«Кому неизвестно, что иностранцы исстари стремились подавить развитие России на севере?» – задавал риторический вопрос М. К. Сидоров в своей программной статье в «Русском вестнике»1398. Отношение «ревнителей Севера» к тем, кого они называли «иностранцами», на практике было не столь однозначным. В глазах В. Н. Латкина и М. К. Сидорова все «иностранцы» делились на внешних и внутренних. С первыми они готовы были сотрудничать. Более того, зарубежные торговые и строительные компании рассматривались ими как главные потребители «произведений» Севера России. Перевозчиками последних опять же выступали европейские судовладельцы и капитаны. Наконец, морской путь из Европы в Сибирь был проложен «иностранцами». Английский капитан Дж. Виггинс и норвежский профессор А. Э. Норденшельд, по словам М. К. Сидорова, осуществили его идею, которую другие «считали несбыточной мечтой»1399. Оба мореплавателя навсегда остались для «ревнителей Севера» их самыми авторитетными представителями в международном неформальном арктическом клубе. Таким образом, зарубежные контрагенты являлись стратегически важными партнерами всех предприятий В. Н. Латкина и М. К. Сидорова. В тех случаях, когда им удавалось достичь поставленных целей, например открыть морское сообщение с устьем Печоры, успех обеспечивался именно благодаря международному сотрудничеству. Однако, когда в 1860-х годах стало очевидно, что стоимость фрахта и страховки перевозчиков, невысокий спрос на «произведения» Севера России на европейских рынках и частые аварии кораблей не позволяют Печорско-Обской компании получить ни одного рубля прибыли, М. К. Сидоров заявил, что ставки фрахта и страховки были завышены, оценка качества печорского леса европейскими приемщиками была несправедливой, а капитаны специально садили свои суда на мели в устье Печоры «для того, чтобы никто другой не осмелился туда идти»1400. Не желая признавать собственные просчеты в бизнес-планировании (если оно вообще было) и риски арктического судоходства (что означало бы правоту Ф. П. Литке и других противников коммерческого полярного мореплавания), в духе популярной англофобии, М. К. Сидоров обвинял своих иностранных контрагентов-англичан в умышленных действиях против Печорско-Обской компании как единственного препятствия на пути Англии к «завладению Печорским краем»1401. Сходным образом в 1870-х годах, в условиях вспышки в российском обществе германофобии, М. К. Сидоров возлагал ответственность за неудачные плавания к устьям сибирских рек на немецких судовладельцев и капитанов. В частности, он утверждал, что случившиеся в 1878 году аварии пароходов «Царица» и «Луиза» в ходе организованного бременским предпринимателем Л. Г. Кнопом рейса из Кронштадта в устье Енисея были результатом преступного сговора, имевшего целью «представить нашему правительству затруднения к плаванию на Енисей»1402.

Единственным выходом из сложившейся ситуации, по мнению «ревнителей Севера», было развитие в Заполярье «самостоятельной русской торговли». Но что это значило? Какую торговлю и на основании каких критериев можно было считать «русской»? Ведение дел «русским» купцом еще не означало, что это дело является «русским». В условиях либерализации экономической жизни, когда иностранные предприниматели активно включались в хозяйственную деятельность страны и вступали в российское подданство1403, прояснения требовала сама «русскость». По данным Архангельского губернского статистического комитета, в рассматриваемый период купечество Северного края насчитывало 115 человек (купцов 1-й гильдии – 4 человека, второй – 17, третьей – 94), из которых формально лишь 12 купцов были иностранными гражданами1404, однако краеведы подчеркивали, что среди купцов 1-й и 2-й гильдий в то время «не было ни одного истинно-русского купца»1405. Согласно российскому законодательству, иностранные коммерсанты, желающие вести внешнюю и внутреннюю торговлю на равных с «природными» (то есть урожденными русскими) купцами, должны были принять российское подданство. Многие из них сделали это и даже «обрусели», но далеко не слились с местным торговым сословием. Принявших российское подданство зарубежных предпринимателей «ревнители Севера» считали внутренними иностранцами, М. К. Сидоров неизменно называл их «иностранными гостями»1406: «Может быть русский подданный, но иностранец. Он поживет года 2–3 в России, а потом опять уедет за границу»1407. «А русский ли гражданин г. Кларк?» – задавался М. К. Сидоров вопросом в отношении принявшего российское подданство и получившего звание почетного гражданина англичанина по происхождению совладельца и одного из директоров крупнейшей на Севере России компании Онежского лесного торга, Александра Феликса (Александра Феликсовича) Кларка (1821 – после 1876). «Сколько нам известно, он [Кларк] женат на русской подданной православного исповедания, а дети его англиканской веры и числятся иностранными подданными»1408.

