История техники завершилась в 1769 году. Именно тогда была запатентована паровая машина Джеймса Уатта. Уникальность свойств этого механизма состояла в том, что он вырабатывал небывало мощную энергию, несравнимую с результатами предыдущих образцов, а непрерывность процесса обеспечивала «петля обратной связи», своеобразная форма саморегулирования и функциональной автономности. Происходит перелом, появляется своеобразный «костыль» – дополнение, полностью независимое от климатических изменений и достигшее охвата, прежде незнакомого человечеству. Теперь такие «палочки-выручалочки» доступны всем – были бы средства их приобрести. Происходит полное переопределение роли и места индивидуума в промышленном производстве. Мы не столько реализуем навыки, освоенные, чтобы выполнять те или иные задачи или производить материальные блага, сколько с помощью набора действий следим, чтобы правильно работало оборудование. У этой схемы есть очень важное следствие: ни одно действие не сопровождается личной инициативой и отныне отвечает лишь потребностям машины или приспосабливается к ее темпу.
Так и рабочий, который должен в одинаковом ритме забрасывать в топку порции угля, обеспечивая равномерность хода, оказался на вторых ролях — стал вторичной фигурой. Индивидуума словно отстранили от механизма, который стал действовать по собственным законам и нуждается в живой силе исключительно в качестве рычага, поддерживающего его ход, положив тем самым начало эпохе функционального, – как и символического – превосходства техники. В результате она обретает совершенно иной характер – перед нами уже не тот постоянно развивающийся инструментарий, пользуясь которым удобнее воздействовать на реальное. Ныне, наоборот, человек смещен на позицию инструмента в цепочке других таких же орудий, к которым следует приспособиться сообразно логике, ставшей ему неподвластной. Из силы, активной благодаря набору применяемых инструментов, он становится одним из винтиков внутри комплекса, намного его переросшего и опередившего.
До сих пор мы придерживались концепции техники в масштабе человека. Наша связь с любыми орудиями – независимо от их размеров и назначения – предполагала сознательную мобилизацию определенных физических и интеллектуальных способностей, самостоятельность манипуляций, постоянное приспособление к обстоятельствам. Еще Аристотель в «Метафизике» подчеркивал, что любая устоявшаяся практика следует из опыта, а он обязательно индивидуален, всегда неповторим и складывается в процессе обучения через запоминание действий, которые мы способны усвоить, и в какой-то момент из этого проистекает мастерство: «Появляется опыт у людей благодаря памяти; а именно многие воспоминания об одном и том же предмете приобретают значение одного опыта. […] Появляется же искусство тогда, когда на основе приобретенных на опыте мыслей образуется один общий взгляд на сходные предметы»[38].
Неотъемлемое свойство техники, сомасштабной человеку, в том, что под результатом любой работы, – но как бы незримо, – ставится подпись одного или нескольких людей, в ней участвовавших. Прежде всего это характерно для ремесла в том понимании, в каком оно восходит к латинскому faber[39]. После Аристотеля это понятие переосмыслила Ханна Арендт – как исключительно человеческое качество проявлять свои способности в основном с помощью рукотворных предметов и придавать форму своим намерениям таким образом, чтобы в конечном счете создавались произведения[40]. Имеется в виду труд как добровольный акт, свидетельство нашей уникальности, когда мы в полной мере – деятельная сторона, выполняющая некую задачу, чтобы в итоге ощутить скромное удовлетворение от хорошего результата. Не случайно Уильям Моррис[41] утверждал, что фигуру ремесленника отличает овладение всеми этапами производства, «когда можно сказать, что создаваемый предмет – его собственное творение»[42]. Кроме того, отличие ремесла в том, что оно редко практикуется в одиночку и нуждается в совместном применении различных навыков – с непременным уважением друг к другу, – откуда мораль: нужно ценить личный вклад каждого внутри гармоничного целого, преследуя общие задачи.
