В этом месте, дорогой читатель, меня озарила прекрасная идея. А что если написать «…и немедленно выпил» и сделать эту фразу самой короткой главой в мировой литературе. Я уже потирал было руки, приговаривая «Ай да автор, ай да молодец», но тут вспомнил, что такую штуку уже проделал Венедикт Ерофеев. Можно было, конечно, пойти дальше и оставить в этой главе один только соединительный союз «и», ну чтобы уж никто и никогда не смог сказать короче… Но нет. Считаю себя недостойным соревноваться с великим Веничкой. Да и повесть моя совсем о другом, хотя в ней тоже не в меру пьют алкогольные напитки. Так что не обессудь, дорогой читатель. Терпеть тебе осталось недолго: дело близится к развязке.

Итак, продолжим. Андрей немедленно выпил и вышел покурить в тамбур. Там уже стоял Земеля.

Сержант не обратил на вошедшего внимания. Он молча курил, глядя в стену вагона, и беззвучно шевелил губами, как будто говорил с кем-то невидимым. Андрей, хотя и был сильно пьян, всё же не мог не заметить, что в облике дембеля произошли разительные изменения. В нём не осталось ничего комического. Дембель уже не казался таким расхристанным и развинченным, как раньше. Воротничок его был так же грязен, китель расстёгнут, фуражка набекрень, но выглядело всё это как-то иначе, словно утомлённый боем солдат вышел с передовой передохнуть перед решающей схваткой. Возможно, дело было в непривычном выражении лица Земели: оно показалось Андрею усталым, сосредоточенным и вместе с тем – Андрею пришло на ум именно это слово – одухотворённым. Удивительно, но дембель вовсе не казался пьяным. Его ещё недавно мутные от водки глаза прояснились и смотрели куда-то вдаль, сквозь стену вагона, будто видели там что-то такое, что недоступно взгляду Андрея.

Пару минут прошли в молчании, и оно стало нестерпимым для Андрея. Он положил руку на плечо Земели и заговорил, пытаясь подстраиваться под стиль речи дембеля:

– Как чувствуешь себя, солдат? Нормалёк?

– Всё в порядке, – будто очнувшись от сна, коротко ответил тот.

– Давно дембельнулся? – Андрею почему-то захотелось завязать разговор.

– С неделю как.

– А где служил?

– В Афгане. Полгода в «карантине», в учебке то есть. А потом туда.

– Ух ты! – Андрей оживился, ему стало интересно. Афганская война шла третий год, и слухов о том, что там происходит, ходило немало. Тому, что говорили по телевизору, Андрей, как и большинство его сверстников, не верил, а вот разговаривать с живым участником событий ему ещё не приходилось. Одноклассники Андрея, те, кто попал под призыв, отслужили раньше, и отправки на войну избежали.

– Долго там пробыл?

– Два месяца и четыре дня.

Андрей замялся: выходило как-то странно. Шесть месяцев в учебке и два на войне – это всего восемь месяцев, маловато для дембеля. Служили тогда два года. Но разбираться было недосуг. Мало ли что, может, там, на войне, у них месяц за пять идёт. У Андрея были более интересные вопросы.

– Ну и как там?

– Да так… обычно… воюют, – сержант отвечал, глядя, как и прежде, куда-то в стену вагона.

– И пострелять пришлось?

– Конечно. Это ж война, – Земеля отвечал коротко и сухо. Андрей понимал, что его вопросы звучат глупо, но ничего другого придумать не мог.

– А убивать?..

– Было такое…

– Расскажи.

Земеля впервые за весь разговор повернулся к Андрею и посмотрел ему прямо в глаза. Ни тени хмеля не увидел Андрей в этом взгляде.

– Зачем тебе?

– Ну так… интересно, – замялся Андрей, не зная, что сказать.

– Хорошо, – сказал Земеля, и взгляд его опять уплыл куда-то вдаль. – В начале сентября, значит, отправили нас из Кабула в командировку, в Панджерское ущелье. Туда сапёры шли разминировать дорогу, а нас к ним в охранение присоединили. У нас с Масудом вроде как перемирие было, но всё равно постреливали там. Три дня шли без происшествий, колонной, медленно, часто останавливались. Сапёры свою работу делали, а мы за окрестностями поглядывали. На четвёртый день сапёров обстреляли из автомата откуда-то сверху, издалека, где было селение. Ничего серьёзного, никого не задело, но командир приказал кишлак этот зачистить. Не хотел оставлять за спиной людей с оружием. Пошли мы вдесятером, отделением. Поднялись в гору, вошли в село и рассредоточились. Я с Макаром шёл. Это фамилия у него была Макаров, а звали Пашкой. Он в Афгане уже восьмой месяц парился, был и в командировках, и в засады попадал, и с «духами» встречался лицом к лицу. А у меня это первое боевое задание. Нервничал я сильно, даже руки тряслись.

Сержант закурил и продолжил:

– На улице никого, тихо, ни звука, будто вымерло село. Ветра нет, слышно, как камешки под ногами шуршат. Подошли мы к крайнему дому, окна открыты, внутри темно, что там – не видно. И вдруг в тишине я слышу, как в доме что-то клацнуло, будто рожок в автомат вставили… Не знаю, что на меня нашло. Испугался я страшно. Представил, как сейчас из окна полоснёт очередью – и прощай… В общем, сорвал я с пояса гранату и кинул в окно, а сам на землю упал. Взрывом дверь вынесло, и мы с Серёгой туда… А в комнате дым, пыль известковая в воздухе висит – ничего не разглядеть после дневного света. Стоим мы на ватных ногах, калаши наизготовку. Чуть пыль осела и глаза привыкли, разглядел я в углу комнаты лежанку, а на ней старик какой-то лежит, «трехсотый», и хрипит. Весь осколками посечён, в животе дыра, кровь кругом. Макар дал очередь ему поперек груди, и старик затих.

