Открытие «Севера России» учеными экспедициями XVIII века пробудило интерес к «полуночной стране» и со стороны частных лиц. В 1791 году вояж по «северорусским губерниям» (Олонецкой, Архангельской и Вологодской) предпринял отставной секунд-майор П. И. Челищев. Ученик московской университетской гимназии и воспитанник Пажеского корпуса, по желанию Екатерины II он с 1766 по 1770 год вместе с другими двенадцатью пажами был отправлен в Германию для завершения образования в Лейпцигском университете. Там он исправно посещал лекции по философии, истории, математике, физике и юридическим наукам. Автор истории рода Челищевых, Н. А. Челищев, сообщал о своем предке, что в Лейпциге «он слушал, между прочим, Эрнеста Платнера, читавшего философию и физиологию, который постоянно затрагивал социальные вопросы, указывал на вопиющую неправду между бедными и богатыми, сытыми и голодными и т. д. Лекции эти не могли не повлиять на впечатлительную натуру П. И. Челищева… Его живо интересовали нужды „темного“ народа, он стремился знать, как живут его сограждане, в каком положении находится народный быт и народный труд, соблюдается ли государственная польза»358. Кроме того, П. И. Челищев был близким другом А. Н. Радищева и, вероятно, разделял его взгляды359. Не случайно, прочитав «Путешествие из Петербурга в Москву», опубликованное, как известно, анонимно, Екатерина II сразу же указала как на вероятных авторов на А. Н. Радищева и П. И. Челищева360. Возможно, именно дело А. Н. Радищева подтолкнуло П. И. Челищева уехать из Санкт-Петербурга куда подальше с глаз долой, так как все друзья опального писателя были под подозрением. Советские исследователи предполагали, что П. И. Челищев поехал в Архангельск для установления связи с находившимся тогда уже в Илимском остроге А. Н. Радищевым – через служившего в Архангельске его брата Моисея Радищева, которому была разрешена переписка с ним361. Путевые записки П. И. Челищева советские авторы ставили едва ли не в один ряд с «Путешествием из Петербурга в Москву», находя в них «немало гневных и страстных, порой презрительно-саркастических строк по адресу правительства и высшего чиновничества»362. Такие пассажи у П. И. Челищева действительно есть, но в целом его записки написаны с позиции принципиально отличной от радищевской. Можно предположить, что их публикацией П. И. Челищев рассчитывал отвести от себя подозрения в крамоле. На это указывают не только лестные славословия автора в честь российских монархов, в особенности Екатерины II, но и прямая адресация текста к правительству – П. И. Челищев сообщает ему о далеко не благополучном положении дел в «северных пределах обширного нашего отечества» и дает советы по их исправлению как страстный ревнитель государственных интересов. При этом главным объектом критики П. И. Челищева выступают вовсе не российские чиновники, но иностранные предприниматели, по мнению путешественника, хищнически истребляющие главное богатство «Северного края» – «лесные наши угодья» – и вгоняющие его тем самым в нищету (см. главу 5, параграф 3).

Отправившись в путешествие как частное лицо «с людьми своими пяти человеками» на четырех барках «с годовою провизиею», «любопытствуя обо всем знать», П. И. Челищев не имел никаких поручительств и рекомендательных писем. Тем не менее «проезжающий секунд-майор», как он сам себя называл, везде встречал более чем теплый прием со стороны губернаторов, градоначальников, настоятелей монастырей и заводчиков. Главный командир Архангельского порта адмирал И. Я. Барш предоставил в его распоряжение одномачтовый куттер под командованием капитан-лейтенанта С. Н. Синявина363. Возможно, местные начальники видели в лице П. И. Челищева ревизора и потому всячески содействовали ему, в том числе ссудой денег (по возвращении в Санкт-Петербург П. И. Челищев быстро вернул все долги). Результатом путешествия стала рукопись на 368 листах, приготовленная самим П. И. Челищевым к публикации, но вышедшая в свет только в 1886 году под названием «Путешествие по Северу России в 1791 году».