Неприятный парадокс: не успела наступить эпоха Просвещения, возвеличившая идею прогресса, понимаемого как исторический процесс неуклонного улучшения условий частного и коллективного существования, особенно благодаря техническим достижениям – и сообразно идее гуманистической чувствительности, – как они, эти достижения, утрачивают свою изначальную суть. Действующая сила, которая в них заключена, нивелируется, уступает иной философской позиции: какими бы средствами мы ни располагали, отныне – на все более системной основе – можно пользоваться устройствами, чья производительность неизмеримо превышает нашу. Путь к максимально масштабному производству по целому ряду направлений, число которых будет только расти, – так обозначится основная цель. Мы будем наблюдать рождение технологий, или технико-экономической сферы. Отныне смысл не в том, чтобы инструменты служили нам подспорьем, дабы как следует выполнять ту или иную работу, и требовали – в лучшем случае – знания дела. Теперь они производятся, чтобы приносить прибыль, намного превосходящую то, что можно заработать одной лишь ручной силой, – промышленную прибыль, масштаб которой не соотносится с человеческим. Индивидуум меняет статус. Из основного вектора преображения реального он превращается в деталь, подчиненную динамическим процессам, на периферии которых находится.
Только сейчас – в силу систематической повторяемости на протяжении веков – нам удалось уловить феномен, прежде остававшийся в тени: мы говорим о фрактальной размерности применительно к технологиям, индивидуумам и обществу. Имеется в виду, что в разных вещах встречаются порой совершенно идентичные структуры – хоть и различного масштаба. Собственно, это и породило технологическую эру. От появления парового двигателя до наших дней. В момент зарождения фрактала, образующего совершенно новый гомологический ряд – технологии, индивидуум, общество, – наблюдается то же трение от противодействия сил, которое будоражит каждую из трех сфер. Во-первых, технологии, суть которых теперь – сжигая уголь, приводить в движение механизмы. Твердый углерод должен вызвать кипение; две субстанции, огонь и вода, будучи на разных полюсах, создают напряжение, в котором – под влиянием диалектического процесса, если пользоваться гегельянско-марксистскими понятиями, – рождается нечто третье: пар и выработанная энергия.
Это же несогласованное равенство относится к индивидуумам, которые в абсолютном большинстве, с одной стороны, вкладывают в труд собственные силы, но сами низводятся до уровня машин – и этим напоминают Ламетри[43], который в 1747 году приравнял человека к машине, «заводящей саму себя»[44]. Внутренний разрыв имеет место в каждом – между личностью, принадлежащим ей богатством и обезличенной деятельностью, которой она подчинена. Наконец, подобным же образом общество окажется разделено на две диаметрально противоположные составляющие. С одной стороны, «трудящиеся массы», образующие, если смотреть издалека, по-настоящему плотные ряды. С другой – буржуазия: она извлекает прибыль из произведенной таким образом продукции, торгуя ею или содействуя развитию системы кредитования, и пользуется комфортом, который эти товары приносят. Не успели мы и глазом моргнуть, как сложилась социально-политическая модель, зажатая в неослабевающие тиски угрозой перегрева. На первом этапе своего существования фрактальная троица будет взрывного типа, – она повлияет на структуру всей эпохи и изрядно ее встряхнет. Настолько, что одни увидят единственный путь к спасению в подмыве ее основания, а другие тем временем, по-прежнему не желая упускать ни капли выгоды, примутся ловко менять ее слагаемые.
Опубликовав в 1867 году «Капитал», Карл Маркс словно ударил в гонг, возвестив о начале, – назовем это так, – «яростного пятидесятилетия». Если брать основные вехи, то это период от Парижской коммуны 1871 года до Русской революции 1917-го. То есть большой исторический отрезок, когда, с одной стороны, рабочая сила в подавляющем большинстве была занята добычей угля, который сжигался в качестве топлива, а также производством машин и товаров и, перебравшись из деревни на окраины разросшихся городов в поисках средств к существованию, столкнулась с ухудшением условий жизни, нестабильностью, физическими и духовными травмами. С другой стороны, появилась хоть и куда менее многочисленная, зато стабильно растущая категория тех, кто сможет пользоваться новыми возможностями для создания комфорта, улучшенными гигиеническими условиями, проложенными железными дорогами, курортами, открывшимися универмагами и множеством других преимуществ современной роскоши. Часто эти люди будут наводнять столичные улицы, – с недавних пор в городе стало чуть легче дышать, – и раскручивать большую процветающую экономику, делая в одночасье огромные состояния.
