Обязательное ношение медицинской маски с объявлением первого локдауна привнесло один странный аспект. Часть лица оказалась скрыта, хотя средоточие нашей индивидуальности – наш взгляд – по-прежнему прочитывался. Усеченный облик становился нормой. Складывалась форма присутствия, сочетавшая нашу грубую фактуру и нечто неуловимое. Непривычная ситуация словно раскрывала, скажем так, истинное лицо нашего общества, все чаще отмеченного обезличенностью, анонимностью, особенно в крупных городах, в общественном транспорте, в будничной жизни. Как не связать дух времени и тот факт, что мы годами наблюдали, как некоторые пользуются фальшивыми аккаунтами в так называемых социальных сетях, полагая, что это делает их влиятельнее в социальных играх и нередко позволяет совершенно безнаказанно давать волю гневу? Словно они решили извлечь выгоду из паритета «аноним – аноним», презрев обычаи, правила, а порой и закон. Такое поведение следует соотнести с более широкой практикой: использованием неопределенного ника или измененной внешности. Как будто это открывает новые перспективы в нашей судьбе.
У нас хоть отбавляй поводов, чтобы мы могли вообразить себя – или стать – кем-то другим, почти героем фильма, такая возможность сделалась привычной в 2000-х годах. Например, в видеоиграх или в приложениях знакомств (где может даже поощряться постинг фальшивых портретов и ложной информации о себе). Нам достались средства, позволяющие возомнить себя свободными от бремени нашего существа, от груза повседневности, чтобы перетасовать карты в свою пользу; вскоре мы уже вовсю предавались пьянящим, но таким тщетным помыслам о непослушании. Любой мог почувствовать себя Протеем, греческим божеством, наделенным, если верить мифу, даром менять свой облик. К тому же для разных действий в сети плодятся аккаунты и профили, что по-своему способствует этой практике. Цель игры в свою личность – не только обмануть остальных, но и получить удовольствие от «переодевания». Словно проявившееся в последние годы стремление к преображению, сообразно новому этосу текучести, проявившейся у категории рода, вошло в резонанс с условиями, когда кажется, что одного клика достаточно, чтобы угодить нашим взглядам. А они, похоже, преодолевают неподатливость реального и не считаются с предписывающими нормами. Основополагающие принципы общества, которые держатся на общих ориентирах и обязанности говорить от первого лица, больше не получают обязательную силу – таковы умонастроения, способные окончательно все запутать, что повлечет за собой все больше недоверия и исподволь, в той или иной форме, взаимную глухоту.
Подобную неразличимость, разумеется, надо связать с чат-ботами, в первую очередь с ChatGPT, и генераторами изображений, как Midjourney, которым предстояло породить особую среду – символическую в понятиях психиатрии, ибо она больше не зависит от общего порядка, но соткана лишь из субъективных хаотичных побуждений людей, без оглядки полагающихся на эти системы. Это не просто общество в политико-юридическом и философском понимании, перед нами совокупность монад, существующих по непонятным правилам, в параллельном режиме и редко друг друга замечающих. Теперь, – вслед за постепенным сведением на нет «социального пакта», действовавшего в большинстве существующих демократий со времен либерального поворота, – в определенном смысле мы можем назвать происходящее агонией общественного договора. Того, под которым понимается высшая мораль, опирающаяся на требование, чтобы каждый самоопределялся в условиях свободы, плюрализма и противоречий, – но сверяясь с очерченным кругом ориентиров. Сегодня очень многие не хотят, чтобы им указывали на их положение или привычное самовосприятие, часто приниженное или унижающее достоинство.
Усилия большого числа людей уже не подразумевают, – как это было на некоторых исторических этапах, связанных с мечтой о конкретных свободах, – что они остаются собой и максимально проявляют свои способности; теперь всем кажется, что они преодолевают собственное состояние, день и ночь пользуясь приемами и стратагемами, внушающими им уверенность, будто теперь наконец у них больше признания и они стали деятельнее. Делезовский принцип детерриториализации[120], призывающий не мириться с парализующей повседневностью и чертить горизонты свободы и полноценности, теперь, спустя несколько десятилетий, пожалуй, стал оформляться в действительности. Увы, не через praxis, дело, а как нечто чисто внешнее, сообразное личными взглядам или побуждениям и бесконечно текучее. Эта иллюзия самоосвобождения лишь усугубляет потерю нами ориентиров и коллективное недоверие, а почву для этого обогащает индустрия, которая теперь придумывает средства, призванные подарить нам особое удовольствие, чтобы мы смогли в полной мере увязать наше самое возвышенное, – но по-прежнему недостижимое, – представление о себе с внешним обликом: создать аватар.
