В январе 1869 года мещане Сумского посада Кемского уезда Архангельской губернии Михаил и Федор Воронцовы подали в Министерство иностранных дел Российской империи от лица жителей Поморского края прошение «в отношении запрещения норвежским подданным производить промыслы» на Мурманском берегу, Новой Земле, островах Колгуев и Вайгач. Жалуясь на разорение со стороны норвежских добытчиков, «отнимающих прямые наши выгоды», и будучи уверенными, что «по международному праву… промыслами в этих областях должны бы заниматься только русские подданные», они просили министра иностранных дел «сообщить через кого следует норвежскому правительству, чтобы оно воспретило своеволие своим подданным»1253. Это была далеко не первая жалоба поморов на норвежскую промысловую экспансию в Баренцевом, Белом и Карском морях. Протекционистские, по своей сути, требования поморских промысловиков шли вразрез с господствовавшими в рассматриваемый период принципами фритредерства, согласно которым независимость политики от экономики являлась важнейшим правилом международных дел1254. Российское Министерство иностранных дел было готово «простирать притязания на исключительное право рыбной ловли» для российских подданных только в Белом море, «так как оно до известной степени может считаться заливом и омывает одни только русские берега» и в пределах «трехмильного расстояния от берегов» во всех остальных случаях «как предела того водного пространства, которое по международному праву признается территориальным морем»1255. Вплоть до последней четверти XIX века, когда российское правительство предприняло первые шаги по колонизации Новой Земли, арктические воды считались международными, а архипелаги – «ничейными»1256.
В свою очередь, поморы расценивали бездействие властей как сознательную «сдачу» Северного края. Положение последнего как «двойной периферии» (российской и скандинаво-североевропейской)1257 способствовало широкому распространению в среде поморов отмеченной Н. Я. Данилевским (1822–1885) в его главном труде двойной же «недоверчивости и подозрительности»: как по отношению к предприимчивым соседям, так и по отношению к российским чиновникам, подкупленным, по убеждению поморов, иностранцами1258. Мощный подъем норвежских полярных промыслов опирался на благоприятные навигационные условия Баренцева моря1259, инвестиции шведско-норвежской буржуазии, обеспечившие передовое для своего времени оснащение норвежских судов1260, и, в не меньшей степени, на предприимчивость и смелость их команд. Последнее обстоятельство видный деятель ИРГО, автор программы русских полярных исследований, П. А. Кропоткин считал решающим: «Командиры военных кораблей, скованные ответственностью морской службы, никогда не рискнули этого [выйти в Карское море] сделать»1261. Норвежская экономическая экспансия воспринималась промысловиками Архангельской губернии тем более болезненно, что в 1860-х годах Север Европейской России переживал явный упадок. А. А. Кизеветтер отмечал в этой связи:
Вообще, после Восточной войны осязательнее почувствовались торговым миром все те естественные преграды, которые препятствовали оживлению Архангельской внешней торговли, – преграды, при существовании которых открылись другие более удобные пути для отечественной коммерции. И в самом деле, удаленность Архангельска от хлебородных местностей России, слабое заселение прилегающих к порту местностей, и, главное, дурное состояние путей сообщения, т. е. постепенное засорение и ухудшение С. Двины – этой единственно дешевой дороги, по которой сплавляются все грузы к Архангельску – не могли, конечно, не повлиять на торговый застой, когда явились при том в России железные дороги, связавшие рельсовым путем наши промышленные центры, откуда с быстротою и удобством стали передвигаться грузы ко всем портам, кроме Архангельска. Эти-то железные дороги и оттянули от Архангельского порта значительную часть предметов отпуска. Поэтому сумма торговых оборотов стала сокращаться, а более значительные капиталы направляться постепенно к Петербургскому порту1262.
