Божатка – удивительный человек. Она никогда не обижается ни на матюги, ни на другие гнусные слова. Она только… плюнет и уйдёт. «Чего на пьяных обижаться? На пьяном шапки не оправишь. Всё, что боркает, – напраслина. Ко мне это не пристаёт. Обижаются только или дураки, или виноватые – токо они, а мне чего обижаться? Нет, я знаю, что за мной ничего такого не водится…»

Вот какой человек, эта божатка. Никогда не знаешь, чем, каким редким словом, присказкой, прибауткой она может тебя удивить, но хорошо знаешь, что именно так и будет. Только когда: сейчас ли, через час ли, к вечеру… Да она и сама этого не знает, так как не думает об этом.

Так выражаться – её способ реагировать на окружающую жизнь. Вот и ждёшь с нетерпением, что же она скажет дальше. Редки нынче такие люди.

Божатка – настоящий талант, поэт. Сидит себе в деревне весь век и не знает, даже совсем не думает, что она – редкий по нынешним временам поэт. Какая вязь родного слова, как легко, искристо она им пользуется – диво берёт…

Вот, например, термоса, только-только появившиеся в его родной деревне, божатка Манефа называла по-разному – то тормозами, то трубаками. Удивительное сходство, восхищался он, в первом случае не только по звуковому совпадению, но и по внутреннему смыслу, а второе – по внешнему сходству. Так вещи может определить лишь поэтический взгляд.

Вот примеры её речи:

– На тот свет пустят, а с этого не выгонят: живи себе, сколь хочешь… А что годы-то – наплевать! Я думала, что мне 70, а прикинула седни, оказалось 69. Помолодела с сегодняшнего дня.

А хорошо бы, чтобы, как маленькие бегают… Я бы долго на Горке жила.

Мне так охота умереть. И не страшно. Что живи больше – то греха больше. А помирать всё равно надо…

– Ешь, ешь курятину, хоть петухом и вскукарекаешь!..

– Рубашка близко к телу, а смерть – ещё ближе: в любой час можно ждать.

– Баба-то сырая, кумоха её знает, всё валяется…

– За год он так обленился, что лопень. Эдакой леший сидит дома, печь-то скоро провалится – до того долежал…

– А я ведь, бабы, за полдневное поле замуж-то вышла, а не за него, сохорную кочку (про мужа). Не важноватый он у меня, что мед-видь. Ой, сроду будет не забыть… Больно быстро оборотились – как шило сковали…

– Давай, давай, делай своё дело – наплевай на меня. Твоё дело – не наше: тары-бары – на две пары (знакомому старику).

– Легла на бок да брюхо-то подле себя положила, ой как оно съюхнулось – есть надо. Я всегда так: наемся да лягу и брюхо кладу возле себя…

– Забот-то много, вот потому я и не красна…

– Собаку зовут Баско. У него оба уха до подполатей… А что, мой-то хозяин – не от лохани ухо: заслужил, право, пензию (пенсию)…

– Кипяток пьёт: глотка-то у него, видно, железом окована…

– Толькю-то Мастачёнка, когда умер, так положили в гроб в катаниках.

– Ну?..

– Ага. Вот и тепло ему. Хоть на том свете и снегу по колен, а ему хоть что – бродит, поди…

– А как в гармонью-то играл он! Вот, поди, и играет там, в гармонью-то…

– Кто не колхозник, того зовут начальником – уж так издавна повелось. Грустно…

– В нашем краю (на посаде) было три Лизы, звали «Лисы», т. е. Елизаветы. Чтобы не путать, прозвали так: Лиса большая, Лиса маленькая, Лиса товстая (толстая). Утром и кричит пастух: – Эй, Лиса большая, Лиса товстая, Лиса маленькая, выпускайте коров!.. И не обижались (Первая Лиса – наша бавшка, вторая – Катаникова, третья – Фунтикова)…

– Уж последнюю воду пьют, а всё ещё руководят, молодым дорогу не уступают…

– Жить-то сейчас полдела, совсем бы добро, кабы не каждый день «ой»!.. (Здоровье).

– Печка топится – не топится (так ритмически божатка говорит всегда)…

– Батько-то у вас, что мотыль, не больно сказывается: пукнет да пойдёт… (Случай: вдруг, не «сказавшись», батько встал и пошёл в Воробьёво).

– Ныне хоть служащие, хоть рабочие – все обжоры! От города едут, так до Воробьёва доберутся – и обожрутся. А наши мужики где-нибудь да смырят, а, глядишь, качаются… До Шумечьева не дойдут – уже пьяные. Ох, тимнёшеньки!.. Бедные бабы!

– Робёнок-то – что кряжик, что мячик, только глазками хлопает, хоть что…

– Твоё хитро – тебе на нутро (из заговора).

– Баба – к фельдшеру (у неё мужик всё время молчит, как угол): нет ли у тебя таблеток для разговора? (Фельдшер хохочет).

– Я ведь не так к вам пришла: у меня – женихи, а у вас – невесты. Ну да пусть зайдут – хоть погреются. Хвалить не буду, хаять – тоже, а мужик работной…

– Жених невесту отаптывает, вот, думаю, навернёт её до сварьбы (свадьбы), а мы, сваты, сидим под матицей – так полагается сватам: чтоб верней дело вышло. Сидим, значит, разговариваем с матерью. А та: невеста-то моя молода. Мы: ну, молода! – и слышим – а там уж заборка боркает…

Надо бабу выбирать не в клубе, а в поле. Мы раньше-то мужиков выбирали в копоте: копоть-то смоется, а дело останется…

– У нас в деревне писельники (песенники) в 4 домах (радиоприёмники) да в 20 – картинники (телевизоры).

