Проделав долгий путь через галактику, единственный пассажир космического корабля в сопровождении стюардессы попадает на спутниковую станцию, которая служит перевалочным узлом для отправки к еще более удаленным пунктам назначения. По прибытии – скорый рабочий брифинг с экипажем, работающим на месте. Затем он отправляется в небольшую кабину, усаживается перед экраном со встроенной камерой, вставляет в считыватель магнитную карту и набирает номер с помощью клавиш. Почти сразу возникает изображение маленькой девочки, играющей на диване, – кажется, она рада увидеть папу. Короткий разговор – и появляется сумма для оплаты связи. Есть нечто приподнято-футуристическое в этой сцене из фильма «2001 год: Космическая одиссея», снятого Стенли Кубриком в 1968 году. Примечательно, что вероятное ближайшее будущее воплощено здесь не столько в межзвездных путешествиях, сколько в этом эпизоде, ведь уже тогда, – учитывая развитие телекоммуникаций, – можно было предположить, что не сегодня завтра все так и будет. Наши отношения с будущим хоть и отмечены сугубой неопределенностью, порой устроены так, что мы каким-то образом предчувствуем некоторые явления, но не можем точно определить, когда их ждать.
Теперь есть широкая гамма подобных способов видеосвязи – они доступны всем. В начале 2000-х годов придумали Skype, приложение для видеозвонков. Появилась возможность общаться на расстоянии через экран, формат позже повторили WhatsApp (2009) и FaceTime (Apple, 2013). Приобщиться к рукотворному чуду могли все, но вот парадокс: пользовались им лишь время от времени – в отличие от текстовых сообщений, более незаметных и ненавязчивых. Функционал помогал в семейном общении, иногда – в заграничной поездке, реже применялся для рабочих совещаний. Возможно, своеобразная нелюбовь объясняется тем, что ты предстаешь на экране как есть, без прикрас, и это мешает отстраниться, не дает чувства защищенности, которое вселяли тогда коммуникационные технологии. Только в самом начале 2020-х годов порог удалось преодолеть во время всеобщего локдауна, спровоцировавшего резкий курс на едва ли не полную цифровизацию отношений между людьми, а качество действующих систем и скорость соединения создали впечатление, что впредь, пожалуй, можно обходиться и без физического присутствия. Словно нам предложена совершенно новая форма местонахождения, непосредственная и не требующая ни усилий, ни ощутимых затрат. Казалось, что во время пандемии приложение Zoom само по себе воплощает новую эру межчеловеческих связей. Но поскольку события не терпели промедления, видимо, мы не учли, что само его название[113] имплицитно означает возможность общаться опосредованно, через экраны, а главное, неявным образом устанавливается совсем другой формат отношений.
Стоит разобраться в экономике собраний, проводимых на этой платформе (и ей подобных). Характерная особенность: люди здесь как будто подогнаны под стандарт – причем двумерный, – что де-факто помогает маскировать многомерность нашего существа. Одно дело – находиться друг напротив друга, когда все здесь, рядом, другое – в потоке изображений, что естественно подталкивает рассматривать лица, почти поедать глазами, не стесняясь и порой во всех подробностях. Способ влечет за собой скрытое овеществление другого – в том смысле, что рассматривать друг друга можно обоюдно, как если бы перед каждым из нас была вещь. Снижение остроты межличностного восприятия обусловлено двумерностью, нивелирующей объемное содержание каждого человека. Видеособрание предполагает, что сначала информацию о нем занесут в календарь, где, помимо прочего, будет указана определенная длительность. В назначенное время каждый появляется как на посту, правда, обычно видно только лицо (иногда еще и торс) в резком свете экрана. В таком контексте сразу требуется показать, что ты занят делом, выступить с презентацией, в общем, исполнить роль, но каждый раз – с риском сделать неверный шаг, который окажется виден крупным планом.
Контакты с «зум-эффектом» могут раскрыть невидимые прежде стороны других людей, настолько четко не проявляющиеся в повседневной жизни. Всё, что в обычном общении под негласным запретом или считается верхом невоспитанности – долго и пристально смотреть на собеседника в той мере, в какой подобное поведение нарушает нашу неприкосновенность, противоречит самому принципу отношений, основанных на взаимном внимании, а не методах пристрастного досмотра, – именно это мы уже взяли в привычку. Происходит нечто вроде обоюдного и ставшего общепринятым вторжения посредством мимики. В этом не столько утилитаристский подход, сколько «реляционный редукционизм», все более свойственный трудовым отношениям. Типичный пример – опенспейс: как будто бы все бок о бок, чуть ли не лучшие друзья, а на самом деле каждый занят своей задачей и испытывает унизительное ощущение общей наготы, заставляющее искать мелкие ухищрения, чтобы укрыться от взглядов коллег, а это – путь к скрытым формам замыкания на себе.