Название похоже на антифразу. Риторический оборот, в котором суть предложения противоположна приведенному факту или мысли. Прием обычно позволяет без лишних слов поделиться суждением, зачастую резким или выражающим разочарование. Сам термин – аватар, – предполагая под собой особую технологию, также выполняет функцию антифразы. В том смысле, что вся писанина вокруг него утверждает в точности обратное тому, как это на самом деле работает. Ведь гипермодерну уже несколько десятилетий свойственно то, что предлагается, да еще как упорно, миром аватаров и проявляется не как негативный опыт, а, напротив, принимает игровые, воодушевляющие формы. Имеется в виду изоляция, которую встретил профессиональный мир, и, в более широком смысле, общество; отсутствие ощутимых и конструктивных связей с окружающими – словом, невозможность в конечном счете положиться на кого-то, кроме себя или некоторых близких. Все это мы испытали в концентрированном виде с первых дней всемирного локдауна, соблюдая требование никого не навещать и запереться дома.
Если взглянуть шире – уже многие годы популярны бесконтактные методы, применимые, например, при автоматическом или удаленном считывании наших магнитных карт, смартфонов или сканировании лиц. Так же и голосовые помощники все реже оставляют возможность поговорить с живым человеком, который откликнулся бы на наши ожидания, – за исключением этих удачных случаев мы все чаще в повседневной жизни лишены прямого контакта как с другими людьми, так и с вещами. Достаточная дистанция между индивидами, – а также между индивидами и реальным, – сегодня, пожалуй, воспринимается как наиболее защищенная и благоприятная, когда речь идет о делах, которыми занимается человек, и к тому же открывает новые кладези для экономики. Теперь как никогда ясно, что один из главных общественных и политических вопросов нашего времени – на всех уровнях бытия – состоит в построении новых связей между людьми, однако цифровая индустрия показывает блестящий фокус, преподнося это обстоятельство не как обрушившееся на нас бедствие, а, напротив, как шанс на жизнь-фейерверк, от которой каждый сможет получить лучшее.
«Аватары помогут нам перейти от сегодняшнего интернета к воплощенному интернету дня завтрашнего»[121], – заявил в 2023 году Ананд Дасс, отвечающий за развитие метавселенной в Meta/Facebook. Трудно вообразить более откровенное очковтирательство или лучший пример антифразы, когда из положения, атрофирующего наши лучшие качества и связи с другими людьми, делают озаренный светом и желанный этос. Бог с ним, с чувственным опытом, ведь вокруг сплошной праздник, удобство, простота, стремительность – словом, среда, от которой, казалось бы, одни плюсы. Именно в таком представлении нуждаются столь экстравагантные – и леденящие – способы существования: привлекательная траектория развития, у которой есть громадное достоинство – физическое разъединение людей перестает быть обедняющим фактором и, наоборот, трактуется как грандиозный шаг вперед – межличностный, бытийный, цивилизационный. Добро пожаловать в мир 3D-фигурок, универсум вечно улыбающихся лиц без единой щербинки, который так напоминает всегда открытый тематический парк, откуда как будто изгнали весь негатив. Да, предприниматели, инженеры, консалтинговые фирмы сумели в какой-то момент истории человечества беззастенчиво, – и даже убежденно, быть может, – представить нормальным, а то и завидным существование в призме пиксельных симулякров, олицетворяющих нас самих, среди синтезированных пейзажей, возвращающих ностальгические образы.
Эта среда – настолько хороший квазиестественный субститут и кажется такой надежной и привлекательной, что многие модные бренды бросаются создавать NFT-товары (от non-jungible token) или «невзаимозаменяемые токены»[122], то есть цифровые объекты с закрепленным за ними единственным владельцем. Это «одежда» (далее каждое слово можно брать в кавычки), обувь, аксессуары, косметика, стрижки – в общем, появляется громадный рынок индустрии красоты, работающей через аватары. Не симулякр, выдающий себя за нечто реальное, а сугубая визуальность, которая становится самым что ни на есть живым средоточием нашей реальности в разных ее проявлениях. Процесс очерчивания собственных границ утратил внешний характер: образ действий теперь обусловлен призрачным обликом. Таким образом, призрачному, – как символически, так и фактически, – удается вытеснить телесное присутствие, которое в итоге сводится к обесцененному или анахроничному онтологическому состоянию. То ли жизнь становится все более бесплотной, то ли смерть бродит среди этого подобия жизни. Новый экзистенциальный статус, предполагающий, что если средства позволяют, надо всегда представать в лучшем виде либо на публике уподоблять собственные черты своим фантазиям. В глубинах этой призрачно-цифровой бездны мы участвуем в рабочих совещаниях, присутствуем на занятиях, бываем в чужих квартирах, ходим на концерты, в кафе, общаемся с самыми разными живыми мертвецами. Скоро мы будем также сталкиваться с «людьми» на «улице» или в других «местах», никогда не зная точно, соответствуют ли действительности их черты, пол и возраст, или это полная иллюзия. Совсем скоро чат-бот, научившийся идеально повторять наши интонации, в подходящий момент заговорит вместо нас, следуя алгоритмам принятия решений или каким-нибудь командам, которые ему передают.