Путешествие П. И. Челищева в 1791 году. Источник: Пименов В. В., Эпштейн Е. М. Русские исследователи Карелии (XVIII в.). Петрозаводск: Государственное издательство КАССР, 1958. С. 127. Редакторы карты – Д. И. Шехтер, Р. С. Киселева

Для записок П. И. Челищева характерна жанровая контаминация. Они представляют собой одновременно и чрезвычайно обстоятельную, совершенно камералистскую по духу инвентаризацию «северной стороны» России – автор подробно описывает все населенные пункты, количество жителей в них, их род деятельности; все соборы, храмы и часовни; перечисляет поименно всех должностных лиц, купцов, заводчиков, священнослужителей (а также все свои завтраки (фриштики), обеды и чаепития); и паломнический травелог – Челищев рассказывает о посещении им всех богослужений во всех встречавшихся ему церквях, о своих молитвенных бдениях в северных монастырях, о том, как он «обновил крест Петра Великого» у соловецкого монастыря и установил свой собственный крест в память Петра Великого в Холмогорах; и трактат по северной этнонимике – в форме «Послания П. И. Челищева в Российскую академию»; и, наконец, прожект П. И. Челищева о том, как «отбить полотнянный торг у иностранцев» (см. главу 5, параграф 5). Все размышления П. И. Челищева были направлены на преобразование «Северного края» к максимальной государственной пользе. Вопиющая бедность его жителей требовала, по мнению П. И. Челищева, объяснения: «Во все время оставалось загадкою, небрежением ли правительства или суровостью климата предавала расточивая природа обширные сии поля и леса опустению, гладу и общественной нищете»364. П. И. Челищев считал, что все дело в «небрежении правительства», и потому обращался к нему как «добрый сын отечества» с докладом о непорядках и предложениями по их устранению.

Примечательно, что П. И. Челищев практически не замечал индигенное население северных губерний, он исследовал прежде всего жизнь «единоземцев своих Россиян»365. Он считал, что русское население «Северного края» еще недостаточно глубоко восприняло идею государственной пользы, вследствие чего и стояло несколько особняком от «россиян» «коренных земель». В частности, П. И. Челищев укорял северных жителей в хищническом истреблении лесов (переводе ценных для кораблестроения пород деревьев на смолокурение), в работе на иностранных лесопромышленников («сребролюбивых иноземцев», «разорителей края») и в упорной приверженности раскольническим толкам, покрывающим «обширный сей край… густым туманом лжеверия и буйства», от которого происходит «вредная государственным интересам народная гибель»366.

Присоединение России к континентальной блокаде после заключения Тильзитского мира и последовавшая затем англо-русская война изменили геополитическое значение Первого Севера России367. В 1807–1812 годах, пока Балтийское море было прочно заперто британским флотом, Архангельск пережил свой второй расцвет, вновь став главными морскими воротами России. В то время, когда в стране действовал запрет на вывоз хлеба за границу, Александр I по просьбе Датско-Норвежского королевства разрешил продажу жизненно необходимой для Северной Норвегии ржи и пшеницы из Архангельска368. В условиях континентальной блокады другого способа получения хлеба у северных норвежцев не было. После того как британский флот разорил Колу и весь Мурманский берег369, всем их жителям, без различия состояний, в свою очередь, именным указом Александра I от 6 мая 1810 года было разрешено производить в Норвегии мену на ржаную муку трески и палтусины без взимания за привоз рыбы установленной пошлины370. 12 сентября 1811 года действие указа было распространено на Кемский уезд и Сумский посад371. Рассматриваемая первоначально как временная мера, льготная меновая хлебная торговля неоднократно расширялась на новые территории372 и продлялась, пока наконец в 1838 году не была установлена бессрочно. К этому моменту льготный район включал полностью Кольский, Кемский и частично Архангельский и Онежский уезды Архангельской губернии. В официальных документах он стал именоваться «Поморским краем», а его жители – «поморами». Помимо прочего, «поморы» освобождались от платежа пошлины за постройку промысловых кораблей. Предоставленные им государственные льготы обосновывались тем, что «суровость климата, в котором они живут, неплодородие земли и совершенный недостаток во всяком другом промысле, кроме рыбной ловли и мены, лишают их не только возможности платить государственные подати, но и содержать себя с семействами»373. Как точно заметил Д. Л. Семушин, «поморская торговля создала поморов»374.