Ситуация фрустрации порождала характерный для поморов и их защитников алармистско-конспирологический дискурс о Северном крае. Этот дискурс был воспринят В. Н. Латкиным и М. К. Сидоровым, развернувшими во второй половине 1860-х годов бурную деятельность по привлечению внимания общества, деловых кругов и органов власти к проблемам Севера России. Они были не первыми и не единственными деятелями, выступавшими за мобилизацию предпринимательских и государственных ресурсов с целью «оживления» Северного края. Сами себя они считали последователями архангельских купцов, ратовавших «за наших поморов, за естественные богатства нашего Севера» и хлопотавших «о развитии морских и других промыслов и мореходства на Севере»: В. А. Попова (1776–1848(?)), И. С. Вавилова (?–1856), И. А. Богуслава (Беломорского) и др.1263 Выход В. Н. Латкина и М. К. Сидорова на общественную сцену был в известной мере подготовлен яркими публикациями сибирского купца Г. В. Колмогорова1264, литератора-путешественника С. В. Максимова (1831–1901)1265 и др., создавшими почву для всхода русской нордофилии. Однако благодаря своему авторитету деловых людей, одаренных, по мнению современников, «совершенно американским духом предприимчивости»1266, и вкусу к publicity В. Н. Латкин и в особенности М. К. Сидоров смогли обеспечить себе репутацию главных отечественных «ходатаев за Север»1267. Умело используя возможности складывающейся в стране в эпоху Великих реформ публичной сферы, они вывели дискуссию о Севере России на общегосударственный уровень и сформировали определенный спектр общественного мнения «о наших делах [на Севере]». Важную роль в их продвижении как общественных деятелей сыграл один из «властителей дум» своего времени М. Н. Катков1268.
9 октября 1865 года постоянный петербургский корреспондент М. Н. Каткова, его преданный сторонник, писатель и публицист Б. М. Маркевич (1822–1884)1269 написал своему патрону:
Сегодня был у меня Сидоров, известный предприимчивый промышленник, открывший графит в Туруханском крае и проч. Нынешним летом он совершил поездку в Белое поморье, проехал всю Финляндию и оттуда в Кольский и Кемский округ. Он вывез оттуда самые любопытные и вместе с тем тревожные сведения. Недаром чувствует ваше русское сердце далеко расходящуюся интригу, стремящуюся расшатать и раздробить наше бедное отечество. Сведения свои все Сидоров изложил на бумаге, но так как он писать не мастер, то и просил меня из его материалов составить для вас статью1270.
Ознакомившись с записками М. К. Сидорова, весной следующего года М. Н. Катков опубликовал их, в литературной обработке Б. М. Маркевича, в «Русском вестнике»1271. Программная по своему характеру статья М. К. Сидорова в дальнейшем неоднократно переиздавалась. Высказанные в ней мысли об угрозе полного подчинения Севера Европейской России «иностранцам», с одной стороны, выражали низовые настроения, широко распространенные среди беломорских промышленников, а с другой – подтверждали убежденность самого влиятельного российского издателя в существовании международной антироссийской «интриги»1272. Таким образом, М. К. Сидоров сыграл роль своеобразного резонатора коллективной тревожности, порожденной вступлением страны в транснациональную кооперацию. «Ревнители Севера» оказались на некоторое время в авангарде формирующейся антилиберальной оппозиции. Их выход на общественную сцену и сближение с критиками реформ были обусловлены особенностями северного прожектерского предпринимательства. Будучи ориентированными на партнерство с государством, а точнее – на его покровительство как гарантии коммерческого успеха, В. Н. Латкин и М. К. Сидоров использовали все доступные им способы для получения правительственных субсидий и привилегий. Крах Печорско-Обской компании во второй половине 1860-х годов заставил их активизировать свои действия на этом направлении. Следует подчеркнуть, что В. Н. Латкин и М. К. Сидоров действовали не только как лоббисты, но и как идеологи. В своих выступлениях в печати и на публичных собраниях они представили собственное видение проблем Севера России и предложили программу их решения, основанную на модели частно-государственного партнерства.