Если присмотреться, видеоконференции, став систематическими, теряют прежнюю легкость и характер игры. А ведь это могло бы придать отношениям своеобразную теплоту (вспомним отца, который звонит дочке в фильме «2001 год: Космическая одиссея», или бабушек и дедушек, которые общаются с внуками на другом конце света в день рождения или Рождество). Так, проникая в наши повседневные привычки, чтобы стремительно распространяться (скоро уже – в иммерсивной форме), происходит то, что можно назвать установлением дистанции по отношению к другому. Это неявная, но все более стойкая форма отчуждения между людьми – отчуждения, которое с момента появления сверхсовременных предприятий на рубеже 1980-х годов становится все болезненнее, так что сегодня мы уже замечаем его последствия для наших тел, психики и остатков политического сообщества. Это и есть коллективная изоляция[114], незаметно сложившаяся в то время, а постоянный тренд на пикселизацию нашего существования в результате придаст ей новое измерение, в котором она покажется еще более массовой, обостренной и, быть может, необратимой.
Дальше – больше. Вереницы лиц или, реже, фигур на наших экранах. Особенно после первого локдауна, когда перед нами мелькали пиксельные люди, ненадолго возникавшие, чтобы затем внезапно скрыться. Образ другого все чаще получался мимолетным, незавершенным, призрачным, то появлялся, то исчезал. Особенно это было заметно по собеседникам, с которыми мы связывались почти каждый день, видели коллег, одних или, чаще всего, в мозаике из иконок, решали текущие вопросы, обсуждение завершалось парой слов, еще миг – и перед нами уже никого не было. Вот на одной стороне – преподаватель, без рук без ног, ведет занятие, а на другой выделяются и пропадают окна, в которых студенты могут вдруг задать вопрос, пока не выйдет время, после чего все разом испаряются. Вот терапевт или другой врач возник на экране, ведет видеоконсультацию, итогом которой, – когда все, что покажется существенным, будет изучено и скалькулировано, – станет, по всей вероятности, присланный рецепт, после чего «визит» завершится и пациент останется в одиночестве, то есть предоставленным самому себе.
Каждый раз, независимо от обстоятельств, нас ждет одно и то же неизменное ощущение – или неизменный опыт разочарования: мы обнаруживаем перед собой людей, которые как будто заперты в клетки и в мгновение ока перестают быть частью нашего мира. Если свойство другого в том, что нечто ему присущее так или иначе от нас ускользает, то теперь мы попадаем в среду, где неуловимость – постоянная черта. Это уже не анонимные толпы современной жизни, описанные Бодлером, а спектакль со светящимися эфемерными видениями. Похоже, бесконечная изменчивость в отношении другого, перекликающаяся с мотивами укиё-э, японского «плывущего мира»[115], сегодня проявляется прежде всего в пикселизованных обрывочных отношениях, которые мы поддерживаем с себе подобными. «Текучая жизнь» – понятие, которое в начале 2000-х годов ввел Зигмунт Бауман[116] [117], – принимает новый вид: мы не навещаем других и наши встречи не отмечены «текучестью», в силу которой они скоротечны и всегда по-новому повторяются; ныне нам является дрейфующий другой – он без конца перемещается с экрана на экран, а значит, всегда остается как бы вдали.
Такая практика оставляет каждому единственную функцию, которая сводится к насущной необходимости и зачастую лимитирована во времени, что тем более исключает привычные условности. К примеру, мы интересуемся, как дела у другого человека, задаем вопросы, обмениваемся незначащими фразами – сколько всего теперь считается пустой тратой времени! Георг Зиммель в своем «Экскурсе о социологии чувств»[118] пишет о том, что различные виды чувственного восприятия создают основу социального инстинкта, и в связи с этим приходит к выводу, что ослабление чувств качественно обедняет общественное взаимодействие. Сегодня структурирование цифровых систем в каком-то смысле обесцвечивает отношения, в них как будто остается голый расчет, повторяющиеся приемы, непрерывные потоки, стремительно следующие один за другим эпизоды. Как будто стирается разница между логикой программирования и формами жизни. Так что в конце концов вопрос вовлеченности встает ребром. Она подспудно проявляется по отношению к ближнему. И предполагает обязательства, внимание и даже взаимную пристрастность, причем независимо от расстояния между двумя людьми. Врач воплощает не только персону, которая ставит диагноз или выписывает рецепт. Речь идет о большем – о готовности уделить другому все свое внимание, особенно если положение асимметрично: один уязвим и полагается на другого, который берет на себя заботу о нем.
Так можно сказать о любых отношениях, бескорыстны они или предполагают плату, то есть и с той и с другой стороны должна быть доля радушия. Этот принцип априори важнее всех функциональных приоритетов в силу нашего общего положения, независимо от социальной категории, в соответствии с экзистенциальными и моральными заповедями, которые настойчиво выделяет Эмманюэль Левинас[119], да и многие другие авторы. В этом смысле мы переживаем не «забвение бытия», в весьма вычурной метафизической терминологии Мартина Хайдеггера, а забвение другого, а точнее сказать – забвение или отрицание наших перед ним обязанностей. Этос, безусловно, задан распространяющейся пикселизацией наших действий, но также и процессами, происходившими со времен промышленной революции, и в еще большей степени – расцветом неолиберальной логики в разных формах, потому перед нами сегодня холодный окаменелый горизонт, а на его фоне – непостоянные и словно бестелесные людские массы. Таково завершение долгой истории, похоже достигшей кульминации за светящейся – обманным светом – стеклянной перегородкой: мы наблюдаем отношения людей, от которых остались по большому счету мимолетные видения, бездушные, призрачные и образующие тем самым общество-фантом, которое в этом качестве несет в себе множество патологий и опасностей.