Прибытие в Санкт-Петербург провинциала-идеалиста, мечтающего о преобразованиях, которые могут осчастливить всех россиян, при условии, что влиятельные столичные особы поддержат прожект мечтателя, – типичное начало русских романов второй четверти XIX века. Так, в 1837 году в Санкт-Петербург приехал и 26-летний В. Н. Латкин. Своим современникам он запомнился как «молодой человек в коричневом фраке с протертыми локтями, со свертком бумаг под мышкой»495. Этот сверток был неотъемлемой частью образа В. Н. Латкина496. 14 февраля 1841 года В. Н. Латкин представил свои «бумаги», названные им «Доказательства о выгодности от учреждения Печорской компании», министру государственных имуществ графу П. Д. Киселеву497. По замыслу В. Н. Латкина в устье Печоры предполагалось создать новый центр российского лесного экспорта, опирающийся на ресурсы Печорского и Обского бассейна (поэтому проектируемую компанию он называл также Печорско-Обской498). Этот план не был кабинетной выдумкой. Несмотря на свою молодость, В. Н. Латкин, в отличие от Александра Адуева и его многочисленных прототипов, уже имел серьезный житейский и предпринимательский опыт, на основе которого он и сформулировал свои «Доказательства».

В. Н. Латкин

Василий Николаевич родился 31 декабря 1809 года в Усть-Сысольске в семье «дьяческого сына» Николая Максимовича Латкина (о матери В. Н. Латкина известно лишь, что ее девичья фамилия была Новоселова499). Латкины были зырянами, а их предки, согласно семейному преданию, – потомками новгородцев, бежавших после разгрома Новгорода Иваном Грозным на север, в вычегодские и сысольские края500. В 1812 году по указу Вологодской казенной палаты Николай Максимович Латкин, объявивший капитал в 20005 рублей, был записан в купцы 2-й гильдии (в эту категорию можно было войти с заявленным капиталом от 20 000 до 50 000 рублей). В 1810–1820-х годах, как и другие усть-сысольские купцы, он вместе с сыновьями Михаилом и Василием (который стал сопровождать отца во всех его торговых поездках с 12 лет501) скупал у крестьян, промышленников и индигенов («самоедов») Печорского края пушнину, дичь, кожи и шкуры, а также изделия из чугуна, железа, продукцию брусняноточильных и других промыслов для продажи на Макарьевской и Ирбитской ярмарках и на столичных рынках. Обратно на север Латкины завозили продовольственные, прежде всего хлебные и другие продукты и промышленные товары502. Иначе говоря, В. Н. Латкин с самого детства приобщился к тому кругу торговых людей, про которых И. И. Лепехин писал, что они крестьян и промысловиков «задачивают на хлеб и на звериные промыслы и после обирают все их житье бытье богатство»503. До тех пор, пока правительство не запретило ввоз в тундру алкоголя, зыряне спаивали представителей индигенного населения («самоедов»), чтобы скупать у них за бесценок дорогую пушнину. «Тундра у них давно на совести грехом лежит, – говорили С. В. Максимову пустозерцы про зырянских купцов. – Смотри, не поддавайся же этим зырянам: плут – народ!»504 С. В. Максимов подробно описал неэквивалентную обменную торговлю в Печорском крае:

Чердынцы привозят хлеб в виде муки ржаной, крупчатки, круп, гороху, солоду, и товары: простые белые холсты, крашенину, синие пестряди, довольно значительную часть чаю (печорцы до него страстные охотники, как самоеды до вина), русский сахар, ситцы, сукна, бумажные и шелковые платки, косы, ножи, железные гвозди и часть свинца. Являясь около 15 июня в селе Ижме, они к середине лета выплывают в устье Печоры и заходят от него морем верст за 15–20 в губу, где пустозеры ловят семгу. Рыба эта, как и звериное сало, покупается, таким образом, на месте на наличные деньги, но чердынцы предпочитают свои товары отдавать в долг, за которым и являются в другой раз уже зимою. Каюки чердынские – маленькие походные лавки – пристают там, где заранее каждому определено место: одному в Тельвиске, другому в Куе, третьему – в Никитцах. Товары отпускают на веру, да и покупатели берут не справляясь о цене, которая скажется после летних промыслов. Да с нуждою и закабаленным должником разговор короток: «не по карману тебе цены, заплати старый долг, а рыбы твоей нам не надо, – у других-прочих нагрузимся». Идет за семгу и хлеб, и соль, и столь же важный товар, каково прядево или пенька на канаты и сети. С чердынцами стали ездить за легкой добычей и усть-сысольцы, которые немногим получше: торгуют очень искусно и не вредят только друг другу, не сбивая цен505.