В качестве площадок продвижения своих идей В. Н. Латкин и М. К. Сидоров использовали переживавшие в то время период расцвета предпринимательские и научно-общественные ассоциации, во многом являвшиеся полемическими сообществами, в терминологии Джона Покока1273. Во второй половине 1860-х – 1870-х годах М. К. Сидоров регулярно выступал с докладами в Санкт-Петербурге, Москве, Новгороде, Красноярске и других городах на заседаниях различных научных организаций, в общественных собраниях и на торжественных банкетах. Стремясь «обратить внимание на богатства Севера и содействовать развитию там промыслов», он прочел 102 доклада в ОДСРПиТ, 65 докладов в ОДСРТМ, 15 докладов в ИРГО, 8 докладов в ИВЭО и 3 доклада в Императорском техническом обществе1274. В мае 1866 – марте 1867 года по инициативе В. Н. Латкина и М. К. Сидорова вопрос о «значении для России коренного русского севера» был «с большим сочувствием» рассмотрен на шести собраниях III (политической экономии и сельскохозяйственной статистики) отделения ИВЭО1275. С живейшим вниманием, по его собственному свидетельству, за заседаниями ИВЭО «о развитии северной нашей промышленности и торговли в надежде, что оные приведут и к полезным практическим результатам» следил известный исследователь Арктики, президент Академии наук адмирал Ф. П. Литке. Обсуждение вопросов развития Севера России «таким сильным органом общественного мнения», как ИВЭО, поддержал архангельский губернатор князь С. П. Гагарин1276. Глава Беломорского края выразил надежду, что в результате «соединенных трудов и администрации, и науки, и общественной мысли» Северный край сделается «для России… одним из источников силы и богатства». Серьезный интерес к «беседам о Севере России» в ИВЭО проявил посетивший их известный деятель российского флота, полярный исследователь и будущий министр путей сообщения, «покровитель Севера» (выражение М. К. Сидорова1277) контр-адмирал К. Н. Посьет. В III отделение ИВЭО поступило множество «записок и проектов, по разным предметам, необходимым для улучшения [Северного] края». Архангельский статистический комитет направил в ИВЭО сведения о Российском Севере. Морское министерство предоставило материалы о российском торговом флоте. Доклады В. Н. Латкина, М. К. Сидорова и их сторонников на заседаниях ИВЭО вызвали волну интереса к проблемам Севера России. Как сказал в своем выступлении редактор печатного органа ОДСРПиТ В. Л. Долинский, «живое слово М. К. Сидорова, как гром поразило господствовавшую к Северному краю апатию в сферах общественных и административных; все и вся заговорило о Северном крае»1278. Это, конечно, было сильное преувеличение, но тем не менее дискуссия вокруг выдвинутой «ревнителями Севера» программы «мер к улучшению экономических условий Северного края» действительно состоялась, положив начало общественному обсуждению целого комплекса проблем развития северных окраин страны, обозначенного современниками как «северный вопрос».
Вопреки расхожим представлениям о севере как стране льдов и снегов1279, В. Н. Латкин и М. К. Сидоров говорили о нем как о земле изобилия, таящей «огромные богатства всех трех царств природы»1280:
Моря наполнены всякого рода морскими зверями и рыбами, в реках и озерах есть жемчуг. Массы мелкого леса могут доставлять в изобилии смолу, пек, деготь, поташ и другие древесные продукты. Морские берега наполнены морскою турой, из которой можно добывать лучшую соду и йод. Есть там серные и другие, минеральные и нефтяные, источники, есть и металлы: золото, серебро, медь, железо, свинец, олово и минералы: графит, каменный уголь, точильный камень, всякого рода, горная, ключевая и морская, соль, слюда, гранаты и все спутники благородных минералов1281.
Но почему же все эти богатства, как утверждали В. Н. Латкин и М. К. Сидоров, лежали втуне? Доступ к ним, по мнению «ревнителей Севера», был закрыт губернскими властями, которые под разными предлогами брали под свою защиту «естественные богатства казны»1282, что зачастую приводило к тому, что последние, по словам В. Н. Латкина, «никто не хранил, никто не оберегал, а главное – не пускал в дело»1283. В первую очередь в этой связи речь шла о лесе, но не только о нем:
…каждый знает, что в этом обширном крае не один лес, там есть и минеральные богатства, там есть рыболовная промышленность, там есть в обширных размерах оленеводство, а северный океан и Карское море богаты морскими животными… Мы имеем громадные морские прибрежья и не пользуемся ими. В нашем Охотском море тысячи китоловов американских извлекают добычу; мы едва начинали этот промысел в наших северных морях, а там непочатые места для этого дела, особенно богато Карское море моржами, другие места северного прибрежья белухами и проч.1284
В. Н. Латкин вместе с И. А. Богуславом (Беломорским) пытался привлечь внимание ИВЭО к природным северным богатствам и перспективам их разработки еще в 1848 году. Однако тогда II (сельскохозяйственных технических производств и земледельческой механики) отделение ИВЭО положило «необходимым предварительно собрать более и из разных источников сведений о промышленном состоянии северного края… ибо Отделение имеет только ввиду доводы Богуслава, не подтвержденные никакими официальными данными»1285. В 1850–1860-х годах такие данные появились, однако они мало совпадали с оценками «ревнителей Севера». Обследовавшая в 1868 году Беломорский Север комиссия Министерства государственных имуществ под руководством инспектора сельского хозяйства и рыболовства Н. Я. Данилевского1286, который в 1871 году стал известен как автор сочинения «Россия и Европа», утверждала, например, что объем рыбы в Белом море и прибрежных частях Полярного океана гораздо меньше, чем в Каспийском море. По той же причине, писал Н. Я. Данилевский, не может быть и речи о сравнении Печоры с Волгой. Комиссия Министерства государственных имуществ подтверждала, что количество различного вида тюленей на Крайнем Севере Европейской России можно считать почти неистощимым, но промышленную добычу водившихся там же белух и китов она полагала малоперспективной, поскольку «эти киты принадлежат к роду полосатиков, имеющих меньшее количество жира, чем другие виды китов». Наконец, и полезной древесины в архангельских лесах при всей огромности занимаемых ими площадей, по данным комиссии Министерства государственных имуществ, было не так уж много: «Лес [с ценной древесиной] тянется только по возвышенным берегам рек, тогда как все низменные пространства заняты болотами с низкорослым и чахлым лесом»1287.
