Население Первого Севера России составляли, согласно Озерецковскому, прежде всего два народа – россияне и самоеды, – отличающиеся друг от друга «языком, верою и образом жизни»311. Если происхождение первых выводилось от «славян северных», то происхождение вторых оставалось загадкой. В. Н. Татищев называл самоедов потомками сарматов312. Озерецковский, не уточняя античную генеалогию самоедов, считал их «азиатским народом», начало и происхождение которого «относить надлежит ко внутренним местам Сибири»313. Он философски замечал, что все племена и народы произошли от Ноя и его сыновей, но за давностью лет уже невозможно установить, «кто от которого сына пошел»314. В Сибири русские колонисты считали самоедов потомками татар, которых «славный разбойник Ермак, разоряя Сибирь, рассеял по… незнакомым сим местам»315. С точки зрения выстраивания «шкалы сравнительной цивилизованности» (термин Л. Вульфа316) обитателей «Севера России» более важными, нежели происхождение, Озерецковскому представлялись следующие критерии: 1) культурная близость «славенороссийскому народу»; 2) восприимчивость к проповеди христианской религии и 3) лояльность российским властям. Ни одному из этих признаков самоеды не соответствовали. Они проживали «на берегах азиатских Ледовитого моря» от Мезени до Оби и от Оби до Лены317, то есть на землях, даже с точки зрения «коренных россиян», совершенно непригодных для проживания, и вели кочевой, то есть первобытный или дикий в классификационной системе науки того времени образ жизни318. При этом от южных кочевников, с которыми Озерецковский был знаком по Оренбургской экспедиции, северные номады отличались, по мнению ученого, большим миролюбием. Озерецковский писал об этом, рассуждая о происхождении «звания самоед»:

Самоед или самоядец почтен быть может, по российскому словопроизводству, за людоеда; но сие зверское неистовство приписывать диким полунощным народам не прилично, которые по естественному свойству не столь человеконенавистны, как кровожаждущие дикие полуденные народы. Древние историки не знали в севере людоедов… россияне легко сделать могли слова самоядь, самоед из имен своего языка сыроядь, сыроед, принятых может быть во употребление в самые первые, по покорению самоедов, времена, по причине, что предки наши знать могли так, как и мы в нынешнее время знаем совершенно, что самоеды завсегда и столь же охотно в пищу употребляют сырое мясо рыб и оленей как и вареное мясо тех же животных319.

На протяжении нескольких столетий уничижительный экзоэтноним (от греческих слов ἔξω – «вне» и ὄνομα – «имя») стигматизировал коренные народы Севера, служил инструментом повседневного речевого конструирования их инаковости по отношению сначала к «славенороссийскому», а позже – «великорусскому» народу. Здесь и далее этот экзоэтноним используется исключительно как понятие, прочно вшитое в тексты исследуемой эпохи.

Самоеды, вместе с которыми Озерецковский путешествовал по Беломорскому побережью, явно огорчали ученого упорной приверженностью своим «языческим» верованиям и полнейшим равнодушием к христианской проповеди. «Народ сей погружен в глубочайшем невежестве», – заключал он320. Просвещенному цивилизатору Озерецковскому самоеды представлялись «крайне нечистоплотными», «всеядными», «грубыми и безграмотными», «тупоумными». В глазах Озерецковского они были enfants terribles – «ужасные дети» – Севера, к тому же воинственными, склонными к «набегам и покушениям… в разночисленных партиях» на отдаленные русские остроги321. Больше всего Озерецковского настораживало практически полное незнание самоедами русского языка и базовых норм российского законодательства. Самобытный северный народ явно ускользал из-под контроля Российского государства, и потому Озерецковский считал необходимым «внедривать в него знание и почитание к главным законоположениям российским», в частности посредством «заведения для самоедских детей школы на казенном иждивении»322.

На более высокой ступени развития, по мнению Озерецковского, стояли зыряне. Считавшиеся потомками легендарной чуди323, они обитали при реках Ижме, Вычегде и Выми, вели оседлый образ жизни, занимались хлебопашеством, были «опрятнее прочих деревенских жителей». В XIV веке «во времена Стефана Великопермского [были] просвещены святым крещением», сохранив свой собственный язык, освоили и русский. Зыряне представляли собой наглядный пример того, как «дикие» северные племена могут быть «чрез долгое время и принятием христианской веры присовокуплены к российскому народу». Поэтому среди других нерусских северных обитателей, по оценке Озерецковского, «большей похвалы достойны зыряне»324.