В текстах и речах «ревнителей Севера» Онежская лесная компания воплощала собой чистейший пример иностранного захватчика «исконно русских земель» под предлогом развития на них промышленной деятельности:

Эта часть Архангельской губернии [Онежский уезд] отчуждена в бесспорное владение иностранцев и никакие усилия ни исторгнут ее из их рук. На основании контракта (заключенного в начале 1863 г.) все речки по онежскому бассейну предоставлены в распоряжение Компании (Онежского Л<есного> торга)… Одним словом, на точном основании сказанного контракта, онежский бассейн следует считать отпетым для России не только на 25 срочных лет; но по крайней мере на целое столетие, пока залечатся раны и изгладятся опустошения, составляющие естественное последствие двадцати пяти лет иноземного владения страной1409.

Заметим, что в архангельской печати Печорско-Обская компания точно так же обвинялась в хищническом истреблении лесов, но последняя позиционировала себя как единственная русская промышленная компания на Севере России и потому не принимала обвинений – ведь она работала «на благо Отечества». Наоборот, Онежская лесная компания, по уверению «ревнителей Севера», думала только о собственной частной выгоде. При этом Онежская компания служила явным образцом для В. Н. Латкина, П. И. Крузенштерна и М. К. Сидорова, которые хотели развить на Печоре и Оби такую же масштабную промышленную деятельность, какую А. Кларк развил на Онеге. Иначе говоря, их главным аргументом против Онежской лесной компании была ее принадлежность «иностранцам», не только эксплуатировавшим «наши» природные ресурсы, но и насаждавшим свои порядки1410. «„Там Русь, там Русью пахнет“, сказал один наш русский писатель о внутренних губерниях России. А у нас в городе Онеге, на окраине России, пахнет ли Русью?» – задавался риторическим вопросом корреспондент столичной газеты «Содействие русской торговле и промышленности» в Архангельской губернии М. И. Вальнев. По его оценкам, компания установила в городе свои собственные порядки, настолько отличающиеся от «русских традиций», например ограничивающие по причине непрерывного производства возможность посещения рабочими компании праздничных богослужений, «верно г. Онега не принадлежит к числу русских городов»1411.

«Ревнителей Севера» постоянно подвергали сомнению и политическую лояльность своих конкурентов – натурализовавшихся иностранных предпринимателей, а также «покровительствовавших» им чиновников-«иностранцев»:

Неужели мы забыли верноподданных наших из англичан, имевших торговый дом в Архангельске же, русских почетных же граждан братьев Вишау, которые, не смотря на подданство, выехали из Архангельска в Англию при первом известии о войне в 1853 году? Неужели мы забыли верноподданнейшего из англичан же, русского начальника Архангельского порта генерала Бойля, которого Архангельский Епископ Варлаам уличил, во время последней войны, в тайных сношениях с неприятелем и в том, что он перевез на казенном пароходе английского консула Вайдета из Архангельска на пароход Миранду, громивший Соловецкий монастырь? Разве не сознал этого и сам адмирал Бойль? Он прекратил свою жизнь в тот самый день, когда Государь Император назначил ему аудиенцию, а Епископа Варлаама, за его услугу, возвели в сан архиепископа1412.