В. Н. Латкин и М. К. Сидоров не соглашались с такими оценками и старались во что бы то ни стало «доказать [образованной публике], что на нашем Севере находятся громадные богатства, которыми мы не пользуемся»1288. Последнее замечание являлось ключевым. В меркантилистской логике «ревнителей Севера» природные богатства представляли собой важнейший ресурс экономического обогащения. Их лозунгом было «добывать и продавать». В. Н. Латкин и М. К. Сидоров позиционировали себя «людьми практики», настоящими специалистами по Северу, в отличие от «кабинетных ученых»1289. Поскольку наука являлась важной частью публичной сферы, «ревнители Севера» были заинтересованы в поддержке своих прожектов со стороны научного сообщества. С этой целью М. К. Сидоров отправлял в дар российским и зарубежным университетам, научным ассоциациям и отдельным ученым различные коллекции «предметов Севера», привлекал за свой счет российских и зарубежных ученых к участию в арктических экспедициях, оказывал помощь путешествующим по Северу России исследователям. М. К. Сидоров тесно общался со многими учеными, чьи интересы были связаны с Арктикой. Среди его респондентов были председатель ГОЛ сэр Родерик Мэрчисон, издатель Petermanns Geographische Mitteilungen А. Г. Петерман, профессор А. Э. Норденшельд, член Петербургской академии наук, химик, издатель первого отечественного химического журнала Н. Н. Соколов и др. Однако «ревнители Севера» далеко не всегда находили сочувствие со стороны научного сообщества. В особенности, как будет показано ниже, со стороны ученых-экономистов. В кругу своих единомышленников М. К. Сидоров нередко сетовал на то, что «наука и вообще образование у нас слишком редко служат не во вред, а в помощь русской жизни»1290.
Весомым доводом в пользу экономической рентабельности и инвестиционной привлекательности Севера России должны были служить перечни его природных ресурсов. Наиболее наглядными в этом отношении были списки экспонатов «естественных произведений Севера», представленных В. Н. Латкиным и М. К. Сидоровым с 1860 по 1882 год на семи всероссийских сельскохозяйственных, мануфактурных и художественно-промышленных и пяти всемирных выставках1291. Экспонаты подбирались и группировались таким образом, «чтобы можно было составить понятие о богатстве страны»1292. Почти борхесовские по разнообразию представленных вещей – от запонок из костей морских животных до образцов древесных и горных пород – каталог предметов с Севера России, экспонировавшихся на всемирных выставках, представлял собой коллаж, который должен был вызвать интерес промышленников, геологов, ботаников, зоологов, этнографов и просто любителей экзотики1293. Отдельные образцы северной продукции М. К. Сидоров отправлял как дар «в разные музеи и ученые общества, русские и иностранные»1294. Опираясь на старинные предания и народную этимологию, М. К. Сидоров утверждал, что в Заполярье имеются крупные месторождения золота и серебра1295. На Всемирной выставке в Париже в 1867 году он представил образцы «серебра в руде с Медвежьего острова на Кандалакшской губе Белого моря»1296, а на Всероссийской мануфактурной выставке 1870 года – «горные породы из Лапландии с р. Ивалоиоки, где отыскано золото»1297. М. К. Сидоров сам пытался отыскать золотые и серебряные месторождения на Новой Земле, рассказы о которых составляли значительную часть промыслового фольклора. По мнению Ф. П. Литке, это были всего лишь «сказки словоохотливых мореходов», которые во все времена «повторяют только без разбора слышанное ими»: «Людям непросвещенным свойственно принимать за золото все то, что блестит; им сродна страсть к таинственности и к преувеличению; им приятно возбуждать удивление рассказами о богатстве стран, ими посещаемых. Во всех веках и во всех странах одинаковые заблуждения производили одинаковые предания; американская басня о богатстве Дорадо повторилась и на нашей Новой Земле»1298. Но М. К. Сидоров никогда не был скептиком, он предпочитал видеть то, что ему хотелось видеть.
