Шёл второй час ночи, и запас вермута в двенадцатом вагоне подходил к концу. Экстракт полыни расширил Андреево сознание до размеров Вселенной. В этой Вселенной вспыхивали сверхновые, галактики вращались и сталкивались друг с другом, наискось проносились кометы и космические корабли. Андрей полулежал на полке и пытался любоваться утончённой красотой Анны, но картинка время от времени расплывалась и подёргивалась рябью, как отражение в воде, и сквозь неё просвечивало звёздное небо. Андрей был уже совершенно пьян. Спать не хотелось, двигаться тоже, и он просто возлежал, как Цезарь на пиру, и впитывал в себя ощущения момента.

Чувства его обострились до предела и стали жить своей, отдельной от Андрея, жизнью. Привычные вещи представали в новом свете. Купе было наполнено звуками, они будто вели диалог и спорили друг с другом. Ложки в стаканах звякали в унисон, и их игривый дискант оттенял густое контральто звенящих бутылок, переборки поскрипывали баритонами, басы ухали под полом, на потолке что-то скрежетало не в такт. Время от времени всё это заглушал громкий стук колёс встречного поезда. Казалось, ансамбль неумелых перкуссионистов взялся исполнять какую-то постмодернистскую композицию, но всё время сбивается с ритма.

Публика жаждала ещё историй. Наташи насели на Ламцадрицу: просили рассказать что-нибудь занимательное из железнодорожной жизни, случаются же в поездах всякие происшествия, будоражащие воображение.

– Происшествий бывало много, – отвечала проводница. – И в мою смену тоже. Только воображение тут ни при чём, обычный криминал: кражи, пьяные скандалы, драки. Изнасилование было в спальном. И даже тройное убийство.

– Вот как? В этом поезде? Кошмар! – всплеснула руками Наташа Светленькая.

– Да, в третьем вагоне, купейном, полтора месяца назад. Там один… не знаю, как его назвать… идиот, короче… допился до белой горячки. Неизвестно, что ему там привиделось, но он ночью проснулся и… у него нож был, так он двух своих попутчиков сонных зарезал. А третий проснулся вовремя и убежал. Этот… убийца за ним по коридору погнался, но не догнал. На шум вышел проводник наш, Иваныч, мужчина пожилой. Так он и его тоже… Потом заперся у себя в купе, где трупы, на собачку закрылся. Ну, конечно, поезд остановили в Синельниково – милиция, туда-сюда… Пришлось им дверь топором выламывать. Пока его брали, он ещё милиционера в живот пырнул – совсем невменяемый был – но тот, слава богу, выжил… Два часа там стояли: всё расписание к чёрту. А Иваныч умер – жалко, хороший мужик был. Вот такая у нас работа опасная.

– Ужас какой! – Наташу даже передёрнуло. – Не надо было это рассказывать. Я же теперь спать не смогу. А вдруг… Так, мальчики, бросайте пить немедленно! А то мне страшно…

– А пить больше и нечего, – Серёга пошарил под столом и убедился, что все бутылки пусты.

– Сами просили, вот я и рассказала, – парировала Ламцадрица. – Не хотите – не буду больше.

– Хотим, хотим. Но не про трупы, – попросила Наташа Тёмненькая.

– Хорошо. Расскажу тогда вам про Пассажира-Призрака. Это можно?

– Призрак – это как? Привидение, что ли? – спросил Эдик.

– Может, и так. Но точно никто не знает… Разное говорят… Только я его своими глазами видела. Летом, в июле. Так это было. Ехали мы в Севастополь, и я его сразу приметила. Странный такой пассажир, не из моего вагона, но всю дорогу он мне на глаза попадался. То пройдет через наш вагон, то в тамбуре стоит, то на платформе во время остановок. С виду приличный, в костюме, в руках портфель кожаный, но какой-то он весь был неухоженный, всклокоченный, помятый, что ли. Будто он несколько дней этот костюм не снимал, не умывался, не брился и не причёсывался. Но главное – лицо бледное как-то неестественно и взгляд отсутствующий, словно он сквозь тебя смотрит и вокруг ничего не замечает. Ну я его приметила, но особого значения не придала – мало ли какие пассажиры встречаются, бывают и со странностями. Закончили мы этот рейс благополучно. А на следующее утро нас перебросили на маршрут в Астрахань, там у них проводников не хватало. А оттуда на рейс Астрахань – Москва. Гляжу – тот же пассажир в поезде. В том же костюме, с тем же портфелем, такой же странноватый, только ещё больше помятый и запущенный. Тут мне интересно стало: как же он в Астрахань попал, если ехал из Москвы в Севастополь? А теперь, значит, опять в Москву… Он что – всё это время в поездах ездил? Хотела я у него билет спросить, чтобы узнать, из какого он вагона, но почему-то боязно стало. Это потом, после рейса, я всех наших проводников расспросила. Все сказали – нет, не мой пассажир, – хотя многие его в поезде видели. Получается, он без билета ехал? А сменщица моя, Люба, и говорит: так, похоже, это Пассажир-Призрак! О таких, мол, ей бывалые проводники рассказывали.