Вот какую торговлю В. Н. Латкин рассчитывал монополизировать при помощи задуманной им Печорской компании. Об этом важно помнить, читая пространные рассуждения В. Н. Латкина о необходимости спасения голодающего населения северных волостей Архангельской губернии посредством его вовлечения в производственную и торговую деятельность Печорской компании. Если бы этот прожект был осуществлен в полном объеме, то для местных жителей, скорее всего, он обернулся бы тотальным долговым закабалением.

Впрочем, главной статьей доходов Печорской компании должны были стать экспортные операции. В этом отношении В. Н. Латкин, несомненно, был сыном своей среды и эпохи. Как отмечал Дж. Мокир, «внешняя торговля издавна служила точкой опоры для меркантилистского поиска ренты»506. Причастность к этой сфере деятельности позволила еще совсем юному В. Н. Латкину увидеть и оценить перспективы дальней торговли. Вместе со своим отцом и братом Михаилом он участвовал в доставке зимними путями товаров (хлеба, сала, льняного семени и др.) из Поволжья, Пермской и Вятской губерний на Койгородскую на р. Сысоле, Усть-Войскую на р. Северной Кельтме и Ношульскую на р. Лузе пристани, откуда они затем уже в летний период перевозились по воде к Архангельскому порту, в основном для отправки за границу. Только в 1820 году через Усть-Сысольск по Сысоле и Вычегде в Архангельский порт было доставлено около 221 000 пудов одних лишь хлебных грузов, из них 39 600 составляли перевозки купцов Латкиных507. Николай Максимович Латкин преуспел и на общественном поприще, он несколько раз подряд избирался городским головой Усть-Сысольска, а позже – старостой Усть-Сысольского Троицкого собора. В 1825 году Н. М. Латкин передал все дела сыновьям, которые успешно вели их в течение пяти лет, пока открытие прямого водного пути из Волжского бассейна к Санкт-Петербургу не вызвало резкое сокращение транзитной торговли через Усть-Сысольск508. Осенью 1825 года В. Н. Латкин предпринял свое первое путешествие на Печору. Он провел там семь недель, в течение которых «ходил с охотниками в леса стрелять рябчиков и ловил в Печоре рыбу»509. В начале 1830-х годов Михаил и Василий Латкины перенесли свою деятельность в Пермскую губернию. Там В. Н. Латкин стал управляющим Быкбардинским винокуренным заводом. Он лично сплавлял вино по Каме и Волге в Санкт-Петербург и другие города, закупал хлеб для винокуренного завода на Урале и в Сибири и параллельно занимался составлением печорского прожекта. Будучи управляющим в Быкбарде (ныне Бикбарда), В. Н. Латкин «устроил разработку в Печорском крае Брусяной горы в семи верстах от реки Печоры на реке Соплесе»510.

Зарянко С. К. Портрет семьи Латкиных, 1848–1849. Государственный Русский музей

В 1831 году В. Н. Латкин женился на старшей дочери именитого архангельского купца Н. С. Баженина Еликониде Никифоровне. Это был долгий и счастливый брак, положивший начало петербургской ветви рода Латкиных. В столицу семья Латкиных перебралась в 1837 году. Проживавшая там родственница Еликониды Никифоровны Екатерина Петровна Лыжина в 1852 году вышла замуж за принявшего российское подданство преуспевающего немецкого предпринимателя Генриха Шлимана. Так будущий археолог-самоучка и открыватель Трои на долгие годы стал другом семьи Латкиных511. Опубликованная И. А. Богдановым переписка Г. Шлимана с В. Н. Латкиным и М. К. Сидоровым является ценным источником для нашего исследования.