Иначе говоря, поморы возникли как сословная группа375. Хотя в правительственных постановлениях подчеркивалось, что льготы «Поморского края» не распространяются на другие территории Архангельской губернии, катойконим (от греческих слов κᾰτά – «по, сообразно», οἶκος – «жилище» и ὄνομα – «имя») «помор» получил расширенное значение – со временем «поморами» стали называть всех русских уроженцев морского побережья Архангельской губернии. Важно заметить, что в 1842 году на чиновников Кольского и Кемского уездов Поморского края, а также Мезенского уезда Архангельской губернии был распространен льготный порядок государственной службы, уровнявший их по «особенным преимуществам» с чиновниками, служившими в Сибири и на Кавказе376. Таким образом, в первой четверти XIX века «Северный край» был заново включен в российскую мозаику имперских окраинных систем особых статусов, льгот и привилегий377. Наряду с лоплянами, самоедами, зырянами и другими поморы стали еще одним членом уравнения «имперской ситуации стратегически многомерного разнообразия»378.

Большой резонанс вызвало посещение Архангельской губернии по пути в Финляндию императором Александром I в июле 1819 года. Это был первый со времен Петра Великого визит правящего монарха в «Северный край», означающий в глазах современников восстановление положения региона в имперской географии власти. Спустя сто лет после того, как Архангельск «был принесен в жертву Петербургу», Третий Север России в лице императора, казалось, вновь готов был видеть в нем не конкурента, а верного союзника. Именно так прочитывалось участие Александра I в спуске 74-пушечного корабля «Три святителя», 44-пушечного фрегата «Патрикий» и в закладке 44-пушечного фрегата «Меркурий» на Архангельской верфи379. Архангелогородская земля была представлена императору местными властями как исконно русская. По воспоминаниям очевидцев, большое впечатление на монарха произвели «толпы девушек в национальной русской одежде парчовых юбках, полушубках и повязках, унизанных жемчугам… Любуясь ими, Государь милостиво разговаривал, смотрел и хвалил их наряд»380. Биограф Александра I Н. К. Шильдер приводит воспоминания купца Вешнякова о впечатлениях императора от путешествия по Архангельской губернии: «Я не думал встретить в Архангельской и Олонецкой губерниях такой природы и такого народа. Мне сказывали прежде, что природа здесь скудна, а люди грубы и необразованны, но я заметил почти противное: воздух здоров, природа вполне, кажется, вознаграждает человека, а что касается жителей, то они развитием своим нисколько не уступают прочим местностям моей империи»381.

Осмотр Александром I северных губерний был непосредственно связан с его проектом введения на территории великорусских губерний системы генерал-губернаторств (наместничеств)382. Речь шла не просто об административной реформе. С развитием этнографического взгляда на своих поданных правящая династия все больше отождествляла границы великорусских губерний с пределами государствообразующего этноса в целом и русскости в частности383. Архангельская, Вологодская и Олонецкая губернии должны были составить один из пяти округов великорусских губерний384. Уже в самом начале царствования Николая I этот проект был отвергнут и вопрос об отношении «Северного края» к «коренной России» остался открытым. Зарождающаяся местная интеллигенция, первыми представителями которой были привлеченные И. И. Лепехиным и Н. Я. Озерецковским к изучению «северных стран России» в качестве корреспондентов Академии А. И. Фомин и В. В. Крестинин, сделала своей трибуной «Архангельские губернские ведомости». Архангельские краеведы, литераторы и поэты – И. Варовчиков, И. Муромцев, П. Кузьмищев, М. Истомин, М. Заринский, О. А. Богуслав и др. – представляли свой край и его население как органическую часть России. Столичные интеллектуалы в целом поддерживали такой взгляд на Европейский Север страны. Н. И. Надеждин относил к «Великой России» «все губернии нынешней Российской империи, расположенные по водам Северной Двины, Волги и Дона, включительно с бассейнами Ильменя, Ладоги и Онеги». Основанием для такой категоризации служила не столько общность исторических судеб названных земель (этот вопрос активно дискутировался), сколько их сходство «в гражданском отношении… по так называемому „Учреждению о Губерниях“». По этому критерию в категорию «Великая Россия» не попадали «не имеющие губернской организации Земля Донских Казаков и Кавказская область». Особняком от «Великороссийской стороны», по мнению Н. И. Надеждина, стояла и Сибирь – как в историческом, так и в гражданском отношении. Наконец, заключал Н. И. Надеждин, «Великороссийские губернии народ называет просто: „Россиею“. Жители их, находясь в прочих губерниях и областях империи, считают себя не в России»385. Заметим, что в последнем случае «Север России» также выпадал из круга «коренных» российских земель – жители Архангелогородской губернии, как и сибиряки, в массе своей считали себя «вне России»386.