Рассматривая составленные В. Н. Латкиным и М. К. Сидоровым многостраничные перечни северных богатств, нельзя не заметить, что в них совсем не упоминается пушнина, промысел которой был главным мотивом арктической колонизации со времен новгородской экспансии в «полунощные страны» (Мезень, Печора, Северный Урал)1299. С упадком пушного рынка в XVII веке, вызванным конкуренцией североамериканской пушнины и широким распространением шерстяных и шелковых тканей1300, главной целью российского правительства и частного капитала на Севере стала добыча драгоценных металлов1301. Сделав на этом поприще свои состояния, В. Н. Латкин и М. К. Сидоров собственным примером пытались показать, что наиболее перспективным направлением вложения полученных средств является промышленное освоение Севера, ориентированное на удовлетворение потребностей глобальной индустриализации. Совершенно неслучайно их меркантилистский взгляд на «богатства Севера» различал прежде всего строительные материалы (лес), минералы и горные породы (графит), железные руды, горюче-смазочные материалы (смола, деготь, моржовый и китовый жир). Выставочная деятельность «ревнителей Севера» не принесла ожидаемых результатов. 30 июня 1872 года в ответ на просьбу председателя Высочайше утвержденной комиссии по участию России в Венской всемирной выставке 1873 года А. И. Бутовского прислать образцы в коллекцию отдела лесной промышленности М. К. Сидоров писал:
В течении многих лет, постоянно преследуя одну мысль обратить внимание и Правительства, и капиталистов на богатства нашего Севера и на развитие там своего торгового флота и тем принести громадные выгоды своему отечеству, я наконец истощил свои средства, особенно потому, что в предприятиях своих я не нашел содействия ни со стороны администрации, ни со стороны частных лиц… Я старался опровергнуть мнение, распространяемое и нашими учеными, и местными администраторами, и местными газетами и доказать, что на нашем Севере находятся громадные богатства, которыми мы не пользуемся… Собирание северных произведений, кроме моих личных многолетних трудов стоило мне громадных издержек. Представления же их на разные выставки не только не доставило мне никакой материальной пользы, но еще и принесло значительный убыток в моих промышленных делах1302.
Другим способом «доказать богатства Севера» было прямое обращение к представителям правящей династии. В апреле 1864 года М. К. Сидоров подарил «глыбу графита в 16 пудов весом» цесаревичу Николаю Александровичу (1843–1865). Поводом к этому необычному дарению послужило известие о том, что французский минералог и горнозаводчик Ж.-П. Алибер подарил императору Наполеону III пудовую глыбу графита со своего прииска в Иркутской губернии. Император французов поставил ее в своем кабинете как «первый по величине в мире самородок». Юный наследник российского престола был удивлен «такой находкой в нашей Сибири», а когда ему сообщили, что у проживающего в Санкт-Петербурге золотопромышленника М. К. Сидорова имеется самородок туруханского графита в 35 пудов весом, «который только в пути при поднятии на Уральский хребет расколот на две части», цесаревич пригласил М. К. Сидорова во дворец. Встреча состоялась 21 апреля 1864 года. По словам М. К. Сидорова,
Его Императорское Высочество Наследник Цесаревич Николай Александрович… выслушал меня о северном крае с замечательною любознательностию, не упустил из внимания ни один предмет и промышленности, особенно касательно развития у нас торгового флота, начиная с р. Печоры… а по окончании разговоров пожелал мне наилучшего пути, тогда я намеревался осматривать ущелье через Уральский хребет для соединения Печоры с Обью шоссейной дорогой и имел от Его Высочества просьбу по возвращению явиться к нему и сообщить о результатах моей поездки… Прощаясь со мною, Его высочество изволил сказать следующие незабвенные для меня слова: «Приходите ко мне, я за особенное удовольствие почту быть Вам и краю полезным»1303.