Призраки, изначально обитавшие в айфоне и указывавшие нам путь к лучшему через повседневность, теперь, пятнадцать лет спустя, представляют собой не просто его составляющую, быстро ставшую интегральной, – изменилась сама их природа. Ныне они не только несут нам истину, невзирая на обстоятельства, но и прорисовывают содержание окружающего нас мира, все чаще выступают от нашего имени, денно и нощно открывают нам дороги к счастью. Наступила эпоха призрачного технолиберализма, и она задает тон каждому нашему вздоху, относит наши чувства и мысли к тем разновидностям бытия, которым положено быть наименее популярными, учитывая, что с позиции индустрии они неприбыльны, да еще заставляют нас – на свой страх и риск – идти навстречу испытаниям реальностью. Сегодня мы, возможно, уже предчувствуем, что, прощаясь с телесным, прощаясь с возможностями нашего сознания, мы запрограммированно прощаемся с жизненными порывами, которые нами движут, и пускаем на порог коварную смерть. А коль скоро в этой зомбической жизни смерть гнездится в каждом углу, то нормальным оказывается и то, что мертвецы, которых больше нет с нами, могут затеряться среди нас – на равных правах – и перейти в нашу категорию живых мертвецов. Сегодня кажется, что с этими мертвецами, давно отправившимися на вечный покой, вполне можно, – да что там, обычное дело, – поддерживать связь в самых разных формах, обеспеченных системами на основе искусственного интеллекта и чат-ботами. Почти открытое свидетельство того, что когда мы найдем промышленные способы для неизбывного присутствия смерти в человеческой жизни, то вместе с этим всюду начнется сущая вакханалия – вакханалия смерти.
Все, что нужно, чтобы родился новый лучезарный мир, у нас тогда было. Берлинская стена рухнула; Фрэнсис Фукуяма и дух времени не оставляли сомнений: вот он, конец Истории[123]. Хватит событиям развиваться по линии фронта Восток – Запад. Пора оставить диалектику в пыльных анналах людских деяний и идей. Пробил час – конец всему негативному. На побережье Тихого океана, – словно на крайнем западе планисферы, на аванпостах раскрепощенного неолиберализма, – на земле, богатой уникальными научно-техническими традициями, усеянной миллионами университетов, движимой культурой предпринимательства, в основе которой – риск, и населенной высокообразованными, нередко выдающимися людьми, открылась потрясающая перспектива – перспектива возможного, когда все возможное возможно. Можно мгновенно связаться друг с другом, почти даром, будучи на разных континентах, получить доступ к безбрежному морю текстов, изображений, музыки, можно постоянно упрощать повседневную жизнь. На фоне грандиозных фейерверков, тут и там под всеобщее ликование возвещавших о наступлении нового тысячелетия, запустился нескончаемый парад инноваций для освоения этого эльдорадо возможного.
Если на первом десятилетии XXI века лежит отпечаток идеологии, которую мы могли бы назвать «технологически всегда возможное», то следующее, оставшись в прежнем русле, повернется совсем новой стороной: все, что во тьме веков было из области невозможного, считаем впредь осуществимым. Такой ход мысли предполагает достижимость условий, при которых люди избавятся от любых ограничений, до сих пор признававшихся естественными и непреодолимыми, – и зависеть это будет от технико-экономического чуда: искусственного интеллекта. Впервые в истории все поверили, будто наше представление о человеке – в извечном понимании как о бренном, несовершенном существе – неверно, либо мы просто ленимся раскрыть глаза. Пришло время решать совсем другие задачи, а все, что нам присуще, пусть отправляется в утиль. Это уже не либидо-капиталистическая логика, выраженная в девизе Nothing is Impossible («Нет ничего невозможного»), кредо изменилось: Impossible isn’t Relevant Anymore («Невозможное больше не значимо») – и тут уже вопросы к психиатрам. Ведь такой подход отрицает реальное, но именно внутри этого реального формирует соответствующий взгляд на вещи.
