– В одном пионерском лагере у входа стояли две скульптуры из гипса – Барабанщик и Горнистка. И все, кто в ворота входил, между ними проходили. А потом в Барабанщика ударила молния и разрушила его, только пьедестал уцелел. Горнистка осталась одна. Скучно ей было стоять так, тоскливо…

Женский голос за перегородкой звучал загадочно и негромко, но в вагоне было тихо, и Сергей Ильич слышал каждое слово. Он лежал на спине на своей верхней полке, уставившись в потолок. Время было позднее, в вагоне многие спали. Позвякивали ложечки в стаканах.

Как только поезд покинул харьковский вокзал, Сергей Ильич попытался замыть в туалете кровавые пятна на рубашке. Получилось это не слишком хорошо. На белой ткани остались розовые разводы. Затем Сергей Ильич проделал ту же процедуру, что и несколькими часами раньше. Он аккуратно повесил пиджак на вешалку, снял и протер промокшие насквозь лаковые штиблеты, задвинул их подальше под полку, чтобы никто, не дай бог, не мог на них наступить, и взгромоздился на своё ложе. Заснуть он боялся, помня, чем закончился его прошлый сон. Земеля всё ещё находился где-то рядом, в поезде, и ожидать от этого неуравновешенного типа можно было всякого. А ну как ещё какой-нибудь покойный командир материализуется в его возбуждённом водкой воображении! Так и пролежал Сергей Ильич без сна до самого Белгорода и волей-неволей слушал, что происходит за перегородкой купе.

– …И с тех пор стала Горнистка по ночам слезать со своего места и по лагерю бродить, – продолжал голос, который принадлежал Наташе Светленькой. – В палату к мальчикам заходила и спящих рассматривала. Если мальчик был на Барабанщика похож, то Горнистка превращала его в камень и на постамент ставила, рядом с собой. А у того, кто не подходит, вырывала сердце.

– Мораль сей басни такова: куда ни кинь – всюду клин. Короче, все беды от баб, – резюмировал Серёга, за что получил шлепок по шее от рассказчицы.

Тут надо вернуться чуть назад – это несложно, ведь время в поезде, как мы уже выяснили, есть категория относительная – и рассказать, как молодёжь в четвёртом купе докатилась до пионерских страшилок.

Выходка пьяного солдата нанесла их вечеринке невосполнимый ущерб. Остатки крымского портвейна – литр, не меньше – из опрокинувшейся банки обильно оросили пол купе, нижнюю полку и модные брюки Алёны. В воздухе разлился густой винный аромат. Он назойливо возбуждал обонятельные рецепторы молодых людей, только вошедших во вкус попойки и желавших продолжения банкета. Выпить было нечего, но это было только полбеды.

Наташина гитара оказалась разбитой. В её деке, изящной, как стан восточной красавицы, зияла дыра. Но и это не всё. Алёна, ещё недавно так уютно располагавшаяся под правой рукой Андрея, сидеть так в мокрых и липких штанах уже не могла. Их пришлось снять, прикрывшись одеялом, и повесить сушиться. Впрочем, сидеть за столом без штанов, против чего Андрей возражать бы не стал, она тоже не пожелала. Девушка осталась на своей верхней полке под одеялом. Андрей был в ярости. Одним движением руки Земеля лишил его и предмета желания, и инструмента соблазнения, не говоря уже о выпивке. Попадись виновник в тот момент под горячую руку Андрея, остатки гитары украсили бы шею сержанта испанским воротником.

Волей-неволей вечеринку пришлось прервать. Вожатые побежали успокаивать пионеров и подсчитывать их ушибы и ссадины, Ламцадрица возилась с раненым Сергеем Ильичом, юноши распихивали по полкам упавшие вещи. Пока поезд стоял в Харькове, все вместе собирали с пола осколки разбитых стаканов и стирали с полок остатки портвейна. Градус настроения в купе понизился. Но молодость есть молодость, и она взяла своё.

Положение спас Серёга. На остановке он куда-то исчез и вскоре вернулся с пятью тёмного стекла «огнетушителями» – так тогда называли бутылки ёмкостью 0,8 литра – «Вермута розового крепкого», ни больше ни меньше. Кто с ним знаком, тот знает, что это вещь сильнее, чем «Фауст» Гёте – так мог бы сказать товарищ Сталин, если бы в его время такое пойло производили. Смесь спирта, сивушных масел и экстракта полыни дурила мозги пьющих советских граждан так, как не под силу даже легендарному абсенту, воспетому французскими живописцами.

