, соединяя технологии, людей и общество, представляет явление квантового порядка. То есть любая субстанция теоретически способна – причем на атомном уровне – сохранять контакт с любой другой, порождая действие, которое должно – или не должно – повторяться. Наш мир фактически обретает форму «Единого» в трактовке Плотина, греко-римского философа поздней античности. Имеется в виду, что любая вещь проистекает из первопринципа и потому трансцендентна. А значит, если вдуматься, может, подобно искусственному интеллекту, интерпретировать природу явлений и оперировать соответствиями, которые непрерывно выявляются автоматически и считаются подходящими, точно незримая длань некоей всеведущей силы или божественное начало. Но в отличие от всех богов, которых знала история, эта сила словно решила покончить с тем, что перспектива совершенного мира обещана нам только на том свете, и устроить его здесь и сейчас, избавив от любых случайностей и бесполезных ограничений. В общем, создать искусственный рай.
Технологии, индивидуумы и общество обретают схожую структуру в результате постоянных взаимосвязей, но определяющим становится технико-экономический фактор – он получает статус основного принципа. Людям, их сознанию, их чувствам, как и органическим или неорганическим субстанциям, отводится роль сущностей, которые безостановочно производят данные и так же безостановочно принимают на себя потоки сигналов, которые с разными целями заставляют их отклоняться от прежнего курса. Общество теряет свое содержание. Это больше не единство, образованное бесчисленным множеством индивидуумов, – полных жизни или бездеятельных, отличных друг от друга и «несокращаемых», – и тем самым побуждавшее нас самостоятельно познавать реальность, оценивать, действовать, включаться в происходящее, постоянно друг с другом договариваться и взвешивать риски. Оно становится инертным, безжизненным, призрачным, подменяется весьма прихотливым механизмом, придуманным, чтобы всегда и везде перед нами возникала лучшая из реальностей: реальность доработанная.