«Покуда все, буржуазия и рабочие, будут собираться у телевизора, тем самым позволяя себя унижать, нам останется только бессильное отчаяние»[57]. Обвинительная речь Пьера Паоло Пазолини, адресованная телевидению, широко известна, он постоянно высказывался против появления в домах этого предмета, который, на его взгляд, в скором времени парализует тела и умы. Впрочем, будучи поэтом и кинорежиссером, он бичевал вовсе не принцип – подвижное изображение, – а появление «ящика», который вскоре сыграет свою роль в крахе общественной жизни, поощряя человеческую пассивность. Формулировал он это иначе, однако стоит напомнить, в какую сторону все начинало поворачивать. Главное – технология, которая ввиду своего устройства требовала усиленной мобилизации внимания. Все дело в световых импульсах за стеклянной полупрозрачной перегородкой, которые, как горящий камин, притягивают внимание, словно гипнотизируют. Настолько, что вслед за Гастоном Башляром, рассуждающим в работе «Психоанализ огня» о том, как пламя погружает нас в грезы, колдовской эффект можно отнести и к телевизору, который также мог бы стать предметом исследования – например, под названием «Психоанализ электронно-лучевой трубки».
Отличие киноэкрана от экрана телевизора в том, что в первом случае используется прямая проекция, а во втором – обратная, с отправкой электронных сигналов, вызывающих испускание фотонов. Все зависит от выбора канала трансляции, связывающего приемник с телевещателем. Вот мы и сидим, как привязанные, ведь любой телеканал – уникальный источник программ. Кино же – плод творческого замысла, и каждый волен идти или не идти в кинотеатр (кстати, мы обычно говорим «пойти в кино» – так же, как «пойти в книжный магазин, в библиотеку, на выставку, на концерт»). Таким образом, непроизвольный порыв, в котором может быть и духовная потребность, приводит в движение механизм, связанный с воображением и культурным уровнем индивида. В то же время телевизор, – словно тихой сапой пробравшийся в дома и засевший там, – заставляет подчиняться выбору, который сделан за нас другими, и смотреть то, что они навязывают.
К тому же, в отличие от книги, читать которую можно, свободно распоряжаясь временем и периодически отрывая взгляд, чтобы поразмышлять, делая на ходу пометки, телевизионная программа – процесс непрерывной трансляции, который не оставляет возможности дистанцироваться, поскольку синхронизирует потоки передачи сигнала и восприятия. У киноизображения такой же эффект, но за ним мы следим по условиям краткосрочного договора (приходим в кинозал, чтобы затем оттуда уйти); телевизор – предмет мебели, а потому постоянно с нами, маячит перед глазами, стоит нажать на обычную кнопку – он вновь озаряется, и мы позволяем этому «свету в конце тоннеля[58] на конце трубки» завладеть нами на заранее не определенное время. Эта повторяющаяся сцепка смещает зрительный фокус.
Экран становится главным объектом внимания в домашнем пространстве и требует находиться непосредственно перед ним. Люди и предметы обстановки – по крайней мере, в главном помещении – вскоре начинают распределяться соответственно, как будто это место короля, которого они лицезреют на манер придворных, толпящихся на королевских ужинах Людовика XIV. В результате добавляется еще одно, менее очевидное, свойство – именно его сразу заметил Пазолини: невидное, но вполне реальное обособление людей, когда все отворачиваются друг от друга, хоть и сидят все вместе, поддавшись, точно мотыльки, гипнотическому влечению стеклянного камина. Разнообразие занятий, которым до сих пор предавались в доме, с появлением телевизора скудеет, а наиболее рутинные действия сопровождаются просмотром – семейный ужин теперь проходит, можно сказать, в благоговейной тишине: все дружно наблюдают или через равномерные паузы комментируют непрерывное течение жизни в процессе телеслежения.