Следует заметить, что этничность в данном случае не имела определяющего значения. Будучи, как и многие российские купцы того времени, убежденными меркантилистами1413, В. Н. Латкин и М. К. Сидоров считали иностранными тех коммерсантов, кто полученную прибыль вывозил из России1414. Особый гнев В. Н. Латкина и М. К. Сидорова в этой связи вызывали русские чиновники, благоволившие, по их мнению, иностранцам, и русские купцы-комиссионеры за определенный процент (комиссию) от выручки, принимавшие суда иностранных купцов и реализовывавшие их товары по ценам, установленным их владельцами, и закупавшие для иностранцев российские товары1415. В. Н. Латкин и М. К. Сидоров отказывались считать купцов-комиссионеров представителями «русской торговли», поскольку они способствовали обогащению зарубежных конкурентов1416, являясь по существу, по выражению В. Н. Латкина, их «приказчиками»1417.

Меркантилистский национализм В. Н. Латкина и М. К. Сидорова вступал в противоречие с этническим национализмом определенной части российского консервативного лагеря, в том числе и сочувствующих делу «оживления Севера России» и развития отечественного торгового мореходства групп. Когда в начале 1870-х годов М. К. Сидоров объявил о привлечении к открытию морского пути в Сибирь российских капитана Д. И. Шваненберга и штурмана В. Ф. Матизена, в националистических кругах это вызвало возмущение даже большее, чем сотрудничество М. К. Сидорова и А. М. Сибирякова с английским капитаном Дж. Виггинсом (см. главу 4, параграф 3). Последний был явным «иностранцем», тогда как В. Ф. Матизен и Д. И. Шваненберг – в глазах националистов – «иностранцами», пытавшимися выдать себя за «русских». С этих позиций «Морская газета „Яхта“» язвительно замечала:

Есть ли в России моряки, кроме «русского шхипера» г. Шваненберга? <…> Рассказав о том, как он искал «русских шкиперов», г. Сидоров заявил, что им обретен был только один г. Шваненберг и потому неудивительно, что как он, так и другие «северяне» преклоняются перед г. Виггинсом… г. Сидоров обещал даже дать ему, «русскому» то же содержание, какое получают иностранцы; неизвестно только, кого подразумевает он под иностранцами – г. Шваненберга или г. Виггинса1418.

Отвечая на подобные выпады, М. К. Сидоров позиционировал В. Ф. Матизена и Д. И. Шваненберга как «русских деятелей и русских подданных, хотя и с немецкими фамилиями… из коих последний даже православной веры»1419. С одной стороны, исходя из экономических соображений, М. К. Сидорову было важно привлечь к арктическому торговому мореплаванию российских капитанов на российских судах, с другой – он был поборником широкой русификации населения окраин Российской империи. Идеология и прагматика в данном случае взаимно дополняли друг друга, обеспечивая рекрутинг столь необходимых «ревнителям Севера» морских кадров с имперской периферии. При этом М. К. Сидоров категорически отказывал в возможности интеграции в российское общество полякам. Его позиция в этом вопросе отражала охватившую империю политическую полонофобию как реакцию на восстание 1863 года1420, подкрепленную изощренным конспирологизмом. При чтении трудов М. К. Сидорова невольно возникает впечатление, что поляков он воспринимал как своих личных врагов. Откуда возникла у него такая установка? Склонный к персонификации причин своих коммерческих неудач, М. К. Сидоров был глубоко убежден в том, что операция по доставке его туруханского графита на Князе-Михайловскую сталепушечную фабрику при Златоустовском оружейном заводе в 1863 году была сорвана происками чиновников польского происхождения. Как отмечалось в четвертой главе, экспорт графита, открытого М. К. Сидоровым на рубеже 1850–1860-х годов в Туруханском крае, стал на многие годы его idée fixe. Графит сулил богатство и возможность реализации разнообразных прожектов по «оживлению» Севера России, недостатка которых у М. К. Сидорова никогда не случалось. Поэтому, когда из-за спора о правах на графитовое месторождение и сложной логистики М. К. Сидорову не удалось выполнить заказ Князе-Михайловской сталепушечной фабрики, все его графитное дело оказалось под угрозой (см. главу 3, параграф 4). Это была тяжелая травма, с которой М. К. Сидоров до некоторой степени справился, обвинив во всем поляков. Разразившееся в 1863 году Польское восстание, польские фамилии местных чиновников и графит, который так «был необходим во время польского восстания для литья пушек»1421, соединились в сознании М. К. Сидорова в модель направленного лично против него польского заговора1422. По мере накопления неудач на предпринимательском поприще, число тайных противников Севера России и его главного защитника закономерно возросло. В 1868 году редактировавшаяся В. Л. Долинским петербургская газета «Деятельность» «вскрыла» разветвленный польско-шведско-норвежско-немецко-архангелогородский «заговор», нацеленный на дискредитацию М. К. Сидорова и его коммерческих предприятий:

Когда Сидоров поездкою своею на Север России, 1865 года, разоблачил всю несостоятельность, весь вред России от заселения Мурманского берега шведами и норвежцами, то с того времени сыплются на Сидорова все противодействия лицами польского происхождения. Теперь становятся понятными те злобы и ненависть, какими дышит № 30 «Архангельских [губернских] ведомостей» против Сидорова; теперь понятны высокие цифры на хлеб в Гамбург; взятые из иностранных контор; теперь понятно, как всегда сочувственны «Архангельские губернские ведомости» г. Чубинскому и напротив враждебны Сидорову, которого так всегда не жалует партия поляков и приверженцев к ней русских, преимущественно из лиц, состоящих и состоявших под надзором полиции; это ведется уже давно1423.

Среди прочих врагов «оживления» Севера России М. К. Сидоров упоминал и евреев1424, однако в его конспирологической модели они никогда не выдвигались на первые роли. М. К. Сидоров ставил их в один ряд с озабоченными, по его мнению, исключительно интересами личного обогащения аферистами, спекулянтами и лицами, «захватившими влиятельные должности для своей наживы», «неодушевленным желанием принести пользу своему отечеству»1425.

Наиболее опасными противниками Севера России его «ревнители» считали чиновников, ученых и общественных деятелей, отстаивавших принципы «английского» фритредерства (свободной торговли). В дискуссии о внешней торговле, развернувшейся вскоре после окончания Крымской войны в российской научной и общественно-политической печати1426, «северные умы» заняли сторону приверженцев протекционизма. Называя себя сторонниками «самостоятельной русской торговли», «патриотами», своих оппонентов они определяли как «русских отверженцев, выставляющих себя людьми экономической науки и высокого образования, великими администраторами и глубокими финансистами»1427, членами «партии, которая проповедует космополитизм, всемирную торговлю и прочее», которые «прикрываясь мнимым знанием науки, становятся на сторону иностранных интересов к окончательной пагубе русского, неродного им дела»1428, чье мнение «руководится не любовью к отечеству и не желанием развития русского торгового флота, а желанием эти благие начинания подавить в интересах иностранцев»1429. Таким образом либеральные экономисты стигматизировались и вытеснялись из поля дискуссии как заведомые агенты противника. Отстаиваемые ими принципы свободной торговли расценивались «ревнителями Севера» как важнейший инструмент закабаления России иностранными капиталистами1430.

Такое отношение «ревнителей Севера» к сторонникам свободной торговли было глубоко несправедливым. Прежде всего следует заметить, что среди последних далеко не все были крайними фритредерами. Речь шла о том, чтобы найти более эффективные, нежели «тарифное стимулирование», основания для развития отечественной экономики1431. Разделяя озабоченность «ревнителей» проблемами Севера России, либеральные экономисты предлагали для их решения иные меры. В частности, петербургский публицист, автор вызвавшего резонанс исследования о международном судоходном праве1432, видный деятель ИВЭО А. М. Наумов (1835–1879) пытался обратить внимание «деятелей по Северу» на институт коммерческих ассоциаций, которые «в Западной Европе развиваются в громадных размерах… если такие ассоциации разовьются на Севере, то эти жалкие предложения, в роде поощрительных мер, не будут иметься ими ввиду»1433. Проблема, однако, заключалась в том, что в рассматриваемый период коммерческие ассоциации в России в целом и на Севере России в особенности складывались крайне медленно. Газета «Деятельность» сетовала о том, что «дух предприимчивости и предприятий на складочные капиталы» пока еще очень слаб среди российских предпринимателей1434. В 1868 году проект акционерной компании для устройства русского торгового флота и «мореплавания на Севере» председателя III отделения ИВЭО и горячего сторонника «ревнителей Севера» С. С. Лашкарева среди архангельского купечества «не встретил ни малейшего сочувствия и никто ни одной даже и 10-ти рублевой акции не подписал»1435. Купцу В. А. Смолину, пожелавшему в конце 1860-х годов создать акционерное общество китоловства, не удалось найти достаточно акционеров, чтобы приступить к делу1436. Поэтому «ревнители Севера» не видели иных способов воплощения своих планов, кроме как посредством целенаправленной государственной поддержки. Возражения А. М. Наумова отвергались ими как абсурдные.