Диспропорция неизбежно вызвала вспышки недовольства, забастовки, волнения, политизировала умы. Безусловно, все завертелось слишком быстро, отсюда – столкновения, поломанные судьбы людей, которые при этом мрачно наблюдали за другими судьбами, складывавшимися намного удачнее. Неудержимое, казалось бы, движение, в чем-то вторившее ритму паровых машин, но подгоняемое кипением, которое вскоре выйдет из-под контроля, быстро превратилось в пороховой заряд под этим гордо возвысившимся, но, в сущности, таким хрупким зданием. Нет, промышленный капитализм отнюдь не был синонимом «прогресса» – такого, который с регулярным постоянством гальванизировался, предъявляя созданные им диковины на Всемирных выставках, проходивших с фараоновским размахом и в то же время дерзких по духу. Очевидно, что такая модель неустойчива, несет в себе зерно бунта и других бед и потому требует серьезного «эксплуатационного обслуживания». Должно настать время, когда можно будет навести порядок и придать куда более прочную основу этой конструкции.
В связи с этим мало-помалу сложится решение: действовать, избегая трения, чтобы в механизмах все двигалось как по маслу, – чтобы они работали на полную мощь и практически никогда не заедали. Этой цели будет служить технологическое новшество: пар постепенно станет вытесняться электричеством – благодаря его применению от копоти, дыма и грохота останутся одни воспоминания, связанные с другой эпохой, чуть ли не варварской. Более мощный и в то же время менее шумный источник энергии вскоре выделит ставший приоритетным промышленный императив: достигать оптимального баланса и не допускать конфликтов при взаимодействии человек – машина. Так родится новая область – менеджмент. Один из его отцов-основателей, Фредерик Тейлор[45], на рубеже 1880-х годов отслеживавший малейшее снижение производительности из-за эмпирической организации производства, подкрепил свои наблюдения теорией[46]. Спустя три десятилетия Генри Форд будет старательно, почти маниакально, применять ее на своих автомобильных заводах с четко организованными и более цивилизованными конвейерами. Конец попыткам втихаря отлынивать от работы, лодырничать больше не выйдет, но прервется и череда несчастных случаев, которые нередко приводили к увечьям. Теперь рабочие в форменной одежде организованно перемещаются по чисто вымытым цехам, их движения отточены, они словно следуют партитуре и обязаны лишь попадать в размеренный и непрерывный ритм техники. Как персонаж, напоминающий автомат, которого Чарли Чаплин играет в фильме «Новые времена», снятом в 1936 году.
Настает «эра „организаторов“», описанная Джеймсом Бернхемом[47] в книге с таким же названием, опубликованной в 1941 году[48]. В ней рассматривается постулат социальной инженерии, переживавшей тогда подъем и подкрепленной идеологией, которая по сей день упрочивает свои позиции: в любых обстоятельствах отводить людям и вещам предусмотренные для них места, чтобы результат при этом все больше зависел от расчета и планирования. Вскоре эта большая задача становится нормой как в западных демократических странах, так и в Советском Союзе, гитлеровской Германии, муссолиниевской Италии. Строгое упорядочение людей и пространства – с претензией на научность – достигнет уров-ня основополагающей нормы. Принцип найдет разнообразное воплощение – вплоть до модернистской архитектуры и градостроительства с их выверенными планировками, разделением на функциональные зоны, бесконечно повторяющимися конструктивными элементами, – и более того, распространится на фашистские постройки, словно воплощающие недосягаемую власть и давящие своей величественной и беспощадной авторитарностью, как, например, в «метафизической живописи» Джорджо де Кирико. В связи с этим в 1923 году философ Макс Шелер[49] в труде «Ресентимент в структуре моралей» будет сокрушаться, что «этот мир представляет собой множество логиков, находящихся в исполинском машинном цехе», и сожалеть об «опустошительных тенденциях индустриализма»[50].
В правой части гигантского полотна изображены заводы с величественными трубами, толпы, сгибаемые тяжким трудом, паровозы и пароходы… Окутанные дымом пейзажи с преобладанием серых и черных тонов, относящиеся к «старому миру». На противоположной стороне, слева, возникает зарождающийся мир. Люди работают в более здоровых условиях, у них есть время для досуга. Городской пейзаж пестрит кинозалами, проходят концерты, всюду ночная жизнь бьет ключом, как на разноцветном и радостном празднике 14 июля. Панно «Фея электричества», написанное Раулем Дюфи в 1937 году (Музей современного искусства, Париж), – свидетельство прихода цивилизации, соединившей технологии, индивидуумов и коллективную среду в совершенно новой динамике, в вибрирующем ритме нескончаемой городской суеты, в мире, изобилующем торговыми и развлекательными заведениями, рекламными щитами и неоновыми вывесками, которые расхваливают товары и подогревают желания, наполняя чем-то пьянящим, скажем, Таймс-сквер в Нью-Йорке, Пикадилли-серкус в Лондоне или пляс Пигаль в Париже. «Кинетическая религия», по выражению Петера Слотердайка[51], похоже, вытеснила все остальные.
