В 1853 году в связи с сообщениями архангельского военного губернатора вице-адмирала Р. П. Бойля о недовольстве поморов «стеснением» их норвежцами в Министерстве иностранных дел Российской империи в составе Департамента внутренних сношений, отвечавшего за охрану прав и интересов российской торговли и мореплавания за границей, был создан стол «Север». Таким образом был сделан первый шаг в сторону институционального оформления арктического направления российской политики. Теснимые предприимчивыми соседями, поморские промысловики буквально засыпали местные, губернские и столичные органы власти жалобами на «своеволие» норвежцев, требуя введения российским правительством строгих протекционистских мер. Однако столичные круги не разделяли их алармизм. Признавая, что у озабоченности архангельских промысловиков «есть доля основания», в российском Министерстве иностранных дел считали, что в целом «опасения и жалобы наших поморов есть, главным образом, ничто иное, как характерная черта русского купца и тем более купца простолюдина „жалобиться“ на свои торговые дела»1328. Если правительственные чиновники, как это видно из приведенной цитаты, не могли отделить «национальное» и «экономическое» от «сословного», то выставлявшие себя защитниками интересов поморского купечества В. Н. Латкин и М. К. Сидоров не знали, как «экономическое» разграничить с «национальным» и «международным».

Международные правовые нормы и договоренности воспринимались ими исключительно с точки зрения «русских интересов», вследствие чего дипломатические компромиссы часто интерпретировались как «сдача» собственных позиций. В первую очередь в этой связи речь шла о «норвежской угрозе»1329. По условиям Санкт-Петербургской конвенции 14 мая 1826 года Россия уступила Объединенным королевствам Швеции и Норвегии лапландские погосты, известные под названием faelleds-districter (общие погосты)1330. Вместе с помощью Швеции в деле отторжения от Дании Норвегии и переподчинения последней Стокгольму (1814), Россия тем самым до некоторой степени компенсировала Швеции потерю Финляндии (1809)1331. Но «ревнители Севера» не видели эти сложные региональные комбинации или не хотели в них разбираться. Мировая политика в их представлении сводилась к борьбе ограниченного количества великих держав, в центре которой находилась Россия. Так, В. Л. Долинский, выступивший 28 апреля 1867 года в ИВЭО с докладом о проблемах колонизации «Мурманского берега Северного океана», расценил уступку лапландских погостов как часть международной антироссийской политики, в результате которой Россия потеряла важнейшие «гавани открытого моря»: «Оставаясь же в лужах беломорских, подобно финским, очутились мы там, как и здесь, данниками иностранцев, передав им всецело народную промышленность и торговлю значительной части государства»1332.

Роль основного антагониста России отводилась Англии. Ставшая после Крымской войны одним из объединяющих российское общество факторов, англофобия1333 способствовала популярности «ревнителей Севера», утверждавших, что именно «англичане искоренили на севере все русское купечество»1334. В марте 1857 года, ссылаясь на переписку «бывшего министра финансов Вронченко с графом Киселевым», председатель III отделения ИВЭО С. С. Лашкарев утверждал, что в 1840-х годах «дарованию некоторых привилегий компании [Печорско-Обской]» могли воспрепятствовать «политическо-торговые отношения нашего правительства к дружественной Англии», тогда как «в настоящее время Англия показала и еще показывает в какой степени дружественны ее отношения к России; война дала нам возможность и показала необходимость свергнуть коммерческое иго британцев, а потому вероятно дело это [освоение Северного края] получит иной ход»1335. С. С. Лашкарев явно выдавал желаемое за действительное.

Благодаря своему торговому флоту Англия фактически монополизировала перевозку грузов на дальние расстояния, оставив поморам лишь каботажные операции, что, по заявлению В. Н. Латкина, серьезно ограничивало рост оборотов Печорско-Обской компании:

…мы думали – и без нас увезут их [продукты], кому что понадобится, а не приняли в расчет весьма важную статью, что провоз то за эти продукты достанется тем, у кого есть корабли и что нам придется, не имея возможности с ними в этом конкурировать, платить за это не дешево, а потому большая часть выгод от наших продуктов пойдет в чужие карманы1336.