В конце 1830-х годов, обустраивая свою разраставшуюся семью в Санкт-Петербурге (в 1832 году у Латкиных родился сын Николай), Василий Николаевич часто выезжал по делам в Пермскую губернию или «отправлялся не в столь впечатляющие, но не менее утомительные экспедиции по министерским коридорам»512. Поддержка печорского прожекта хозяевами высоких кабинетов была критически важна для него. Позже В. Н. Латкин написал об этом времени: «Поверивши некоторым лицам эти предположения [об учреждении Печорской компании] и ободренный ими, я утвердился в своих убеждениях»513. В мае 1840 года он оставил службу управляющего Быкбардинским винокуренным заводом и предпринял вторую поездку в Печорский край. Вдохновляясь молвой о «возможности соединения Оби с Печорой», В. Н. Латкин рассчитывал, отправившись из Перми через Вычегду, «доплыть до устьев Печоры, потом достигнуть вершин Усы и пробраться до Соби, притока в Обь»514, однако успел доехать только до родного Усть-Сысольска, где обстоятельства – дела с братом Михаилом и болезнь отца (он умер в 1841 году) – заставили В. Н. Латкина прервать путешествие. «Но я собрал много сведений, – записал он в своем дневнике 22 июля, – они подтвердили мои предположения, и я с твердою волею принимаюсь за предприятие, хотя и трудное, зато обещающее много полезного жителям этого дальнего края»515. Под предприятием подразумевались хлопоты о получении правительственного разрешения на открытие Печорской компании, без которого невозможно было приступить к делу. Но прожектеры редко держатся лишь за какую-то одну идею. Богатое творческое воображение побуждает их браться за несколько предприятий сразу. Не был исключением и В. Н. Латкин. По воспоминаниям познакомившегося с ним в Санкт-Петербурге в начале 1840-х годов члена ИВЭО Сергея Сергеевича Лашкарева,

устраивая Печорскую компанию, В. Н. Латкин, в то же время, занимался разработкой весьма важных вопросов, торговых и промышленных… Так, в декабре 1841 года он представил графу Бенкендорфу, как председателю комиссии, записку о пользе построения железной дороги между Санкт-Петербургом и Москвой и о средствах к составлению нужных для сей цели капиталов… Латкин тогда же подавал и много других важных проектов об устройстве и улучшении канализации наших водных систем, шоссейных дорог, банков, училищ, в особенности торгового мореплавания, о снабжении Москвы хлебом во время бывшего там голода, о хлебных магазинах, о постройке кораблей516.

Важно подчеркнуть, что В. Н. Латкин не ограничивался подачей «бумаг» министрам и поисками сторонников в петербургских коридорах власти и светских салонах. Уже в начале 1840-х годов он оценил силу печатного слова и занялся литературной деятельностью. Для «простого зырянского крестьянина», как охарактеризовал молодого В. Н. Латкина двадцать лет спустя журналист «Народного голоса»517, это была непростая задача. По сведениям С. С. Лашкарева, «обучение В. Н. Латкина продолжалось только до 12 лет и ограничивалось чтением псалтыри и часовника, которому учил его хожалый учитель Ермолай»518. Сам В. Н. Латкин писал, что в детские годы он «учился у бедного дьякона, познания которого были весьма ограниченные»519. В Петербурге В. Н. Латкин занимался с частным преподавателем русской словесности, много читал и писал, точнее, по крайней мере поначалу, диктовал писарю. В Санкт-Петербургском филиале архива РАН отложился сборник рукописных статей В. Н. Латкина, датированных 1841–1842 годами. Как видно, Василий Николаевич пробовал себя в разных жанрах: он философствовал о счастье, фиксировал «сцены из жизни», но главным его трудом в этот период были написанные в русле популярных тогда «промышленной» журналистики и «торгового» направления в литературе «Письма к другу». Их центральной темой были обстоятельные размышления об истории, современном состоянии и перспективах российского северного предпринимательства. По своему характеру это было программное, претендующее на широкие обобщения сочинение. Так, вопросы регионального развития Василий Николаевич включал в широкий геополитический и политэкономический контексты, он свободно обращался к современным ему экономическим теориям, смело вступал в полемику сторонников и противников свободной торговли – всегда на стороне последних. Риторика В. Н. Латкина была насыщена примерами из российской истории, прежде всего из времен Петра I, деятельность которого расценивалась им как исключительно прогрессивная и патриотическая. Последнее, шестое письмо, датированное июнем 1842 года и оставшееся не дописанным до конца, было посвящено Печорскому краю и прожекту Печорской компании. Явно предназначавшиеся к публикации, эти письма, насколько нам известно, так и не увидели свет. Представленные в них идеи В. Н. Латкина проанализированы в главе 5, сейчас же отметим лишь один поразительный факт: сформулировав в начале 1840-х годов свою позицию по проблемам северного предпринимательства, В. Н. Латкин стойко придерживался ее до самой смерти, настигшей его в 1867 году. Несмотря на то что за это время в стране произошли эпохальные изменения, в 1860-х годах на заседаниях в ИВЭО, в своих статьях и интервью в целом он говорил ровно то же самое, что писал более двадцати лет назад. Другими словами, печорское дело без преувеличения было делом всей жизни В. Н. Латкина. При этом вряд ли можно говорить об эволюции его взглядов на северное предпринимательство, с годами они не развивались, но лишь укреплялись, приобретая силу уже не столько прагматических, сколько идеологических убеждений. Вместе с тем заметное изменение претерпело риторическое обрамление печорского предприятия. Если в 1840–1850-х годах В. Н. Латкин объяснял значимость своего прожекта заботой о находящихся в бедственном положении жителях Печорского края, то в следующее десятилетие для обеспечения аргументативной неуязвимости своих деловых предложений он апеллировал в первую очередь к национальным интересам520.