Другой утрачивает по отношению к нам роль визави, становясь «сонаблюдателем». Как тут не увидеть возникновение одного из главных рычагов индивидуализации общества – тренда, который с послевоенных времен только усиливается? Околдовывая зрителей, телевизионная экономика выдала свою первую зримую версию так называемого параллелизма существования – впоследствии, за несколько десятилетий он станет еще заметнее, ведь мы все исправнее будем подтягиваться к экранам. Сколько людей сидят, обратившись в одну сторону, словно перед алтарем, с преданной душой – или «выключенными мозгами», если использовать ставшее с тех пор расхожим выражение программного директора крупнейшего частного телеканала Европы, который как-то раз, почти не стесняясь, признался, что именно этого и добивается[59]. В сущности, задача была несложной, учитывая особое свойство телевидения и его светящегося голубого экрана, который скоро заиграет красками: что бы ни показывали в эфире, он почти всегда будет обладать небывалой притягательной силой, можно сказать – дьявольской. Это непрерывное свечение и иллюзия, будто весь мир собирается здесь специально, сильнее нас, просто так не отделаешься. В этом смысле телевизор, а позднее мобильный экран – вещи отнюдь не банальные и ни с чем не сравнимые: с раннего детства до старости они вытесняли на второй план все, что окружало многих из нас. «Если далекое оказывается слишком близким, то близкое отдаляется или размывается. Когда призрак становится реальным, реальность делается призрачной. Истинный домашний очаг затух, это уже не очаг, а всего-навсего контейнер – в нем хранится экран во внешний мир»[60] – эти восхищающие своей проницательностью слова написал в 1956 году Гюнтер Андерс.
Не заставило себя ждать такое явление, как досуг, или времяпрепровождение, – в виде все более активного потребления визуальных образов, культивируемого индустрией, которая сумеет десятилетиями совершенствовать приемы, вызывающие привыкание, возвышать звезд в пайетках, играть на зрелищности и сенсационности. А еще на усталости масс, которым после рабочего дня и выматывающего транспорта хочется одного – развеяться, не прилагая лишних когнитивных усилий, благодаря всем этим отвлекающим средствам, безусловно несерьезным, но на фоне бледных повторяющихся будней способным подарить здоровую порцию отдыха и утешения. По мере того как разворачивалась медиаистория наше-го времени, – сопровождавшаяся развитием общества потребления посредством рекламы, для которой на рубеже восьмидесятых телевидение станет главной демонстрационной площадкой, хотя из-за своей преждевременной кончины Пазолини не успеет это увидеть, – распространился еще один тип стеклянного экрана. Он прочно привяжет к себе тела и души, но будет выполнять совсем другую задачу: все глубже внедрять процессы «заорганизованности» и рационализации. Начало положено, дальше все будет только усугубляться: и днем и ночью столь значимый горизонт нашего бытия продолжит превращаться в пиксели.
До середины 1970-х годов, говоря о телевизоре, использовали именно это слово, а не «экран». Последний в основном связывался с кино. Лишь потом «экран» стал обозначать стеклянную светящуюся поверхность, обеспечивавшую невероятные возможности. Проникновением компьютеров в корпоративный и административный мир отмечен второй этап истории информатизации. Значительные объемы данных, которые обрабатывались процессорами, больше не приходилось распечатывать на казавшихся бесконечными бумажных гармошках. Цифры, буквы, всевозможные сведения во все более разнообразных форматах стали отображаться на экранах. Эффект не замедлил сказаться: поскольку устройство связано с базами данных, – где уже есть прототипы структурирования информации, – стучать по подключенной клавиатуре приходится меньше, пользователь должен просто реагировать на то, что перед ним появляется. Служащий имеет дело с субстратом, который, в свою очередь, упорядочен. Человек становится субъектом по отношению к программе (в двояком смысле: компьютерной и чем-либо заданной), с установленным порядком вещей, продолжение которого нужно обеспечивать в зависимости от порученной тебе функции. Взять, к примеру, банковского специалиста по работе с клиентами: чтобы дать или не дать кредит, он копается в истории заявителя, в соответствующей статистике. То есть к процессу подключается третья сторона – своего рода неуловимое Сверх-Я. Оператор, зачастую неосознанно, становится продолжением рационального начала, выраженного через интерфейс и некие намерения. С тех пор и до наших дней это явление каждый раз фоном повторяется в ответ на все более многообразные цели и в дальнейшем будет только развиваться.