Очевидный выход из сложившейся ситуации – развитие отечественного торгового флота – был, как замечал В. Н. Латкин, заблокирован англо-русским трактатом о торговле и мореплавании от 12 января 1859 года1337, по условиям которого в отношениях между двумя странами закреплялся режим «взаимности». В частности, В. Н. Латкин указывал на статьи 5 и 6 трактата, запрещавшие сторонам любые государственные меры поощрения развития своих торговых флотов, без чего, по его мнению, создать на Севере России практически с нуля отечественный торговый флот было невозможно1338. В. Н. Латкин называл «право взаимства» «удочкой, на которую нас поймали англичане»1339. Наметившийся после принятия таможенного тарифа 1857 года поворот России к свободной торговле, частью которого был и упомянутый трактат о торговле и мореплавании, «ревнители Севера» интерпретировали как вынужденную «уступку» России, проигравшей Крымскую войну, новому мировому гегемону – Англии. «Северные умы» в этом отношении были не одиноки. Во многих странах приверженцы меркантилизма считали фритредерство орудием английской политики1340. В действительности идеи свободной торговли все больше становились в это время общемировым трендом. Как убедительно показал в своем исследовании Дж. Най, рост популярности свободной торговли в мире способствовал ее победе в Англии, а не наоборот1341. Россия была не единственной страной, подписавшей с Англией фритредерское соглашение: еще в 1840-х годах аналогичные договоры с Лондоном заключили Ганновер и Королевство обеих Сицилий, а в 1860 году – Франция1342. Рьяной сторонницей снятия таможенных барьеров в международной торговле была Пруссия. Однако «ревнители Севера» были уверены, что единственным движителем борьбы против протекционизма является Англия, а главной целью ее политики – Россия. В этой оптике Север России являл, по их мнению, наиболее наглядный пример того, как экономическая экспансия перерастает в политическую. «Устья некоторых искони русских рек уже очутились в чужом владении, – заявлял В. Л. Долинский. – Во всех гаванях Северного Океана настоящими хозяевами являются англичане, норвежцы, немцы»1343. Все это позволяло В. Л. Долинскому утверждать, что поморские земли лишь формально принадлежали Российской империи, фактически они были захвачены иностранцами1344.

Полярные экспедиции иностранных держав, их колонизационная активность и экономическая экспансия в акваториях Баренцева и Карского морей представлялись «защитникам Севера России» согласованным наступлением, имеющим целью фактическое отторжение от Российской империи богатых, но не освоенных северных территорий. Более того, Drang nach Norden воспринимался как часть глобального антироссийского и, в русле набиравшего популярность славянофильского движения1345, еще шире – антиславянского – проекта. Так на четвертом собрании III отделения ИВЭО по вопросу о Севере России, состоявшемся 4 апреля 1867 года, было зачитано стихотворение неназванного ярославского поэта, в котором угроза северным рубежам страны вписывалась в перечень других актуальных угроз, исходящих едва ли не от всех соседей Российской империи от Ледовитого моря до Босфора, чем, по мнению докладчика, доказывалось политическое значение «северного вопроса»:

Открытие морского пути в Сибирь в 1874–1877 годах английским капитаном Дж. Виггинсом и шведским ученым профессором А. Э. Норденшельдом совпало с очередным обострением «восточного вопроса». Эти два явления как две стороны одной медали осветил историк и популярный беллетрист Д. Л. Мордовцев (1830–1905) в своей статье «Северный вопрос после восточного», опубликованной в «Отечественных записках» в 1877 году. Статья имела решающее значение для осмысления «северного вопроса» как международно-политического. Д. Л. Мордовцев предлагал новый модус социального воображения, которое может быть названо глобальным. Глобализация представлялась ему, в частности, как «амальгамизация этого [северного] вопроса с вопросами о севере вообще, о русском торговом флоте, о владычестве России над северными морями, о притязаниях Европы как на эти моря, так и на Новую Землю и проч., и проч.»1347. Статья Д. Л. Мордовцева вызвала отклик, в дальнейшем она вошла наряду с сочинениями В. Н. Латкина и М. К. Сидорова в канон «северных» текстов, широко цитировалась и неоднократно переиздавалась вплоть до начала Первой мировой войны1348.

Необходимость скорейшего включения «северного вопроса» в актуальную общероссийскую повестку и его обсуждения – «в этом вопросе нужно хорошенько разобраться»1349 – Д. Л. Мордовцев выводил из нарастания, по его мнению, пока еще незаметных большинству «опасных признаков» конфронтации Европы и России на Севере, которые указывали на грядущий уже в скором времени крупный международный конфликт: «Роковое человеческое неведение неизбежно ведет Европу к тому, что быть может, в недалеком будущем и, нам кажется, в очень недалеком, это самое неведение задаст новый вопрос – „северный“… Дело идет к тому, что рано ли, поздно ли Европе придется вынести новую войну – войну северную – из-за обладания северными морями, которые только на днях открыты»1350.

«Северный вопрос» понимался Д. Л. Мордовцевым как новый восточный – как вопрос, пришедший «на смену восточного [вопроса]»1351. Аналогия выстраивалась по следующим основаниям. Во-первых, «притяжение Севера», «нордофилия» как новое явление в европейской (в том числе и в российской) культуре воспринималось им как типологически однородное «притяжению Востока», «ориентофилии», возникшему раньше и ясно понимаемому теперь, в контексте всех перипетий «восточного вопроса» второй половины XIX века, как символическое присвоение Востока, предшествующее его прямому завоеванию. Сейчас, однако, речь шла уже не о Востоке, но о Севере России. В известной мере предвосхищая идеи Э. Саида, Д. Л. Мордовцев отмечал в этой связи:

Целый ряд экспедиций из Европы направился туда же, на север, не с чисто купеческими целями, а с такими, кои должны принести для Европы более ценные приобретения. Эти Гарвеи, Брэмы, Цейли, Финши и др. едут изучать страну, нашу страну, которую мы сами не знаем. Ведь это – повторение того, что было и с «восточным вопросом»: разные Каницы, Скэйлеры, Мэккензи, Ирби и др. вдоль и поперек исходили и Турцию, и Болгарию, и Боснию, исходили раньше нас и раньше нас познакомили Европу с подкладкой «восточного вопроса» и с прочностью той дратвы, которой он стачен. Мы остались назади, и, когда пришлось взяться за дело, оказалось, что мы не знаем, с чего начать и что надо шить, а что пороть. Нам кажется, что и с «северным вопросом» происходит что-то неладное1352.