По цитируемым В. Н. Латкиным в «Письмах к другу» изданиям можно судить о круге его чтения, положенного им в основу своего самообразования. В первую очередь это были такие специализированные газеты и журналы, как выпускавшаяся Департаментом внешней торговли Министерства финансов «Коммерческая газета» и официальный орган Департамента мануфактур и внутренней торговли того же министерства «Журнал мануфактур и торговли». Чрезвычайно ценным источником для В. Н. Латкина были книги из «Библиотеки хозяйственных и коммерческих знаний», издававшиеся в Санкт-Петербурге в 1839–1844 годах известным экономистом-статистиком, товарищем министра финансов и редактором «Коммерческой газеты» Г. П. Небольсиным. Помимо того, В. Н. Латкин нередко ссылался на публикации из либерального «Духа Журналов, или Собрания всего, что есть лучшего и любопытнейшего во всех других журналах, по части истории политики, государственного хозяйства, литературы, разных искусств, сельского домоводства и проч.», главным образом по части «истории политики» и «государственного хозяйства». С огромным интересом В. Н. Латкин читал разнообразную литературу по российской и зарубежной истории. «Все те обширные сведения и знания, которые он имел в истории отечественной и общей, в промышленности и торговле, были плодом его личной любознательности и его природных счастливых способностей, – писал о В. Н. Латкине С. С. Лашкарев. – Обширные сведения В. Н. Латкина, этого простого человека, самоучки, удивлявшие даже многих высокого образования лиц, снискали ему уважение, любовь и сочувствие к его предложениям и деятельности»521. Как всякому самоучке, В. Н. Латкину часто недоставало навыков критического мышления. В теоретическом плане он опирался на публицистику и базовые сочинения сторонников активного протекционизма. В частности, В. Н. Латкин был хорошо знаком с работой Я. Бильфельда «Наставления политические», переведенной на русский язык в качестве учебника для студентов Московского университета в 1760-х годах522. Протекционистская теория была той рамкой, в которую В. Н. Латкин заключал все свои «обширные сведения и знания». Он считал экономику производной государственной политики, а всякие затруднения на путях развития отечественной промышленности – результатом происков иностранных держав или тайной деятельности их агентов внутри страны (см. главу 5, параграф 3).

Такая прямолинейность мышления вместе с природным энтузиазмом превращали В. Н. Латкина в страстного пророка. С. С. Лашкарев вспоминал: «Речь Латкина, полная энергии, убедительности, воодушевленная любовью и состраданием к вечно голодающему печорскому населению, под влиянием искренних убеждений, располагала к нему всех, кто только сближался с ним, и доставляла ему много друзей, сочувствовавших его планам»523. Действительно, В. Н. Латкину удалось заручиться поддержкой коммерсантов, сановников и даже некоторых чинов императорского двора. 10 апреля 1841 года министр государственных имуществ граф П. Д. Киселев получил заверения «о полной готовности содействовать капиталами и трудами в развитии печорского дела по проекту Латкина» от представителя известного архангельского торгового дома «Вильгельма Брандта сыновья» В. В. Брандта (1802–1883), петербургского домовладельца и винного откупщика, коммерции советника М. И. Якунчикова (1816–1869) и действительного статского советника, камергера, бывшего (в 1835–1838 годах) петербургского вице-губернатора А. Е. Жадовского (1803–1871)524. 22 июня 1841 года перед графом П. Д. Киселевым о прожекте В. Н. Латкина ходатайствовали прославившийся наведением образцового порядка на императорских стеклянных и фарфоровых заводах «князь-миллионщик», вице-президент Кабинета Его Императорского Величества и гофмейстер двора, князь Н. С. Гагарин (1786–1842) и вице-президент гоф-интендантской конторы Министерства императорского двора и гофмейстер двора, князь С. С. Гагарин (1795–1852)525. Всегда нуждавшаяся в средствах, аристократия с большой охотой обменивала свое влияние на паи высокодоходных коммерческих предприятий. По-видимому, братья Н. С. и С. С. Гагарины – оба проявившие себя на хозяйственном поприще и явно сведущие в коммерческих делах – считали планируемую В. Н. Латкиным Печорскую компанию перспективным делом. 14 января 1842 года о своем желании принять участие в финансировании и реализации печорского предприятия В. Н. Латкина министра государственных имуществ официально уведомили купец 1-й гильдии И. А. Иконников и отставной поручик Д. Е. Бенардаки (1801–1870). Оба были преуспевающими дельцами и близкими друзьями В. Н. Латкина. Д. Е. Бенардаки вскоре предстояло сыграть особую роль в жизни Василия Николаевича. Отказавшись от военной карьеры ради предпринимательства, Д. Е. Бенардаки стал в начале 1840-х годов первым российским миллионером. Свое состояние он сделал на хлебной торговле и винном откупе. Огромные доходы от монопольной торговли водкой в масштабах целых губерний позволяли Д. Е. Бенардаки рисковать значительными капиталами в множестве предприятий. Со временем он прославился как крупный заводчик, золотопромышленник и землевладелец. Во всех отраслях он проводил реформы, вызывавшие рост производства, улучшение благосостояния рабочих и, конечно же, приращение капиталов526. Считается, что Д. Е. Бенардаки послужил Н. В. Гоголю, с которым он был лично знаком, прототипом «идеального хозяина» из второй части «Мертвых душ» Константина Федоровича Костанжогло527. Согласно С. С. Лашкареву, Д. Е. Бенардаки занимал первое место «в числе лиц, сочувственно относившихся к планам и начинаниям Латкина и поддерживавших его в неудачах»528.