«Возможное» отсылало к тому, что представлялось осуществимым; «невозможное» предлагает считать возможным все немыслимое, неслыханное, недостижимое. Словно самые безумные идеи, если вложить в них деньги и правильно оформить, стали воплощаемыми. Именно в этом ключе подлежит осмыслению развитие пресловутых «цифровых инноваций», набиравшее все более бешеный темп в 2010-х годах, вскружившее голову всей планете и отразившееся на самом духе времени. Дошло до того, что все самое непостижимое или, точнее сказать, все самое противоестественное стало предметом не только осмысления, но и инициативы, как и сопутствующего дискурса – будто из параллельной вселенной. Самый яркий тому пример – идеи трансгуманизма, которые тогда оказались вдруг на виду, а его поборники начали трубить во все трубы о том, что мы живем в благословенную эпоху, ведь она сулит нам скорую победу над смертью. Под тот же буйный восторг, совершенно беспочвенный, появились системы, предназначенные для регулярных «бесед» с усопшими, – так зародилась алгоритмическая некромантия.
На первом этапе поднялась волна бредовых заявлений в духе «сенсация!» – по правде говоря, просто смешных, – суливших нам бессмертие: дескать, наш мозг должен перекочевать в кремниевые чипы, которые внедрят в титановых роботов. Как правило, это повторялось без какого-либо критического осмысления, по всему миру пресса пестрела громкими заголовками. Сегодня мы начинаем задаваться вопросом: то, что тогда все, открыв рот, слушали этот бред, – не есть ли еще одна, на этот раз более умеренная, разновидность коллективного помешательства либо совершенно поразительной наивности? Еще одно сопутствующее направление было подсвечено не так ярко, но все равно отличалось экстравагантностью: это разговоры с усопшими. В пору банализации невозможного некоторые предприниматели и инженеры дошли до изобретения способов, симулирующих общение с теми, кто уже покинул этот мир. В середине 2010-х годов появились стартапы, – как, например, Replika, – которые начали выводить на рынок новые чат-боты – deadbots[124], которым предстояло обеспечить голосовой контакт покойных и живых. (С развитием генеративного искусственного интеллекта таких систем, как Project December: Simulate the Dead или HereAfter AI, стало пруд пруди.) Задача с самого начала виделась – утешать: предполагалось, что во времена потерянности и коллективной изоляции технологии, способные убедить, будто мы сохраняем связь с близкими, ушедшими в мир иной, придутся кстати.
Метод состоит в том, чтобы собрать как можно больше образцов речи и текстов, написанных человеком, проанализировать их, проследить повторяемость слов, выражений, эмотивных конструкций. Так составляется индивидуальный терминологический каталог, который будет обрабатываться по специальным алгоритмам в зависимости от заданных вопросов или высказанных мыслей. И тогда машинный призрак сможет заговорить с нами, выслушать, ответить. Источник лексики – застывшее прошлое, а значит – мертвый язык, но тот, кто жив, останется пребывать в иллюзии, будто беседует с покойным: все устроено так, что немудрено начаться галлюцинациям, поскольку для траура места не остается. Нечто похожее происходит с героиней серии «Я скоро вернусь» (Be Right Back, 2013; реж. Оуэн Харрис) из сериала «Черное зеркало», которая вскоре после гибели мужа в автокатастрофе загружает на смартфон приложение, имитирующее общение с ним. Пройдет совсем немного времени, и эта навязчивая практика заставит ее забыть всех родственников и знакомых, поддерживая связь лишь с этим псевдочеловеческим голосом, которым будет говорить аморфный искусственный двойник из композитных материалов, словно вернувшийся в семейный дом. Как не увидеть в этом карикатуру на актуальный этос: индивиды замыкаются в личном сферическом пространстве из-за постоянного обращения к экранам и цифровым системам и потому начинают считать чем-то второстепенным чужое физическое присутствие и в целом жизнь в обществе с ее взаимодействиями, данными в ощущение, а все эмоции предназначают для далеких призрачных персонажей.
Можно снова вспомнить образ, воплощенный Томом Крузом в фильме «Особое мнение» (Minority Report, 2002; реж. Стивен Спилберг) по мотивам рассказа Филипа К. Дика[125] с таким же названием, где актер играет командира подразделения полиции, предотвращающего преступления, которые просчитаны (но не гарантированы) не то людьми, не то синтезированными существами, – их называют провами, и они наделены даром предвосхищать события. Вечером, когда герой находится дома один, ему кажется, что рядом его сын, что они с ним играют, хотя тот уже умер, давно, в шестилетнем возрасте, и его изображения – с неизменно детскими чертами на экране компьютера – обрабатываются процессорами, использующими старые видеозаписи. Потому герой прибегает к наркотикам: его мучает, что он не спас мальчика, ставшего жертвой похищения, – и теперь он посвящает всего себя пресечению убийств до того, как они совершаются. Можно в очередной раз подумать, будто с помощью демиургических технологий мы все больше способны подчинять ход событий нашим представлениям или определенному порядку, который должен диктовать правила.