Во-вторых, «северный вопрос», как и «восточный», во многом был вопросом о контроле над трансконтинентальными путями сообщения. Подчеркивая этот аспект «северного вопроса», Д. Л. Мордовцев называет его вопросом о «студеном море» или морским «северным вопросом»1353. После того как была доказана возможность прямого морского сообщения Европы с Сибирью, северо-восточный морской путь обрел «значение северного Суэцкого канала»1354. В этой связи Д. Л. Мордовцев ставил вопрос о том, кто будет владеть последним и контролировать «циркулирование экономических соков Востока и Запада… через Ледовитый океан»1355. Говоря о важности северных морей для России, он приводил высказывание из доклада М. К. Сидорова в ОДСРТМ, прочитанного 12 апреля 1877 года:

У нас только одно море, из которого выход не могут заградить нам неприятели – одно громадное море с многочисленными и даже незамерзающими гаванями, на которое меньше всех других наших морей мы обращаем внимание. Я говорю о Северном Океане, омывающем наш материк более, нежели на десятки тысяч верст; рассуждать о других наших морях, на которых мы утрачиваем или уже утратили влияние на мореходство, я считаю бесполезным1356.

Для подтверждения стратегического значения Северного Ледовитого океана Д. Л. Мордовцев ссылался на депешу «посланника США при Стокгольмском дворе г. Кэмпбела», которую «наши нордофилы… откопали… в сборнике дипломатической корреспонденции, изданном правительством Северо-Американских Штатов»1357 (см. главу 5, параграф 3). Проблема заключалась в том, что в рассматриваемый период лидерство в деле освоения «студеного моря», несомненно, принадлежало зарубежным мореплавателям – исследователям, коммерсантам и промысловикам, которые не только прокладывали новые пути сообщения, но и создавали опорные пункты на островах Баренцева моря, что позволяло Д. Л. Мордовцеву провести еще одну параллель между «северным» и «восточным» вопросами: борьба поморов против иностранной экспансии на Севере России сопоставлялась с борьбой братьев-славян на востоке против турецкого господства. При этом если поморы изображались взывающими о помощи против притеснений со стороны «немецких людей», то М. К. Сидоров представлялся их страстным защитником, исполненным энтузиазма, «какой понятен только в деятелях Плевны и Шипки»1358. Признавая, что пока еще «„северному вопросу“ далеко до „восточного“ и „славянского“»1359, Д. Л. Мордовцев призывал российское общество уяснить себе заранее экономическое и политическое значение «северного вопроса» и формулировал «три главных фазиса» решения последнего:

Первый фазис – установление прямых сношений Европы с Сибирью и какую роль в сношениях этих придется играть Сибири и ее населению; второй фазис – отношение России и Европы к Новой Земле…; третий фазис – тот, с которого сэр Кэмпбел сбросил часть таинственной завесы. В таком только случае, быть может на Севере мы будем счастливее, чем на Востоке1360.

Заявляя, что «человеческая любознательность и человеческое сердце превратились в компас, которого одна стрелка неудержимо потянулась к северу, к полюсу, другая – к югу, к Балканам»1361, Д. Л. Мордовцев явно преувеличивал значение «северного вопроса» для российского общественного мнения. Русская политическая словесность (выражение А. Э. Котова1362) 1870-х годов оставалась невосприимчивой к северной тематике. «Восточный вопрос» занимал внимание российских общественных и государственных деятелей того времени в несоизмеримо большей степени, нежели «северный». Однако оба они, как показал Д. Л. Мордовцев, проистекали из одного чувства тревоги по поводу обеспечения места страны в стремительно глобализирующемся мире. Иначе говоря, «северный вопрос» понимался будировавшими его общественными деятелями как вопрос о суверенитете России над ее приполярными окраинами1363. Последние изображались «северными умами» уже фактически захваченными иностранцами. Действительно, во второй половине XIX века Россия, и ее Северный край в особенности, «имела такие черты, которые делали ее до некоторой степени похожей на колонию», это была обычная «цена, которую периферия платит за успешную интеграцию в [мировую] экономическую систему»1364. Однако «ревнители Севера» не воспринимали глобальный контекст международных отношений и его эффекты, отождествляя тенденции мирового развития с целенаправленной политикой отдельных стран. Отсюда происходило широкое использование «стражами интересов Севера России» конспирологической риторики. Положение Севера России и стоящие перед ним вызовы объяснялись ими через «деконструкцию» внешних и внутренних враждебных «русскому делу» «происков», «интриг» и «тайных замыслов».