Андрей слушал эту исповедь, стараясь не дышать. Он был потрясён: настолько его собственный уютный мир был далёк от того, что рассказывал сержант. А тот продолжал монотонным голосом и как-то отстранённо, словно всё это происходило не с ним, а с кем-то другим:

– Потом Макар калашмат свой к стене прислонил и стал по комнате шарить: нет ли там чего-нибудь ценного. А мне дурно стало, замутило меня – от крови, от дыма этого… да и от мысли, что я только что человека убил… впервые у меня это было. Отвернулся я к стене и блюю, всего выворачивает… Но автомат у меня в руках. Блюю и слышу, как Макар за спиной кричит: «Стреляй! Стреляй, сука!». Обернулся я… Не знаю, откуда он взялся, где прятался… Мальчишка, лет десяти, а в руках у него Пашкин калаш. Он его на Макара навёл и на крючок жмёт, а выстрелов нет: предохранитель-то не снят. Пашка стоит белый весь и кричит мне: «Стреляй, падло!»… Тут на меня опять что-то нашло: не смог я выстрелить. А парень всё жмёт и жмёт на крючок. Тогда я шагнул к нему, схватил за ствол автомат и выдернул у него из рук. Потом взял парнишку за шиворот, выволок за дверь и подтолкнул от души. Убежал он, короче… Вернулся я в дом, а там Макар на меня с кулаками: «Ах ты сука, – кричит, – он же мог меня убить!», и прикладом мне приложил так, что ребро треснуло.

Земеля умолк. Он смотрел в стену вагона, и было очевидно, что мыслями он не здесь, а в тех далёких афганских горах. Молчание затянулось, и Андрей не выдержал:

– А дальше что было?

– Дальше? А дальше вот что: получил я по полной и от командира, и от сослуживцев. Отделали меня капитально, хорошо, живой остался. Но ничего – отлежался. Караван наш четыре дня стоял в кишлаке, пока сапёры путь расчищали, вот я и приходил в себя. Потом дальше пошли. А на другой день попали в засаду там, где ущелье суживается. «Духи» сверху из шайтан-трубы сожгли головной бэтээр и замыкающий. А потом и нашу бэху подбили. Взяли нас в клещи с двух сторон. И перекрёстным огнём всех положили, всё отделение.

– Как это всех? А ты… ты же живой! Не всех, значит.

– Я-то?… Я-то – да, – загадочно усмехнулся сержант и посмотрел в упор на Андрея. – Пора мне, парень. Зовут.

– Кто зовёт? – не понял Андрей.

– Да не парься, братан! – воскликнул сержант и с размаху ударил Андрея по плечу. Тот не поверил своим глазам: перед ним стоял прежний Земеля, развязный, нагловатый дембель в грязном расстёгнутом кителе. – Выпьем на посошок!

В руках Земели откуда-то возник стакан, и сержант набулькал туда водки.

– Пей! – властно произнёс он, и Андрей беспрекословно выпил до дна. Голову его сразу накрыла муть, и сознание уплыло.

* * *

Когда сознание вернулось к Андрею, в тамбуре он был один. Хмельная дурь покинула его голову, будто он только что пил не водку, а какую-то волшебную отрезвляющую жидкость.

Андрей прижал разгорячённый лоб к стеклу, вглядываясь в мелькающие за окном тени, и ощутил холод пространства. Поезд набрал ход, колёса отбивали дробь, и их мерный стук отдавался от стекла, выбивая остатки хмеля из Андреевой головы. Узкая полоса света за окном выхватывала из мрака деревья, столбы, низенькие домишки со слабо освещёнными маленькими окошками. Там жили какие-то люди. Как они жили, что делали, кого любили и о чём думали в тот самый момент, когда мимо них на бешеной скорости проносилась громада поезда с прижавшимся лбом к окну Андреем?

Голова Андрея прояснилась, но одновременно навалилась сковывающая тело и саму душу смертельная усталость. Она давно копилась где-то в глухих закоулках тела – от тяжкой работы, от каждодневного недосыпа и ярких впечатлений – и тут враз вырвалась из своего убежища и накрыла с ног до головы.

Затушив сигарету, он вернулся в купе. Там уже выключили свет. На столе звенели чайные стаканы, пустая бутылка каталась по полу, ударяясь о железные стойки. На нижней полке слева кто-то – один или нет, не разобрать – лежал, накрывшись с головой одеялом, а справа, в углу у окна, происходила возня, и слышались звуки поцелуев.

Андрею уже было всё равно. Даже не взглянув в ту сторону, он молча полез на свою полку и улёгся, закрыв глаза.

Перед его мысленным взором побежали картинки последних недель. Сухая земля разлеталась под ударами калёного железа. Древние камни могильника поднимались из спёкшейся почвы, как острова в океане. Степной ветер выдувал песчинки из швов в стенах городища. Бездонную черноту неба освещали, лукаво подмигивая, бесчисленные люстры созвездий, их наискось пересекали движущиеся огни самолётов. Потом появились какие-то химеры, бородатые греки и среди них – такие же бородатые лица друзей-археологов, подсвеченные всполохами костра, – всё смешалось, закружилось, и Андрей провалился в сон.