Второе столь же неявное следствие применения компьютера в том, что он забирает все наше внимание; его размеры изначально задуманы так, что когда мы оказываемся перед ним, он занимает практически все поле нашего зрения. Взгляд смещается: каждый из нас сосредоточивается на предмете, предназначенном, можно сказать, исключительно для него. Эффект такой ситуации – перегородка, возникающая между людьми, которые что-то делают в одном и том же месте. Мы не перестанем убеждаться – особенно впоследствии, – что все более длительное пребывание перед экраном меняет не только положение нашего теля, но и позицию по отношению к окружающему пространству и другим людям. Сейчас все больше помещений, где все сидят перед машинами, часто бок о бок, и каждого словно притягивает к себе «неопалимая купина», главный символический элемент. Устанавливается новый принцип рассадки, почти точь-в-точь повторяющий то, что произошло в домах, – но с иными целями. Поль Вирильо в 1970-х годах заметил: «Человечество урбанизированное становится человечеством сидящим»[61]. К этому следовало бы добавить: с тех пор как человечество уселось перед стеклянной плоскостью, преследуя двойную цель – ради заработка и досуга, – экран задает основные пространственные рамки, пока это самое человечество чем-то занято.
Такое положение – следствие двух вполне независимых друг от друга тенденций, постоянно усиливавшихся два последних десятилетия XX века. Одна была привнесена зародившейся индустрией персональных компьютеров, которая с 1980-х годов будет поддерживать развитие неолиберальных течений как внутри предприятий, так и в обществе в целом. Другая связана с глобальным процессом приватизации многих телеканалов и появления новых, в частности кабельных, – отчего роль телевидения в нашей жизни станет еще заметнее и одновременно пойдет на подъем рекламный рынок. В лидеры выдвинутся два сектора экономики – компьютерный экран послужит их опорным элементом. Первый привлечет большое число людей, чтобы оптимизировать порядок вещей. Второй будет генерировать денежные массы, производя информацию и зрелища. При этом оба будут содействовать нашему обездвижению и приближать событие цивилизационной и антропологической значимости: ретинальный[62] способ восприятия получит такой приоритет, что постепенно отстранит на второй план все прочие чувства. В 1930 году Зигмунд Фрейд в трактате «Недовольство культурой» связал с развитием цивилизации притупление обоняния. Став прямоходящим, человек оставил привычку полагаться на нюх и покинул звериное царство. Такая смена способа существования заставит отдать предпочтение зрению, что скажется на установлении связи с обществом, которую отметит отчетливая печать инструментальной рациональности, – отчего атрофируются все физические возможности, – а всеобщее применение экранов станет кульминацией этого процесса. Немного ранее Георг Зиммель также отметил, что социальное поведение в городе в первую очередь определяется взглядом: «Отношения между людьми в больших городах по сравнению с городами малыми отличает преобладающая активность работы зрения по сравнению со слухом», – писал он в «Экскурсе о социологии чувств»[63].