Высшую ступень в составленной Озерецковским иерархии групп населения «Северного края» занимали «приморские россияне», называемые также «беломорцами» или «поморскими поселянами». Однако здесь было важное исключение: «поморских поселян» – ревностных старообрядцев Озерецковский относил к самому низкому уровню иерархии, ставя их в один ряд с самоедами: и тех и других он находил глубоко суеверными, нечистоплотными и «вонючими»325. Более умеренных в приверженности к «старой вере» «поморских поселян» Озерецковский описывал заметно доброжелательнее. Он подчеркивал их первенство перед другими народами и племенами в заселении «северных наших стран». Смело интерпретируя туманные сведения Несторовой летописи, он утверждал, что «прежде Рюрика» и даже «прежде поселения их [самоедов] в сей стране, земля сия под российскою властию уже состояла»326. Наиболее близкие «славенороссийскому народу» по всем критериям, «поморские поселяне» в рассматриваемый период тем не менее не считались его частью. Такое отношение к ним сохранялось вплоть до середины XIX века327. Признать в «приморских россиянах» «своих» представителям «коренной России» – академикам, администраторам и путешественникам – мешал, во-первых, разительно отличающийся от привычного им уклада «поморский» образ жизни; во-вторых, широко распространенное среди «поморских поселян» раскольничество и, в-третьих, подозрение «поморских поселян» – как это часто бывало в отношении жителей имперских окраин – в сепаратистских настроениях.

Огромные пространства Северной Азии, открыть которую для просвещенных умов выпало сокурснику Н. Я. Озерецковского и его товарищу по экспедиции П. С. Палласа – И. И. Лепехина В. Ф. Зуеву, до начала XVIII века именовались на европейских картах «Великой Татарией». На карте Гийома Делиля, напечатанной в Париже в 1700 году, эта территория обозначалась уже как «Азиатская Московия», от «Европейской Московии» она отделялась Уральскими горами. В 1712 году на карте Адама Фрейдриха Цюрнера, опубликованной в Амстердаме, появилось слово «Сибирь», которое в течение столетия постепенно вытеснило «Великую Татарию» с европейских карт328. В. Н. Татищев подразделял «Русскую империю во Азии» на две части: полуденную страну (Нагайская вице-губерния) и «большую же часть», Сибирь – полунощную страну (Сибирская генерал-губерния). Первую Татищев отождествлял со Скифией, вторую – с Гипербореей329. Таким образом, Сибирь была обозначена не просто как северная, но как предельно северная страна.

В иерархии групп населения Второго Севера России, представленной В. Ф. Зуевым в его «Описании живущих Сибирской губернии в Березовском уезде иноверческих народов», самую низшую ступень занимали населявшие далеко удаленную от русских городов «последнюю часть [земли] к северу» и практически не затронутые христианизацией самоеды330. В этом отношении взгляд В. Ф. Зуева на народы «берегов Северного моря» полностью совпадал со взглядом Н. Я. Озерецковского. Чуждость самоедов «цивилизации» произвела на В. Ф. Зуева столь сильное впечатление, что он уподобил их животным: «Ближайшие к северу самоедцы, коли можно назвать дикими зверьми, то в сходственности едва ошибиться можно»331. Напротив, остяки332, проживавшие на Средней Оби, в зоне русской колонизации, заслужили похвалу В. Ф. Зуева, поскольку «более обходясь с русскими, более приняли их обыкновений и поступок»333. В. Ф. Зуев противопоставлял «сей обузданной уже почти народ остяцкий» народу самоедскому, который «на русского руки смело подымает»334. Вместе с тем ученый путешественник отмечал, что самоеды «в разных промыслах трудолюбивы и в трудах прилежны», «при их дикости верны и справедливы»335. Больше всего В. Ф. Зуев был поражен тем, как «самоедцы по всей тундре, подле берега Северного океана лежащей, разъезжают»336. Действительно, маршруты касланий (кочевий оленьих стад с погонщиками) сшивали огромное пространство от Белого приморья до Таймыра, формируя его как целостную жизненную систему337. Не случайно со времен первых научных описаний Дальнего или Крайнего Севера России он часто именовался «самоедским севером». Местное русское население, по наблюдениям В. Ф. Зуева, не отличалось высоким уровнем культуры, однако его образ жизни считался тем эталоном, которому должны были соответствовать «в севере живущие идолопоклонники»338.