Вырисовывается идеальное подобие: ведущая технология, использующая электрический ток, индивидуумы, покорно разыгрывающие все более четко выверенные мизансцены – на производстве или когда они, словно мотыльки, тянутся к освещенным витринам магазинов, – и общество, которое как будто заряжается от аккумулятора постоянного тока и не перестает всеми силами поддерживать это современное бурление. Начинается эпоха, которую называют дромологической, пользуясь понятием, предложенным Полем Вирильо[52], от неологизма, восходящего к древнегреческому «дромос» (бег, действие, совершаемое на высокой скорости)[53]. В этой неистовой динамике все в одночасье замрет с началом Второй мировой войны. А когда сражения закончатся и все, особенно в странах, которые мы называем «западными», захотят возродить дух, несущий «прогресс и богатство», некоторые ведущие технологические достижения, все эти годы разрабатывавшиеся в военных исследовательских лабораториях, станут применяться в иных целях. Так во младенчестве соединятся общество потребления и общество рационализма.
Война охватит территорию от Европы до Азии и Африки, полностью мобилизует Соединенные Штаты, отметит начало нового периода для человечества – эры грандиозных масштабов. Тучи самолетов, стирающие с лица земли целые города; колоссальные массы перемещаемых войск и техники, и в первую очередь – высадка союзников на нормандском побережье в июне 1944 года; создание и применение атомной бомбы, всего за несколько секунд уничтожившей десятки тысяч жизней. Чрезмерность как будто задала тон истории. По окончании военных действий тяга к гигантизму проявится в усилиях по восстановлению, быстро став камертоном для всего общества. Этос масштабности будет повсюду стимулировать двузначный экономический рост и порождать непомерные прибыли, однако он также не исключает, что творение может «избавиться» от своего создателя. Существуют вещи, неподвластные человеку. Капля переполнит чашу, и настанет день, когда где-то вновь воцарится беспорядок и нависнет тень хаоса.
Не случайно еще в 1950-х годах ученые, – большинство из которых бежали из нацистской Германии и Европы на другой берег Атлантики, – при виде разрушительных последствий войны и желая, чтобы подобное бедствие больше не повторилось, усвоят как аксиому: надо строить вычислительные системы, способные оптимально управлять всем комплексом дел человеческих. Причем копировать их следует с предмета, воплощающего высшую форму разума, – таковым является наш мозг. Наступила младенческая пора кибернетики, взявшейся придать универсуму динамичный и в то же время мирный порядок с помощью артефактов (искусственных объектов). Предполагалось наделить их нашими когнитивными способностями, но со временем они наполнились несравнимо большей силой. Искусство тех лет в своем тогдашнем состоянии едва ли было способно откликнуться на эту идею или прихоть – она начнет полноценно воплощаться лишь полвека спустя. Так что задачу, совсем в иных формах, решит другое направление развития, на первый взгляд скромное, но день ото дня все более содержательное: речь о постепенной цифровизации различных сфер общества.
Да, цель невеликая, но станет насущной: все качественнее собирать и использовать данные о множащихся следах передвижений людей и вещей. Транзакции, банковские операции, финансовые потоки, контракты, персональные данные, общественная безопасность, налогообложение… Впервые в истории информация, сгенерированная в результате человеческой деятельности, превзойдет возможности человечества в том, что касается правильной ее обработки. Признаки начали проявляться на рубеже XX века с разрастанием бюрократии, когда, – словно в произведениях, созданных фантазией Франца Кафки, – чрезмерное дробление различных административных служб и их абсолютная иерархизация преподносились как панацея. Одна из ветвей научно-промышленной отрасли, образовавшаяся благодаря электричеству, после войны резко пойдет вверх и научится огибать этот подводный камень – информатика. Внедрение систем, предназначенных для сбора, хранения и индексирования информации, чтобы ею проще было пользоваться, становится повсеместным.