Приоритет ретины резко переступает своеобразную черту с универсализацией интернета на рубеже нового тысячелетия. Сквозь пиксельное окно теперь можно обращаться к всевозможным сводам текстов (сайтам, прессе, литературным произведениям), обмениваться сообщениями, вскоре появится доступ к аудиозаписям и видео. Экран, да еще подключенный к сети, многофункционален – к тому же это неисчерпаемый кладезь сюрпризов, которые всегда так завлекательны. Эта поистине обольстительная сила, или чарующий мир, как будто удваивается в руках любого дееспособного существа благодаря связи человек – машина, осуществляемой ныне в режиме интерактивности. Казалось бы, это кардинально меняет пассивный принцип, сопровождавший как времяпрепровождение перед телевизором, так и профессиональную работу компьютера. Знай себе отправляйся на все четыре стороны – так мы, во всяком случае, думаем, не замечая пока, что на пути уже успели ненавязчиво, но грамотно расставить указатели, – и пьянящее чувство свободы заставляет нас дальше и дальше плыть вдоль сходящихся у горизонта линий, по которым выткана Всемирная паутина. Развлечения, культура, коммуникации, покупки, повседневные дела – получи́те все, что нужно, не сходя с места: так рождается мир, где центральная точка перспективы неизменно окажется на нашем экране. Поэтому разговоры о зависимости, которые впоследствии не будет вести только ленивый, представляются непоследовательными в том смысле, что упускают главное: идея обладающих гипнотической силой технологий, которые к нам пришли, принадлежит индустрии, бесспорно отмеченной гениальностью, и в конечном счете она сформирует новый этос, сумев поглотить тела и души, усадить человечество, атрофировать возможности наших органов чувств, главным образом ради дальнейшей оптимизации и роста прибыли. Именно в этом качестве экран – не просто детище технологии, с которой каждый из нас в отдельности мог бы взаимодействовать, скажем так, более «трезво», но и первая ступень реализации определенных экономических и общественных соображений, которые сегодня превалируют.
Но все же сидячее положение – или, выражаясь иначе, экономика сидящих тел, – несмотря на беспрецедентный подъем, упирается в «потолок», а сверхновая истина должна резонировать всюду и не может ограничиваться только рабочей или домашней обстановкой. Поэтому на рубеже нового тысячелетия экраны начинают активно множиться. Приходит время персональных переносных компьютеров, огромных экранов на городских улицах, видео, которые на что только ни проецируют. Экраны везде: в аэропортах, перед креслами в самолетах, на вокзалах, в торговых центрах и даже в залах, где проходят концерты или встречаются политики[64]. Это можно назвать «зарей» пикселизации, все глубже проникающей в нашу жизнь. Вскоре миниатюризированное устройство обеспечит переход, после которого первичным рычагом определенного рационального и экономического порядка окажется уже не сидящее человечество, а индивидуумы, – независимо от их положения, – которым предстоит чуть ли не беспрерывно иметь дело с пикселями. Разумеется, мы не могли знать, что тогда и был заложен первый камень в фундамент метавселенной, при этом экраны стали использоваться повсеместно, а наша жизнь – систематически корректироваться все более сведущими цифровыми призраками, которые в скором времени научатся говорить.
Футболка плотно облегает наш торс, будто вторая кожа, она почти срослась с нами. И все же мы не одно целое. Ложась спать, мы с головы до пят соприкасаемся с нашей постелью, почти сливаемся с этой верной спутницей наших ночей, самым интимным местом в нашей жизни. И все же мы не одно целое. Почти все мы можем похвастаться тем, что у нас есть жилье, где мы проводим значительную часть времени и, находясь там, словно погружаемся в плазму. И все же мы не одно целое. Можно рассматривать любую технику – каждый раз мы неизбежно будем приходить к выводу: в тесном физическом контакте, который часто возникает у нас с этими предметами, превалирует феномен сущностного разделения. Взять, к примеру, искусственное сердце, имплантированное в биологическую ткань и выполняющее функции естественного органа, – мы его не видим, другие тоже, это элемент нашего внутреннего строения. Но даже в таком случае мы не одно целое с этим протезом. Ведь никакая техника, – пусть нам кажется, что мы с ней слились, – не будет с нами одним целым, в конечном счете всегда происходит разделение. Наглядное свидетельство тому – отторжение трансплантата, воспринимаемого как артефакт, и как бы тесно мы с ним ни соприкасались, в итоге он так и останется кардинально иной сущностью.