Преподнесенную в дар М. К. Сидоровым графитную глыбу цесаревич поставил в своем кабинете. Наследник российского престола проявлял искренний интерес к северным окраинам империи и мог бы стать покровителем «ревнителей Севера», на что М. К. Сидоров явно рассчитывал, но в апреле 1865 года во время заграничного путешествия он скоропостижно скончался в возрасте 21 года. В 1868 году М. К. Сидоров как специалист по Северу России встречался с цесаревичем Александром Александровичем (будущим императором Александром III). Поводом для этой встречи послужил разразившийся в Архангельской губернии голод, для борьбы с которым была создана комиссия под почетным председательством цесаревича. Александр Александрович быстро вошел в дела комиссии и стал ее настоящим председателем1304. Желая разобраться в положении Севера Европейской России, он встречался со многими экспертами, в том числе и с Михаилом Константиновичем, который представил наследнику «свои соображения о некоторых мерах к возможному облегчению бедствий северных жителей от голода и к предупреждению их на будущее время и просил соизволения повергнуть на усмотрение Его Высочества более обстоятельное изложение как положения Севера, его богатств и причин упадка промышленности, так и самые способы к развитию благосостояния края»1305. Однако и в лице цесаревича Александра Александровича М. К. Сидоров не нашел покровителя для своих прожектов.
Наконец, чтобы «доказать богатства Севера»1306 со всей возможной наглядностью и убедительностью, М. К. Сидоров устраивал в своем петербургском доме (по адресу Гагаринская набережная, 10) встречи государственных деятелей, администраторов, промышленников, кораблестроителей, путешественников и ученых, получившие название «Северные вечера для ознакомления деятелей по Северу между собой». Таким образом, М. К. Сидоров пытался создать нечто вроде экспертного клуба. Он старался собрать на «Северных вечерах» «сколько возможно больше деятелей по обширному северу нашего отечества и особенно лиц, посещавших разные его местности», имея в виду познакомить их между собою и «сосредоточить их разрозненную деятельность к одной цели». В частности, М. К. Сидоров надеялся, «что при общих усилиях можно будет развить на севере разные промыслы»1307. В окружении экзотических экспонатов северной коллекции М. К. Сидорова и не менее экзотичных северных яств и напитков участники вечеров обсуждали проблемы и перспективы Севера России. В основном эти обсуждения сводились к чествованию отечественных полярных исследователей и сетованиям на происки конкурентов-«иностранцев»1308. Перспективы развития северных промыслов доказывались, помимо прочего, особым северным меню. Своих гостей М. К. Сидоров потчевал «только рыбами Ледовитого океана, животными с Новой Земли и северными ягодами, растущими на тундрах»1309. Так, например, в закуски «Северного вечера» 9 января 1874 года входили:
1. Оленьи языки с Новой Земли
2. Акула
3. Семга из Варзуги (кольской)
4. Сельди соловецкие соленые, онежские – копченые
5. Икра обских осетров
6. Грибы и грузди печорские
7. Масло оленье
8. Медвежья колбаса1310
Скептиков, сомневающихся в пригодности северных богатств для обыденной жизни, М. К. Сидоров, всегда отличавшийся веселым нравом1311, пытался переубедить посредством розыгрышей. Так, в 1869 году, «желая доказать, как сильно действует предубеждение, он пригласил на обед человек 20 знакомых и велел подать сначала кулебяку с акулой, говоря, что она приготовлена с белорыбицей, – все кушали с аппетитом; а потом подали превосходные щи, приготовленные из свежего большого осетра. Тогда он [М. К. Сидоров] предложил попробовать щей из акулы. Но все его гости, попробовав по ложке, отказались кушать. Они нашли, что мясо акулы (то есть осетра) крайне невкусно и неприятно. Так сильно предубеждение! После обеда не верили, что кулебяка была с акулой; тогда он приказал принести акулу и кусок пирога»1312. Далеко не все гости М. К. Сидорова были в восторге от таких шуток, что давало столичным журналистам отличный материал. Петербургская пресса нередко писала о «Северных вечерах» в ироническом тоне как о причудах подгулявшего купчишки1313, неизменно получая в ответ от М. К. Сидорова и Ф. Д. Студитского пространные «замечания» и «опровержения»1314.