Среди симпатизантов В. Н. Латкина было немало экономистов и хозяйственников. Так, о поддержке его печорского прожекта открыто заявляли упоминавшийся выше Г. П. Небольсин (1811–1896), экономист-статистик, ближайший помощник графа П. Д. Киселева и редактор «Журнала Министерства государственных имуществ» А. П. Заблоцкий-Десятовский (1808–1881), член совета Министерства внутренних дел барон Ю. Ф. Корф (1807–1844), начальник отделения в Департаменте сельского хозяйства Министерства государственных имуществ Д. Н. Струков. Весьма показательно, что на стороне В. Н. Латкина был и видный технократ Николаевской эпохи профессор Института Корпуса инженеров путей сообщения, один из авторов проекта железной дороги Санкт-Петербург – Москва и будущий первый министр путей сообщения, полковник П. П. Мельников (1804–1880). Наконец, в разное время «друзьями печорского дела» (выражение С. С. Лашкарева) были известные литераторы и издатели: Ю. Н. Бартенев (1792–1866), Н. А. Полевой (1796–1846) и Н. И. Надеждин (1804–1856)529. Однако для В. Н. Латкина важно было обзавестись не столько друзьями, пусть и влиятельными, сколько высокопоставленными покровителями. Ни одно крупное коммерческое предприятие в России того времени не могло состояться без фигуры патрона из высших сфер530. По словам С. С. Лашкарева, «Латкин пользовался и всю жизнь свою гордился высоким покровительством и расположением князя Павла Павловича Гагарина, который называл Латкина, даже в последние дни его жизни, посланником Проведения за Печорский Край»531. Впрочем, нельзя исключать, что князь П. П. Гагарин (1789–1872) – сенатор и член Государственного совета, отличавшийся, по воспоминаниям современников, язвительностью и жестокостью532, – просто издевался над провинциальным прожектером (точно так же как двадцать лет спустя высшее петербургское общество, оказывая внимание М. К. Сидорову, за глаза смеялось над ним, см. главу 4, параграф 1). Своими главными покровителями В. Н. Латкин считал министра государственных имуществ в 1837–1856 годах графа П. Д. Киселева и министра финансов в 1823–1844 годах графа Е. Ф. Канкрина. По свидетельству С. С. Лашкарева, двери обоих министров всегда были открыты для В. Н. Латкина, но либо их возможности оказались не так велики, либо В. Н. Латкин переоценил степень их заинтересованности в поддержке его прожекта. Наиболее вероятным представляется второй вариант. Несмотря на все свои достижения по продвижению печорского дела, а они, несомненно, были и при этом не ограничивались одной лишь риторикой – достаточно сказать, что сумма всех подписанных ко взносу денег на учреждение Печорской компании составила около миллиона рублей533, – В. Н. Латкин, третьегильдейский усть-сысольский купец534, был для петербургской дворянско-чиновнической элиты экзотическим, если не сказать маргинальным, персонажем. Для того чтобы получить под коммерческий прожект целый край, пусть даже такой отдаленный, как Печорский, нужно было иметь высокое социальное положение или – а лучше и – особые заслуги перед отечеством. Ни тем ни другим В. Н. Латкин не располагал. Поэтому, несмотря на слова одобрения влиятельных особ, он никак не мог добиться правительственного разрешения на учреждение Печорской компании.