Итак, процессоры – автоматические, все более быстрые и, хочется верить, более надежные, – отчасти заменят нам когнитивные способности, запустив механизм, который продолжит непрестанно развиваться, регулярно пополняясь новым функционалом. Устройства начинают картографировать наши действия и передвижения, чтобы влиять на наши решения. Происходит своеобразный рационалистический скачок. Вскоре одних только сведений о положении дел стало мало, мы поднялись на более высокую ступень – посредством специальных методов анализа теперь делаются выводы о релевантности рассматриваемых проектов и попытки предвосхитить их возможные результаты. Определенный тип обработки больших массивов данных начнет применяться для более или менее точного предсказания явлений, так же как при подготовке прогнозов погоды или оценке способности клиента вернуть долгосрочный банковский кредит. В более широком аспекте такими методами будут подкреплять задачи планирования, – ведь масштабы велики и важно не попасть в просак, – так что использовать их станут государства как Западного, так и Восточного «блоков».
Именно тогда, на рубеже 1970-х годов, аналогическое соединение технологии-индивидуума-общества обретет новое качество. В отличие от фрактальной троицы взрывного типа здесь не будет суммы обстоятельств, создающих гремучую смесь в общем-то непроизвольно, когда сталкиваются противоположные элементы, сообщая эпохе определенный темп. Не будут повторяться и свойства электрической фрактальной троицы с ее непрерывной экономической и социальной ритмикой, которую день и ночь словно питает источник постоянного тока. Новый фрактал будет одновременно более глубоким, более содержательным и тотализирующим. Его обусловит технико-экономическая, но также политическая идеология, которая станет повсеместной и будет структурировать последнюю треть XX века вплоть до дня сегодняшнего. Ее цель – сделать мир зависимым от программ. Это положит начало калькулируемой фрактальной троице. Разложение элементов реального на элементарные информационные единицы, сводимые к двоичным кодам, найдет применение в технологиях, которые позволяют лучше понимать характер все более разнообразных ситуаций и одновременно предоставляют средства для ответного воздействия, тем самым открывая возможность вмешиваться в организацию дел человека.
Системы, запоминающие и измеряющие действия людей, станут применяться в основном в менеджменте и маркетинге, чтобы придать больше значимости задаче, которая и без того решалась, но теперь почти чудесным образом вышла на новый уровень: всегда распределять индивидуумов по местам так, чтобы потери были минимальными, а прибыль максимальной. Впоследствии этой практикой займутся разные отрасли, как частные, так и государственные. Все общество в широком смысле будет рассматриваться как программа или бессчетное множество различных программ, что позволит лучше разглядеть текущие явления и попытаться, в свою очередь, придать им траектории, кажущиеся наиболее подходящими. Так проект «Киберсин» (Cybersyn), начатый в Чили в 1971 году при президенте-социалисте Сальвадоре Альенде, предполагал – в приближенном к реальному времени – наблюдение за экономической деятельностью в стране и принятие стратегических решений с учетом полученных результатов[54]. Это уже не эпоха биополитики, о которой Мишель Фуко писал как о ряде мер, направленных на то, чтобы люди усвоили поведение, отвечающее гигиенистскому и утилитаристскому видению мира[55]. Это и не «общество контроля», о котором не замедлил заявить Жиль Делёз, понимая под этим институциональное наблюдение – с помощью специальных технологий – за действиями людей, пребывающих в «гладком» и открытом пространстве[56].
На самом деле историческая дистанция позволяет нам сегодня лучше осознать то, что тогда только затевалось. Целью был не столько контроль, понимаемый как желание в определенных обстоятельствах владеть ситуацией, сколько анализ передвижений индивидуумов и вещей, чтобы те продолжали перемещаться, но теперь подстраивались под организационные или меркантильные задачи. Максимальная рационализация и прибыль в любых обстоятельствах – через улавливание мировых потоков и техническую возможность менять их рисунок – оказалась важнее стабильной безопасности с ее тяготением к статике и, следовательно, утратой обществом жизненно необходимой динамики, как и меньшим числом циклов оборота капитала. Принцип, состоящий в том, чтобы систематически и постоянно создавать условия, которые можно назвать наиболее выгодными и цивилизованными, есть главная забота позднего капитализма и современного политического либерализма – идя рука об руку, они будут принимать все более усложненную форму с наступлением неолиберального поворота на заре 1980-х. Механизм этот потребует постоянной заботы – чтобы процветать и множиться до бесконечности. Не обойдется и без «неопалимой купины» – инструмента, который вскоре станет базовым, а позднее позволит раскрутиться на полную мощность: это будет мобильный экран.