А. М. Наумов: …Если говорят, что торговый флот необходим, но в тоже время говорят, что для развита этого флота необходимы поощрения, то я этого понять не могу. Если это необходимо, то оно непременно явится и без всяких поощрений (Общий смех).

В. Н. Латкин: Как снег на голову?

А. М. Наумов: Мне кажется, что это значит представлять этих людей, которых мы будем поощрять, людьми непонимающими своих выгод1437.

По существу, А. М. Наумов повторял аргумент И. Н. Болтина против попыток России заняться «морским извозом» по примеру Голландии и Англии. Тот самый аргумент, который И. Н. Болтин развивал в пику «английскому министру Валпоолю» и который (аргумент) был проигнорирован В. Н. Латкиным, напротив, еще в самом начале своей деятельности ухватившимся за мнение англичанина.

Крупный российский экономист, председатель Политико-экономического комитета ИВЭО И. В. Вернадский (1821–1884), также доказывал несостоятельность запретительно-поощрительных мер, которые, по его мнению, не могли сами по себе «вызвать какое бы то ни было дело». По мысли И. В. Вернадского, истинная причина жалкого положения отечественных северных промыслов заключалась «главным образом, в отвлечении капиталов к тем промышленностям, которые, быть может, слишком покровительствуются». Как и А. М. Наумов, И. В. Вернадский предлагал прежде всего составить «какую-нибудь сильную компанию капиталистов»1438. Ключевой проблемой было привлечение капиталов. Указывая на их явную недостаточность в России, И. В. Вернадский призывал привлекать иностранные средства1439. Но, опасаясь дальнейшего «закабаления» Севера России иностранцами, «ревнители» категорически отвергли вариант зарубежного инвестирования, рассчитывая привлечь, по выражению В. Л. Долинского, «сколько можно русские капиталы к нашему русскому кровному делу»1440. Таким образом, формула «самостоятельной русской торговли» выражалась через сумму трех ключевых элементов: «русский купец», «русские капиталы», русский торговый флот, складывавшихся в набиравший тогда силу националистический лозунг «Россия для русских»1441. Эта модель лежала в основе Печорско-Обской компании, противопоставляющей себя «приказчицким» компаниям и потому рассчитывающей на государственную поддержку.

Кто был в этой дискуссии прав: «ревнители Севера» – протекционисты или их критики-фритредеры? Казалось бы, с дистанции более чем в полтора столетия можно было бы дать однозначный ответ на этот вопрос. Однако в академической среде дискуссия о роли государства в экономическом развитии до сих пор не окончена. Если оставить за скобками откровенное рентоискательство В. Н. Латкина и М. К. Сидорова, то в пользу их позиции можно было бы привести тезис А. Гершенкрона о том, что роль государства в процессе модернизации зависит от текущего момента последней: чем позже страна встает на этот путь, тем меньше шансов на то, что частные инвесторы сумеют дать предпринимателям необходимые для их проектов средства, и тем выше зависимость бизнеса от государственной поддержки1442. Поскольку Россия шла во втором эшелоне модернизации, ее предпринимательский класс остро нуждался в правительственных субсидиях. «Ревнители Севера» в этом отношении не составляли исключения, они, безусловно, не были и единственными рентоискателями, но в отличие от других они максимально заостряли свою риторику, выступая по существу уже не как бизнесмены, но как политические трибуны.