– Как раньше лечили брюхо: подожгут лучинку в горшке да горшок-то и наставят. Всё брюхо втянет. Потом горшок бьют молотком на черепки…

– Тебе от Бога дан и ум и талан, а ты, брат, пьян.

Божатка – батьку:

– Сходи в лавку-то, принеси золотой рыбы.

– Да не золотой, а серебряной.

– Ну, и серебряной (речь идёт о серебристом хеке).

– Один из ваших тоже писал, писал да вдруг и начал мешаться: матюги заворочал. Ему и говорят: ну, теперь дело кончено. А он что: ведь не пойдёт дрова рубить – взял да и задавился… Смотри и ты…

– Умер человек: если глаз открыт – хитрый был…

– Жила в нищете: вышла замуж из-под корзины и за корзину… Мужик-то был смирный у меня…

– Пей, хоть мозги-то немного порастают да кости поразопреют… Аппетит появится: дров натолкошься…

– Ныне робято-то в брюхе настёганы: вон какие умные пошли…

– Чужое счастье не купишь, а на свой талан не осердишься.

– Вот бабе не везёт: лонись ёлкой на осеках придавило, потом в западню грохнулась, а ныне – надо же – пошла с молоком да хлесь – фата с гребёнкой в сторону, сама – в другую и на гвоздик ногой – вот горе!

– Вот и доживаем до коммунии: уж из одной печи хлеб едим. Думала ли я раньше про такое, а ведь привыкаем. Да… А если война образуется, так всё одно коммуния верх возьмёт. Так в писании сказано. А что там сказано – так тому и быть…

– Теперь песни в каждом дому (радио) – вот до чего дожили…

– Сказано было про отца: 42 годов железным мечиком ударит, Господь венчик ему плетёт… Так и вышло…

– В 1937 г. в районе был уполномоченный НКВД Кошкин. По ночам «работал»: выследит и – шасть на дом с арестом… Сколько безвинных мужиков погубил!

– Директор пришёл да и спел песню бригадиру (выругал) – вот всех мужиков на работу и погнали…

– За кошку хоть три копейки да дай – иначе все глаза загадит. Примета такая…

– Расстались, что вода разлилась – слова не сказали…

– У него никакое дело из рук не валится…

– У мужика голова, что на церкви глава, а у бабы – что труба на бане…

Приснилось мне, будто я иду с нашей полосы, со жнивья-то, а навстречу какой-то мужик. И говорит мне: «Хочешь, свожу на тот свет? Хочу, говорю. И повёл, значит, меня по полю. Вроде, знакомое поле-то, на нём большой барак, что ферма…

Вот, заходим: с одной стороны – чёрная стенка, с другой – сидят семнадцать девчонок, годиков по семи, в платьицах жёлтеньких, с красными листочками… Одна к одной – сидят, ухмыляются, ничего не говорят, а на нас смотрят.

– Кто это? – спрашиваю мужика.

– Ангели, – говорит.

– А что за чёрной-то стеной? Покажи, – говорю.

– Нет, нельзя нам туда с тобой. И выводит обратно…

Тут он и скрылся. Стою опять на своей полосе, а она уж без меня сжата вся. Только два больших снопа стоят на полосе: один ржаной, другой ячменный – бо-о-ольшущие оба. Так, рядышком стоят… Тут и проснулась… Чего бы это, а?

– Думаю, Манефа, снопы – так это ты с Василием, значит, ещё год поживёте, потому как за чёрную-то стену вас не пустили…

– Дай бог, дай бог, – отвечает Манефа…

– Вон какая-то помидора поехала! (О молодой бабе, проехавшей на дровнях).

– Когда писни поём, а когда – молитвы.

– Жизнь-то хорошая ныне: хлеб, сласть, кренделья – всё есть…

– Идти-то было убродно (тяжело, дороги перемело снегом).

– Невелика разница: что граммофон, что задница.

– Есть замах, да мешает страх.

– Обжали снег ребята лыжами (на лыжах).

– Что, мужики, ветряно седни?

– Ой, Манефа, ветряно… (пьяные идут, шатаются, а вечер совершенно тихий…)

– Ой, Никитёнок-то, царство ему небесное, какой был оптик! Он токо чего не видит, так не делает, а остальное всё может…

И матюг-то у него баской был, царство ему небесное…

– Бумазея-то рябенькая, наляпистая, бестолковая какая-то…

– Как дорогу-то выбрела?

– Ой, как по Дунаю – вся дорога наверху.

– Ты помнишь Ваню Сусла?

– Ну?

– Так у него пятки были такие, что шилом не проткнёшь. Только снег стает, Ваня уже босиком. А в лес пойдёт – так только пни трещат, и ни одна заноза не влепится. Вот как было раньше, а нонче ноги-то изнежили, так и в ступне боятся ступить… (босиком).

– Сходи-ко, дедушко, на реку, ещё ришоночки водицы попью… Охота… Чистой да студёной… (перед смертью).

(Ришоночка – речная вода).