Если европейские путешественники XVIII века, отправляясь на восток, попадали в их представлениях в свое античное прошлое351, то их современники россияне, исследовавшие северные пределы своей страны, проникали еще дальше в глубь веков. Они видели вокруг себя заснеженные библейские пейзажи, как Матвей Жданов, или даже мир в первые часы его творения, где они сами были первыми людьми, как Н. Я. Озерецковский. «Нигде во всей почти России не видывал я столько птиц, как при берегах Белого моря, – писал он. – Они вешались по деревам дюжинами, при человеке на них смотрящем резвились и кричали, а не коковали. Безлюдные места давали им полную свободу исполнять свои склонности». Если не принимать во внимание стужу и угрюмые виды, дикий Север был настоящим парадизом для естествоиспытателя. «В сих то местах природу и узнавать должно», – заключал Н. Я. Озерецковский352. Державин был поражен величественными открытыми пространствами северной природы, одновременно завораживающей и ужасающей своей довременной первозданностью:
…правильное протяжение берегов [реки Суны], соединяющихся вдали и потом длинные проспекты отверзающих, представляет прекрасное зрелище… Дикость положения берегов и беспрестанные видов перемены ежечасно упражняют взор… взошед на гору, увидели мы пороги сии [порог Кивач на реке Суне] …Чернота гор и седина биющей с шумом и пенящейся воды наводят некий приятный ужас и представляют прекрасное зрелище.
Позднее, в 1794 году, воспоминания Г. Р. Державина о Киваче привели его к созданию знаменитой оды «Водопад»353, поставившей поэта в первый ряд идеологов «русского северянства»354. На каноническом портрете Г. Р. Державина, написанном Сальваторе Тончи в начале нового века, бывший правитель Оленецкого наместничества и тогдашний министр юстиции Российской империи был изображен на фоне северного пейзажа в меховой шубе и шапке. Под портретом художник разместил пояснение на латыни: «Правосудие изображается скалою, румяным [восходом] – дельфийский [пророческий] дух, белым снегом – чистосердечие и правдивость». Идея портрета была придумана самим Державиным, когда он получил в подарок от своего страстного поклонника, иркутского купца 1-й гильдии М. А. Сибирякова, одного из соучредителей торгово-промысловой Американской компании, с 1799 года – Российско-американской компании (см. главу 2, параграф 1), богатую соболью шубу и шапку из бобрового меха. Державин пишет об этом в оде «Тончию»:
…Иль нет, ты лучше напиши
Меня в натуре самой грубой:
В жестокий мраз с огнем души,
В косматой шапке, скутав шубой;
Чтоб шел, природой лишь водим,
Против погод, волн, гор кремнистых,
В знак, что рожден в странах я льдистых,
Что был прапращур мой Багрим.
Авторская копия портрета была отправлена в Иркутск, где уже местный художник, ссыльный поляк С. Вронский, дополнил полотно изображением вида Иркутска на берегу Ангары355. Так портретный образ Г. Р. Державина символически объединил все Три Севера России, а его героические оды воспели северную периферию страны как своего рода «место силы» Российской империи – ее тысячелетний нерушимый фундамент, место рождения ее «северных богатырей» и престол «Северной Минервы».
С этого времени конструирование «северности» России стало одним из направлений отечественной поэтической мысли. Важно заметить, что при этом предметом рефлексии выступала не только и не столько география, сколько духовные основания российской культуры356. Последняя переосмысливалась как северная во всех ее важнейших психоэмоциональных проявлениях. Достаточно вспомнить классическое стихотворение А. С. Пушкина «Зимнее утро». В его литературном источнике, стихотворении Пьера де Ронсара «Любовь к Мари», описывается летнее утро как час романтической любви, но Пушкин переворачивает времена года – у него временем любви становится морозное, солнечное зимнее утро357. Обращение к возлюбленной – «Навстречу северной Авроры, Звездою севера явись!» – звучит здесь как обращение к России.