– Чтобы встать с больничной койки – пей целебные настойки! – продекламировал Серёга, сгружая бутылки на стол, а затем извлёк откуда-то ещё и бутылку дефицитного египетского бальзама «Абу Симбел». – Это для дам, – торжественно добавил он. Где он ухитрился достать всё это ночью, да за такое короткое время, осталось неизвестным.

Тем временем компания приросла новым членом. Им оказалась филолог Анна из спального вагона. Случилось это так. Оставив Дмитрия Олеговича храпеть на полу двухместного купе, Аня полчаса бродила бесцельно по харьковскому перрону. Прохладный дождик остудил её гнев. Ей стало невыразимо стыдно за те ужасные чувства, которые владели ею недавно. Стыдно и страшно от мысли, что она и вправду готова была поднять руку на этого несносного, но близкого ей человека. Возвращаться в купе Анне не хотелось: она опасалась, как бы чёрные мысли не вернулись к ней при виде безобразно пьяного Димы. Да и ожидать от него в таком состоянии чего-то хорошего не приходилось. Нет, пусть уж проспится как следует, а там посмотрим, решила Аня. На перроне её приметил Андрей. Какие уж там он нашёл слова, чем соблазнял девушку, не знаю, но Анна согласилась на предложение посидеть в весёлой компании. Надо же было ей где-то переждать время.

– А ещё был такой случай, – загробным голосом произнес Серёга, взявший эстафету у Наташи. – Один мальчик выпил литр «Солнцедара» и стал распухать, а потом умер. Мёртвый, а всё равно распухает и распухает. Стали его хоронить, а он ни в один гроб не влезает. Что делать? Пришлось так закопать. На следующий день приходят – а холмик над могилкой в два раза выше стал. Говорят, он до сих пор растёт, уже с девятиэтажный дом вырос. Мораль: не пей «Солнцедар» – пей «Вермут розовый крепкий». – И Серёга разлил вермут по стаканам.

– А у вас, у археологов, были страшные случаи? – спросила Наташа у Андрея. – Вы же с мертвецами дело имеете.

– Да была одна такая история. Очень кое для кого страшная.

Андрей хлебнул вермута и начал рассказ.

* * *

– Это было совсем недавно, меньше месяца назад. Мы работали на греко-скифском некрополе, в степи недалеко от Евпатории, рядом с античным городищем. Целыми днями долбили кирками землю, и между делом – для разнообразия – заучивали древнегреческие пословицы и афоризмы. Наш начальник раскопа Саша, археолог-античник, знал их множество. Заодно он научил меня нескольким фразам на новогреческом, так, от скуки. Ну там «здравствуйте», «как дела», «как пройти в библиотеку» и тому подобное. Сейчас я уже половину не вспомню, но одну фразу не забуду, наверное, никогда. Она звучит так: «По врискэтэ то плисьестеро апохоритирьё?» По-русски это значит: «Где здесь ближайшее отхожее место?» Почему запомнил – сейчас расскажу.

– Некрополь – это типа кладбище? – спросил Эдик.

– Да, там жители древнего города хоронили умерших. Вырубали в скале ниши и делали стены и крышу из больших плоских камней. Получался склеп. Затем склепы засыпали землёй, и так возникали курганы. Таких там, в южных степях, множество. И вот, копаем мы один из таких склепов, снимаем землю и видим, что кладка его верхнего свода – целая. А что это значит? А это значит, что захоронение может быть нетронутым.

– Ой, это же страшно! – это Ламцадрица схватила Андрея за ладонь. – Ведь там же покойники! И вы не боитесь?.. Я вот слышала, что где-то нашли мумию… ну, фараона… а потом все, кто там был, умерли. Говорят, это фараон отмстил.

– Байки всё это, легенда, – сказал Андрей и вытащил свою ладонь из рук девушки. – Пойми, мы же туда лезем не с корыстью. Для науки это один из немногих способов узнать что-то о древних временах. Хотя я знаю одного археолога, который… ну… перед тем, как копать, мысленно просит у покойника разрешения. Мол, прости, брат, что потревожил, но это для дела… Итак. Нашли мы целый склеп. Большинство-то древних гробниц давно уже разграбили – ещё в античные времена – и всё ценное оттуда забрали. Люди ведь во все времена одинаковы: ради наживы готовы на всё, даже духи мёртвых их не пугают. В таких случаях обычно верхние камни убраны или повалены внутрь. Потом их заносит землей, и сразу не поймешь, тронут курган или нет, пока не докопаешься до кладки. А тут – свод целый, и там под ним должна быть погребальная камера, где могут быть интересные находки. Тогда в могилу вместе с покойником часто клали то, что понадобится ему для загробной жизни. Ну, как в египетских пирамидах, вы же знаете.