Полярные льды или айсберги. Источник: Зуев Н. Полярные льды и полярные воды // Живописное обозрение стран света. 1872. 15 декабря. № 1. С. 5
Пропагандируя богатства Севера России, В. Н. Латкин и М. К. Сидоров хотели таким образом не только заинтересовать имперский центр в промышленном освоении «подполюсной страны», но и дискредитировать своих конкурентов в лице губернских властей и местного купечества. Рассмотрим в качестве примера риторическую игру, которая велась вокруг главного ресурса северных территорий – строительного леса. К началу 1860-х годов из 110 000 000 десятин казенных лесов 91 000 000 десятин занимали леса Северного края1315. Со времен Печорских экспедиций 1840 и 1843 годов В. Н. Латкин постоянно жаловался, что попустительством местных властей и купцов бескрайние вековые сосновые и еловые северные леса «произрастают… не доставляя ни малейших выгод краю»1316. Это мнение разделяли некоторые чиновники Лесного департамента Министерства государственных имуществ, докладывавшие министру, что «во всей Европе нет ни одного государства, в котором бы казенные леса доставляли столь ничтожный доход как в России»1317. Но в целом Лесной департамент, охваченный страхом перед «умиранием лесов» (Waldsterben), выступал против «буржуазного» подхода к лесным ресурсам1318. Когда же доступ к разработкам печорских лесов, помимо Печорско-Обской компании, получили иностранные коммерсанты, часть архангельского чиновничества и общественности потребовала ограничения «иностранного истребительного-лесопорубочного промысла»1319. В. Н. Латкин и М. К. Сидоров использовали этот «патриотический аргумент», чтобы замаскировать рентоискательский характер своих инициатив, однако зачастую он оборачивался против них самих. Так, 12 марта 1867 года собрание III отделения ИВЭО потребовало запретить экспорт русского леса, чтобы подорвать мощь английского и французского военных флотов1320. В. Н. Латкину и М. К. Сидорову, сбывавшим печорский лес в Англию и Францию, пришлось заверить общественность, что «из нашего леса в Англии не строятся корабли, он идет на домашние поделки»1321. Это был откровенный обман. На встрече с цесаревичем Николаем Александровичем 6 апреля 1864 года М. К. Сидоров рассказывал ему, расхваливая качество печорских деревьев, «что в Англии построили из доставленного мною печорского лиственничного лесу первый броненосный корабль „Каледония“»1322. В свою очередь, Архангельский губернский статистический комитет указывал в 1867 году Печорско-Обской компании, что она сама, содействуя «истреблению драгоценного для государства продукта, не занялась до сих пор собственным кораблестроением, не занялась обработкою и вывозом за границу предметов тамошних промыслов, чем обогатила бы край»1323. В. Н. Латкин и М. К. Сидоров были готовы, по их заверениям, вложиться в строительство русского торгового флота и развитие северной промышленности, но только при значительной государственной поддержке1324.
Масштабная пиар-кампания «ревнителей Севера» не прошла бесследно. Она, несомненно, поспособствовала популяризации информации о северных окраинах страны, высветила проблемы их экономического развития и тяжелого положения местных жителей, но своей главной цели – получить правительственную поддержку для своих прожектов – В. Н. Латкин и М. К. Сидоров не добились. По свидетельству П. А. Кропоткина, бывшего в 1868–1871 годах секретарем Отделения физической географии ИРГО, петербургское чиновничье общество, которое М. К. Сидоров так желал заинтересовать темой Севера, находило последнюю слишком «провинциальной»: «В руководящих высших сферах только смеялись над этими стремлениями бедного Сидорова»1325. Те же немногие государственные деятели, которые признавали наличие на севере страны крупных природных ресурсов, считали, что значение последних полностью обесценивается из-за их труднодоступности1326. Заметный рост норвежского, шведского, немецкого и английского предпринимательства от Белого моря до устья Енисея, при явном пренебрежении северными делами со стороны имперского центра, позволил В. Н. Латкину и М. К. Сидорову политизировать вопрос о Севере России в русле «патриотической» риторики на платформе консервативной оппозиции либеральным реформам. Последнюю, как и «защитников Севера России», возмущали «открытие» перед иностранцами российских границ, «уступки» иностранным государствам концессий и поощряемое правительством активное включение иностранных предпринимателей в хозяйственную жизнь страны1327. «Северный вопрос» таким образом конструировался как одно из слабых мест либерального правительства, по которому его критики наносили удар за ударом.