Все это оставалось справедливым, пока в один прекрасный день не появилось устройство, – если не сказать миниатюрное существо, – изменившее условие старого как мир уравнения. Этот скромных размеров возмутитель спокойствия идеально ложился в ладонь, удобно и так естественно пристраивался, что мог быть только творением гениального дизайнера, от которого требовалось обеспечить наилучшую интеграцию в отношениях человек – машина. Для этого он был наделен функциональностью, благодаря которой связь резко принимала новый вид, – сенсорным интерфейсом. Легкие ласкательные движения – и он, как шелковый, ответит на любой запрос, не переставая при этом исподволь – из-за своей стеклянной перегородки – намекать, какие несметные сокровища открываются благодаря ему, и тем самым побуждать к его постоянному изучению. Эта наша тяга, в свою очередь, заставляет его, – а точнее, множество платформ, с которыми он поддерживает связь, – заглядывать в нас все глубже и изо дня в день сопровождать все более релевантно.
Происходящее проникание взаимно: пока мы бредем извилистыми тропами, по которым ведет нас устройство, оно, в свою очередь, знакомится с такими же извилистыми тропами нашей психологии и глубин души. Если между двумя телами, – органическим и неорганическим, – остаются различия, их стирает то обстоятельство, что впервые в истории отношений человека и техники установилась своеобразная связь двух сущностей – и обе они живут своей жизнью. Если смотреть на это с нашей стороны, получается, что где бы мы ни находились, будучи в контакте с нашей кожей, предмет позволяет общаться письменно и устно, быть на виду, выражать свое мнение перед множеством людей, обращаться к безграничным потокам информации, смотреть фильмы или слушать музыку, поэтому мы считаем устройство весьма дальновидным проводником в мир повседневности – или нашим персональным дворецким. Спектр его применения настолько широк, – мобилизуя нас, к тому же, и днем, и ночью, – что кажется, будто девайс как таковой представляет поле для основной деятельности, которой мы заняты в жизни.
С точки зрения самого девайса, – будем говорить о нем как об одушевленной сущности, – он есть главное связующее звено с программами и сервисами, которые предлагает видимо-невидимо разных компаний, и это неиссякаемый источник прибыли для индустрии, оказавшейся сегодня гегемоном. Здесь задействованы два сопряженных и в некотором смысле кровоснабжающих, живительных процесса – от них зависит единый ритм наших сердец и целая экономика. С одной стороны, физиологические токи, нейронная и психологическая подвижность, с другой – цифровые потоки, создаваемые серверами, разбросанными по всей планете, а в результате и те и другие сходятся в «узловом соединении» эпохи – его образуют кожа на поверхности нашей ладони и поверхность аппарата из стекла и металла. Два совершенно разных тела, которые, не будучи одним целым, соединяют свою энергию, продолжают друг друга: электрические, вычислительные, информационные потоки устройства и церебральные, эмоциональные, потовые токи организма.
Энергетические флюиды, обволакивающие миллиарды людей, и технологическая архитектура в ее непрерывном бурлении не перестают насыщаться друг другом. Именно поэтому смартфон никоим образом не может быть продолжением нашего тела (что бы ни проповедовала какая-нибудь «вульгата», написанная с ленцой и, если вдуматься, довольно бессмысленная). Просто мы столкнулись не с явлением инкорпорирования[65], а с процессом циркуляции – между одним и другим постоянно циркулирует нечто («нечто» – как «Оно» во фрейдистском понимании, как «импульсный полюс личности»[66]), так что оба вскоре уже не смогут жить друг без друга – взаимная страсть делает способы существования каждого обоюдозависимыми и неразделимыми.
Так и действует принцип взаимного насыщения, ведь подпитка охватывает и повседневную жизнь разных людей, и экономику с ее постоянным перенапряжением. Одна сторона медали – озабоченные граждане на улице, общественный транспорт, семейная жизнь – от посиделок с близкими в кафе или ресторане до постели, где находишься рядом со своей второй половиной. Все, что не попало в поле зрения, поглотил мрак: люди словно оказываются в полной темноте, никого не замечая вокруг, их гипнотизирует светящееся окно с видом исключительно на их собственный мир. Обратная сторона – цифровая индустрия, чей рост зависит от побед в состязании «доноров», прилагает все усилия, чтобы доставить пользователям как можно больше доз гемоглобина. Казалось бы – чем не пример кровных уз, в которых каждый находит свой интерес, но в действительности налицо асимметрия.