– Как интересно! – воскликнула Наташа Тёмненькая. – И что вы там нашли? Золото? Украшения? Древнее оружие?

– Вот ты, Наташа, мыслишь так, как и многие, – отвечал Андрей. – Дескать, если скифы – значит, у них золота должно быть навалом. В реальности золотые находки случаются очень редко, это большая удача. Как я говорил, почти всё золото из курганов украли ещё в те далёкие времена. Да и жители этого городка были не так уж богаты, чтобы в золоте ходить и его в землю зарывать. Кстати, сразу скажу, склеп-то этот пустым оказался, грабленым. Но мы тогда этого ещё не знали.

– Вот обида! – сказала Наташа. – Столько сил потрачено – и всё зря?

– Почему же зря? Археологи – не золотоискатели, у них другая работа. Она позволяет понять, как люди жили, откуда пришли, чем занимались, во что верили, как хоронили своих близких. Копают ведь не ради золота и даже не только ради находок. Находки – это что-то вроде бонуса.

Сергей Ильич, который начал было задрёмывать на своей лежанке за перегородкой, прислушался. Всю жизнь он прожил в Крыму, но о его истории знал немного. Сейчас он почувствовал нечто вроде уважительной зависти. «Интересным делом люди занимаются, – подумал он. – Открывают тайны прошлого, выкапывают их прямо из земли, по которой мы ходим. А я…». И червяк совести с новой силой зашевелился где-то внутри него.

– Ладно тебе заливать! – вдруг встрял в разговор Пшеничные Усы со своего места в соседнем купе. – Да кому это нужно: «Как жили, откуда пришли, во что верили»? Какая разница?! Эти люди померли давно. Только деньги народные тратите… А золото – оно золото и есть. Сдашь государству – твои двадцать пять процентов законные. А можно ведь и не сдавать. Кто там видел, что ты нашёл? Ну признавайся, что у тебя там в рюкзачке припрятано?

– Не судите по себе, – сухо отшил его Андрей. В его рюкзачке был припрятан осколок керамического сосуда с узором, подобранный из отвала в качестве сувенира. Таких там были сотни: греки выстилали боем керамики полы склепов. Научной ценности осколок не представлял, но как это объяснить этому куркулю? – Мой рассказ не об археологии, а как раз о золоте, которого не было.

Андрей разлил по стаканам вермут, отпил и продолжил:

– Не знаю, как они узнали, но вскоре по округе пронёсся слух: мол, эти археологи нашли что-то этакое. К раскопу стали приходить разные люди с расспросами: «А что это вы тут копаете?.. А нашли ли чего?.. А как насчёт золотишка?»… и тому подобное. И тогда мы поняли, что раскоп надо охранять. Днём-то мы здесь работаем, а ночью он бесхозный. Ночевали мы в палатках, в лесочке, в километре оттуда. А ну как придут ночью и станут копать? Ничего, конечно, не найдут, но нароют ям и загубят работу всей экспедиции за сезон. Решили ночевать по очереди на раскопе. В одном из склепов, уже расчищенном и пустом, устроили лежанку для дежурного. И даже вырезали из деревяшки нечто, напоминающее пистолет. Так, на всякий случай…

Пшеничные Усы хмыкнул презрительно, но уши держал на макушке. Андрей продолжал:

– Темнеет там рано, вечера длинные, и сидеть одному в склепе посреди степи невыразимо скучно. Поэтому после работы оставались ещё двое-трое, кроме дежурного, и до ночи прямо в склепе мы играли в преферанс при свечах. Затем друзья уходили ночевать, а дежурный нёс вахту до утра один. Всё это ещё больше взволновало жителей окрестных посёлков. Поговаривали, что кто-то видел всполохи света и слышал глухие голоса, доносящиеся прямо из могил. Ночью в степи это выглядит мистически и пугающе. Не иначе как ожили мертвяки, потревоженные этими безбожными археологами!.. И вот наступила ночь моего дежурства. Ребята ушли заполночь, и я остался один.

Поезд раскачивало, звенели стаканы на столе. Вермут начинал оказывать своё волшебное действие, он проникал прямо в мозг и открывал в нём какие-то новые свойства. Андрей ощущал себя одновременно и сидящим в купе и лежащим в спальном мешке на нагретом за день каменном ложе. Крыша вагона будто раскрылась, и бездонное южное небо заблистало над ним мириадами огней. Андрей почувствовал пряный запах степных трав, услышал многоголосие насекомых, шорох ночного ветерка среди каменных плит. Речь его лилась легко.