Тут Ламцадрицу позвали из дальнего купе, и она побежала выполнять свои проводницкие обязанности, оставив слушателей заинтригованными. Продолжение последовало минут через пятнадцать.

– Оказалось, что многие проводники, кто давно работает, уже встречались с таким, а кто сам не видел, тем другие рассказывали. Вот что говорят. Он – призрак этот – разным может быть. Чаще это мужчина средних лет, но видели и женщин таких. На первый взгляд – обычные люди, голова, руки на месте, одеты, обуты обычно, но при этом какие-то запущенные и как будто не из этого мира. Смотришь на такого – вроде всё нормально – а какая-то жуть непонятная берёт. Будто мертвец оживший – я в кино такое видела. И ещё вот, – тут Ламцадрица понизила голос до шёпота: – Никто не видел, чтобы он что-нибудь ел или пил.

– Я таких тоже видел, – встрял в рассказ Серёга. – Даже сам таким был. В армии это называется «дух бесплотный». Салага до присяги. Всегда грязный, забитый, задолбанный, засыпает на ходу, чего спросишь – пугается. Ну точно как мертвец оживший. И не ест – «деды» пайку отбирают. А когда сам до «деда» дослужится – так человеком становится.

– Тебе бы всё шутки шутить, – обиделась проводница, – а мне вот не до смеха было. Когда он по моему вагону бродил, меня прямо сковывало всю… И главное – никто не может сказать, на каком месте такой едет. А спросить – страшно. Он как бы нигде и везде. Иваныч наш, покойный, говорил, – Ламцадрица понизила голос до шёпота, – что такого Призрака видели в разных вагонах одновременно. И даже в разных поездах.

– Так что же это – привидение? Зачем ты нас пугаешь на ночь глядя? – Наташа Тёмненькая прижалась теснее к Серёгиному плечу.

– Ерунда всё это! Мифология, – заявил Серёга, кладя руку на талию соседки. – Привидения бывают только за бугром, а у нас, в стране победившего социализма, мертвяки сознательные, по вагонам не шастают.

– Разное говорят, – не обращая на него внимания, продолжала Ламцадрица. – Наши думают, что это покойник, который здесь, при жизни, что-то такое натворил… неправильное… И вот, пока там, – она многозначительно подняла глаза кверху, – решают, куда его определить, он по поездам мыкается… А может, так: ему дают время что-то в этой жизни исправить, что-то сделать такое, чтобы заслужить… – ну вы понимаете.

Ламцадрица умолкла и в купе наступила тишина. Андрей сидел вполоборота к рассказчице спиной к проходу. Вдруг он увидел, как глаза сидящих напротив обеих Наташ округлились и наполнились ужасом. Тёмненькая ещё сильнее прижалась к Серёге, Светленькая вцепилась в руку Эдика, и все они смотрели куда-то поверх Андреевой головы. Андрей обернулся и окаменел.

В проходе стоял Пассажир-Призрак. Он был точь-в-точь таким, каким его описала проводница: словно покойник восстал из могилы вскоре после похорон. Помятое и очень бледное лицо, будто из него выкачали всю кровь, отвисшая нижняя челюсть, опухшие красные глаза, пустой невидящий взгляд, – такой облик дополняла багровая царапина поперек лба со следами запекшейся крови. Красными пятнами был испачкан и воротник белой рубашки Призрака, выглядывающий из-под дорогого, но сильно измятого пиджака. Призрак протягивал вперёд трясущуюся руку и силился что-то сказать, но губы не слушались его.

– Что ты здесь делаешь? – воскликнула Аня и вскочила с места.