Пользователь, которому досталась роль обычного вампира, постоянно питается кровью другого вампира, правда гораздо более крупного, – он поит нас, чтобы, в свою очередь, вдоволь насытиться кровью из наших тел. Два витальных процесса составляют движущую силу пожирающего капитализма, чья субстанция – это алчущая страсть, причем садомазохистского свойства, ведь в ней тесно сочетаются доминирование и подчинение. То есть господствующая сила непрерывно чередуется, как будто участники попеременно то ведут игру, то становятся игрушкой для другого. Мы обращаемся с устройством так, словно всецело властвуем над ним, вертим, как хотим, а оно служит нам денно и нощно, храня полную – и безраздельную – преданность. В то же время именно оно открывает перед нами огромный мир, и в этом мы целиком и полностью от него зависим, следуя, как на поводу, его рекомендациям, помноженным на силу внушения.
Вот почему все, кто называет наши отношения со смартфоном зависимостью, мало что смыслят в историческом и антропологическом феномене взаимопроникновения – на сугубо чувственном уровне, – который распространяется как на людские массы, так и на транснациональные компании или бесчисленные стартапы. Телевидение – свидетель того, с какой скоростью отдельно взятая индустрия достигла виртуозности, повсюду гипнотизируя зрителей. Впрочем, ни телесная близость, ни принцип персонализации, ни интерактив тут ни при чем, связь поддерживалась лишь через просмотр программ, выбор которых в общем-то был ограничен. Зато сегодня мы с этой штуковиной неразлучны, и каждый пользуется ею, как собственным швейцарским ножом, у которого столько способов применения, что все и не перечислишь.
Так смартфон, можно сказать, помог нам сделать первые шаги в пространстве метавселенной – сегодня мы начинаем это понимать. Он стал той силой, которая неустанно побуждает нас к действиям, открывает веяниям времени, ведет нас, говорит с нами. Так что зимой 2023 года, рассказывая о сложностях, возникших при разработке метавселенной stricto sensu[67], – которая зиждется на внушительных VR-очках и иммерсивности, – Марк Цукерберг заявил, что принцип существования в трехмерной среде и удаленного выполнения – все более удобными способами – постоянно расширяющегося репертуара действий, как и сопровождение со стороны систем, можно прямо сейчас реализовать в работе с мобильными или стационарными экранными устройствами и умными очками. Они не просто обеспечивают работу этого механизма – без привлечения целого набора специального оборудования, – но, более того, почти незаметно способствуют его банализации.
Как ни парадоксально, именно по этой причине смартфон рано или поздно начнет устаревать: он позволил – лет на пятнадцать – усвоить поведение, при котором миллиарды людей все время чередуют подвижность и неподвижность перед различными экранами. У этой гибридной системы есть существенный недостаток: ей не хватает целостности, приходится множить формы промышленной политики. Это подтвердит неоднократное введение режима изоляции во время пандемии Covid-19, показав бездну преимуществ – как для электроники, так и для людей – при поддержании долгой и непрерывной связи с экранами и цифровыми системами. Вот что могла бы дать иммерсивная среда, которая, – не вытесняя полностью предыдущую модель и не предполагая отказа от прибыли, которую она постоянно генерирует, – обеспечит снижение затрат, рационализирует процессы, раскроет подавляющему большинству новые горизонты богатства и комфорта. В связи с чем следует – посредством всевозможных алгоритмов – постепенно придать ей полновесность. И тогда, без шума и пыли, не требуя голосить о сенсации во все концы, повсеместно утвердится особый – гематологический – капитализм неподвижных тел.