16 декабря 2022 года легендарный рэпер The Notorious B.I.G., застреленный в 1997-м в возрасте 24 лет, появляется на сцене в красном бархатном костюме и оранжевых флюоресцентных баскетбольных кроссовках, из его уст начинает звучать текст композиции Mo Money Mo Problems[126] под записанные возгласы зала. В тот день его аватар выступил «в прямом эфире» на платформе Horizon Worlds компании Meta. Вокруг него все было напичкано всевозможными чудесами техники, при виде которых перестаешь понимать, где кончается реальность и начинается фантасмагория. Сколько концертов и спектаклей прошло с тех пор с использованием похожих приемов – например, шоу «ABBA Voyage», впервые показанное в Лондоне в 2023 году: на сцене – все четверо участников шведской диско-четверки, их лица и тела словно законсервировались на пике славы, в семидесятых, но вообще это поющие голограммы. Учитывая, что «демиургические» технологии становятся все изощреннее, почему бы не представить в будущем домашний ужин «в компании» Людовика XIV или посещение мастерской, где «прямо при нас» трудится Леонардо да Винчи, – то ли еще можно вообразить! Каждый раз – один и тот же принцип: лексика, жесты, мимика фиксируются для генерации речи и изображений, но содержание зависит исключительно от того, что когда-то уже было.
Известно, что восприятие смерти – лакмусовая бумажка, показывающая умонастроение общества или цивилизации. Если мы начинаем думать, что смерть перестала быть для нас важнейшим состоянием и не дает повода для почтительной дани памяти тем, кого больше не будет рядом, то мы неизбежно теряем ориентиры: и люди, и явления воспринимаются нами одинаково – мы приравниваем их друг к другу. Тенденция эта сегодня поддерживается технологическим инструментарием, усиливающим впечатление, будто мы можем как заблагорассудится манипулировать все новыми и новыми сторонами нашей жизни, и одновременно обостряющим чувство всесилия и склонность воспринимать других как предмет. В связи с этим следует читать Гюнтера Андерса – он с редкой проницательностью сумел уловить некоторые черты «становления настоящего»: «Человек, конечно, не может помешать тому, что мы продолжаем умирать, но все же способен лишить смерть ее жала, задушить стыд, который она несет самим своим существованием. Ведь можно создать столь позитивно гладкий мир, что там не останется ни малейших трещин, сквозь которые смогут просочиться неудобные вопросы о смерти, – мир, ни один элемент которого не будет напоминать про этот стыд»[127].
Мы живем во времена, когда прежде всего в силу цифровизации нашего бытия далекое, даже очень далекое, – вплоть до потустороннего, – облекается большей ценностью, аффективной и символической, нежели фигура ближнего. Как не связать это с тем, что наша жизнь – работа, семья, повседневные дела – волей-неволей вызывает неудовлетворенность и разочарование, в то время как некая форма присутствия на расстоянии – в ореоле, где свет и нет боли, – создает впечатление безопасности и возможности «разруливать» многие и многие ситуации как нам заблагорассудится.
Локдауны, как мы еще не один год будем убеждаться, во многом дали толчок явлениям, которые теперь проходят стадию становления – и более или менее видны. В первую очередь это наступление эпохи, когда далекое – все, что есть далекого, – словно со скоростью света прилетает к нам, отчего возникает волнующее, но утешительное чувство избавления от груза повседневности. А коль скоро далекое преобладает в пиксельном воплощении, то под знаком удаленности механически устанавливается такой контакт с другими, как будто они существа из плоти и крови, возникает связь с воспринимаемой реальностью, с выражением того, что – прямо здесь, в досягаемости – составляет нас самих.
Все это – в мире, где простых команд системе достаточно, чтобы она писала тексты, генерировала изображения, видео, музыку, песни, мгновенно потакая малейшим нашим желаниям. Эпоха доступа[128], которая должна была объединить людей внутри «глобальной деревни» и выпустить нас на «магистрали информации и знания», спустя два десятилетия перешла в эпоху обесценивания ближнего, а заодно – тихой сапой – нас самих. В жизнь среди призраков, в которой психика – притом что мы думаем, будто у нас все под контролем, – лишь послушная игрушка наших наклонностей, лени, неврозов, как и множества совершенно посторонних сил.