Да, читатель, призрак оказался Дмитрием Олеговичем, восставшим отнюдь не из гроба, а с напольного ковра в спальном вагоне, в печальном состоянии тела и духа. Мучимый головной болью и угрызениями совести, он подобно раненому волку, ползущему в своё логово, где ждут дрожащие от страха щенки, проделал трудный путь через раскачивающиеся вагоны, разыскивая Анну, и нашёл её в двенадцатом плацкартном вагоне.

– Уходи, видеть тебя не хочу! – сказала Аня и выставила вперед обе ладони, словно отгораживаясь ими, как стенкой, от своего обидчика.

Дмитрий Олегович опустился перед ней на колени. На окружающих он не обратил никакого внимания.

– Анечка, прости меня, – сиплым чужим голосом заговорил он. – Я тут наговорил всякой ерунды… Это всё неправда. Прости… Я люблю тебя… Не хочу без тебя… не могу… Больше ни капли в рот не возьму! Пойдем со мной.

…Пятнадцать минут спустя Дмитрий Олегович уже лежал на полке в своем купе прямо в костюме и ботинках и спал как уставший ребёнок, свернувшись клубком и причмокивая губами. Голова его покоилась на Аниных коленях, и сон его был светел. Аня гладила его лоб, его волосы, вдыхала их запах, любовалась лицом этого ужасного, невоспитанного и грубого, но такого сейчас беззащитного и такого родного человека и думала: «В Сибирь? На каторгу?.. Пойду!.. Босиком, по снегу, как угодно, куда скажут… Пойду, даже не сомневайся, мой милый!».

* * *

Ушла в своё купе Анна, закончился вермут, а с ним и темы для разговоров, Ламцадрица отправилась подремать часок-другой до следующей остановки. Вечер исчерпал себя. Надо было идти спать, но сил подняться с места и вскарабкаться на верхнюю полку у Андрея не осталось. Тело его сидело за столом, а сознание переместилось куда-то прочь, далеко, в пограничное пространство между сном и явью, туда, где свет заходящего солнца отражается в вечных льдах горных вершин.

Он вдруг увидел себя со стороны, сидящим на полу в незнакомой пустой комнатке. Напротив, тоже на полу, скрестив ноги, сидел невысокий и очень худой человек в белых одеждах, с седым бобриком на голове и в очень знакомых круглых очках. Это был Махатма Ганди – не узнать его было невозможно. Ганди молча и испытующе смотрел на Андрея, будто ждал от него вопросов.

Андрей разволновался не на шутку и весь хмель вылетел из головы. Судьба за что-то дала ему шанс поговорить с самим Махатмой. Это ли не предел мечтаний? Но как обращаться к такому собеседнику, Андрей не имел понятия. После короткого замешательства он решил, что обращение «Учитель» будет кстати.

– Вы живы, Учитель? А говорили, будто вас…

– Не трать понапрасну время, – с усмешкой перебил его Махатма, – у тебя его немного. Спрашивай о главном. Ты можешь задать мне три вопроса, не больше. Таковы правила. Так что подумай хорошенько.

Наличие каких-то правил почему-то не удивило Андрея. В том, что собеседник сможет ответить на любой, даже самый сложный вопрос, он тоже не засомневался. Но о чём спросить – решительно не понимал. Знать хотелось всё. Как возник этот мир? Кто и зачем его создал? Куда он катится и есть ли у него пределы? Откуда взялась жизнь и в чём её смысл? Кто ею управляет? Неизбежна ли смерть и что находится за пределами существования? Наконец, куда девается человеческая личность? Уложить всё это в три простых вопроса не смог бы ни один мудрец. Но медлить было нельзя, и Андрей выпалил первое, что пришло ему в голову:

– Скажите, Учитель, почему человек так несовершенен? Почему им, как и тысячу, и две, и пять тысяч лет назад, управляют вражда, насилие, зависть и ложь? Почему до сих пор существуют войны? Почему люди не извлекли уроков из прошлого и не научились жить в мире и любви?

– Это не один, а сразу четыре вопроса, – строго сказал Ганди. – Я отвечу, но впредь будь осмотрительнее. Мир таков, потому что люди не научились различать добро и зло.

– Но почему? Ведь есть же мораль, правила поведения, религии, заповеди… Не убей, не укради, не обманывай, возлюби ближнего – этому же учат каждого с детства.

– У каждого правила так много исключений, что оно перестаёт быть правилом. Смотри сам. Когда насильник врывается в твой дом, ты бьёшь его чем попало и не испытываешь моральных терзаний. Если враг пришёл к тебе с оружием, ты его убиваешь и не считаешь, что творишь злое дело. Бывает ложь во спасение, и бывает такая правда, что хуже лжи. Шпион крадёт чужие секреты и убеждён, что делает это во имя добра. Наконец, хирург кромсает живое тело ножом и причиняет боль во благо. Преступника сажают в тюрьму, а это насилие, но неизбежное. Грань между добром и злом так зыбка и изменчива, что обычному человеку трудно её распознать. Вот я, например, призывал к миру, ненасилию и милосердию к низшим. За это меня расстреляли из пистолета те, кто и сейчас думают, что сделали это во имя добра. А бывает так: то, что ещё недавно было добром, вдруг становится злом. Уследить за этим трудно. Ведь сами эти понятия придумали люди, а они, увы, несовершенны.

– Получается, Учитель, что нет на свете ни добра, ни зла, и всё это выдумки, химеры сознания?

– Добро и зло существуют, – коротко отвечал Ганди.

– Но что тогда есть добро и что есть зло?

– Ты исчерпал свой лимит: это уже четвёртый вопрос. Но не расстраивайся: я всё равно бы не смог на него ответить. На него нет ответа. Каждый решает его для себя сам.

И философ исчез, как исчезает картинка в телевизоре, если нажать кнопку. А Андрей снова оказался в купе поезда.

* * *

За окном мелькали ночные фонари. Пионеры видели третьи сны, в вагоне почти все уже спали. Спала и измученная недавними переживаниями Алёна. День закончился, и силы Андрея тоже были на исходе. Об амурных делах он уже не думал, просто сидел и смотрел, как Серёга и Эдик флиртуют с Наташами, каждый со своей. Там дело, похоже, шло на лад и близилось к поцелуям.

Андрею было тепло и как-то благостно. В голову лезли разные мысли. Вот ещё один день прошёл, и это был хороший день. Сегодня он познакомился с новыми людьми, и они – Сергей, Эдик, обе Наташи, Аня и Алёна и другие – были ему хорошей компаний, раскрасившей этот день яркими цветами. Они разные люди, каждый живёт по-своему, у каждого свой путь, стремления, надежды, своё будущее, но Андрею оно останется неизвестным. Каждого из них обуревают собственные страсти и искушают собственные бесы. Внутри каждого из них гремит бой со своими пороками, инстинктами, предрассудками, и всё это – крохотные эпизоды великой битвы между добром и злом за души человеческие, которая шла всегда и не закончится никогда.

Андрей представил себе сегодняшний день как большую монету, на которой отчеканены имена встреченных им в этот день людей. Сколько таких монет уже хранится в его копилке! Сколько ещё окажется там в будущем! Десятки, нет, сотни тысяч людей встречаются нам в жизни, но лишь немногие оставляют отметины в наших душах: кто-то вмятины и шрамы, а кто-то едва заметные царапины. Большинство же проходят мимо, не оставляя никакого следа. Через два-три месяца сотрутся из памяти лица людей, с которыми Андрею было хорошо сегодня, забудутся их имена. Но и они будут храниться в копилке – надо только открыть её и выпустить их на волю.

Через пять лет Андрей прочитает в одном перестроечном литературном журнале роман «Молчание в эфире» о жизни рыбаков, промышлявших селёдку в северных морях. Даже не прочитает, а проглотит за две ночи этот объёмистый текст на пятистах страницах. В нём не окажется ни тени назидательности и пафоса, которыми страдала литература социалистического реализма, только пронзительная правда жизни, и Андрей сразу и безоговорочно поверит всему, что там написано, характерам и событиям. Такое под силу написать только тому, кто сам на свирепом ветру тянул окоченевшими руками тяжёлые сети. Имя автора – Сергей Георгиев – ничего не скажет Андрею, и, конечно, он не вспомнит о том, что когда-то пил с этим человеком «вермут розовый крепкий». Примерно в то же время по всему Советскому Союзу прогремит имя Эдуарда Айрапетова – спортсмена, ценой собственного здоровья спасшего множество людей из утонувшего в реке парома. Оно тоже не напомнит Андрею о прошлом.

Всё это будет потом. А в ту ночь Серёга и Эдик оказались близки к подвигам совсем иного рода: оба уже вплотную подошли к той самой незримой границе, которая отделяет ни к чему не обязывающий флирт от решительной атаки на любовном фронте, когда отступать уже некуда. Андрей почувствовал, что в купе он лишний. Он пошарил рукой под полкой, нащупал лежащую бутылку, в которой оставался глоток вермута и…