– Лежу, не спится. Темно, цикады трещат. Вдруг слышу голоса. Выглянул я из склепа: мужчина и женщина, оба лет сорока. У мужика в руках лопата, обычная, штыковая. Вот, думаю, чудак. Это тебе не огород копать. Тут без кирки делать нечего. Тут земля за тысячелетия спёкшаяся, твёрдая, как бетон… Короче, лежу, наблюдаю, а у них спор происходит: женщина ни в какую не хочет к могилам приближаться, боится до слёз, а мужчина её уговаривает, но видно, что и сам побаивается. Несколько минут они препирались, а потом мужик решился. «Ты, – говорит, – здесь постой, а я копну разок-другой. Да не бойся ты никого – они все дохлые давно. Я недолго. Если увидишь кого-нибудь – сигналь». И лопату на плечо закинул… Деревянный пистолет при мне. Но нет, думаю, тут нужна психическая атака. Борода у меня, сами видите, вполне греческая. И плащ на мне брезентовый был с большим капюшоном, который пол-лица закрывает. В темноте он выглядел как наряд инквизитора. Короче, встаю я в полный рост из склепа и фонариком лицо снизу, из-под плаща подсвечиваю, чтобы пострашнее выглядело. И вопрошаю подвывающим голосом: «По врискэтэ то плисьестеро апохоритирьё?» А что? Обычное дело: восставший из могилы древний грек интересуется, где здесь сортир. Две тысячи лет, почитай, терпел. Жаль, что мои гости по-гречески вряд ли понимали. Но впечатление и так оказалось сильным. Через секунду от них только брошенная лопата осталась. Больше уже никто не приходил.

Заключительные фразы Андреева рассказа были произнесены под общий смех пассажиров трех соседних купе. Поезд подходил к Белгороду, и Ламцадрица ушла поднимать Сергея Ильича с его ложа.

* * *

Сергею Ильичу очень не хотелось вставать с постели. Ещё меньше ему хотелось выходить из поезда. Путь на платформу белгородского вокзала казался ему дорогой на Голгофу. Но отступать было некуда, и тяжко вздохнув, он начал сборы. Аккуратно повязал галстук, тщетно пытаясь прикрыть им разводы на рубашке, причесался, затем надел и одернул пиджак, достал дипломат, вынул из-под нижней полки лаковые штиблеты – и обомлел.

Изделия джанкойских мастеров не выдержали испытания водой. Кожа – или, точнее, то, что было там, где должна быть кожа, – сморщилась и совершенно потеряла пристойный вид. Ещё хуже было то, что на левом ботинке образовалась заметная щель между подошвой и верхом.

На горестный вопль Сергея Ильича прибежали Ламцадрица и вездесущий Земеля. Последний всем своим видом выражал раскаяние, скорбь и желание загладить вину перед Сергеем Ильичом. Он цокал языком, причитал что-то невнятное и размахивал руками, как ветряная мельница, походя смахнув со столика бокового места стакан с чаем, которым как раз собирался угоститься Пшеничные Усы. Затем сержант бухнулся на колени перед Сергеем Ильичем и, схватив испорченную обувь, принялся тереть туфлю рукавом своего кителя, словно пытаясь разгладить съёжившуюся кожу. Конечно, это не помогло, но солдат не унимался. Он сунул руку внутрь туфли и – о, ужас! – на глазах у Сергея Ильича подошва отвалилась и упала на пол, а верх остался в руках Земели.

Сергей Ильич сидел и глотал ртом воздух, как рыба на суше. Это была катастрофа! Прийти на встречу с покарябанным лицом и в грязной рубашке – позорно, конечно, но всё-таки это возможно объяснить, чего только не случается в жизни. Но явиться за деньгами босиком – это уже из ряда вон! У Сергея Ильича не осталось даже злых чувств к Земеле, виновнику всех его бед. Единственное, чего он сейчас страстно желал, это проснуться и узнать, что вся эта чудовищная катавасия – этот грязный вагон, этот дурак-сержант, дрянные лаковые туфли, чёрный дипломат, ссадина на лице, да и белгородский председатель с его неправедными деньгами – лишь дурной сон, а сам Сергей Ильич лежит в постели в своей небогатой симферопольской квартирке.

Поезд неотвратимо, как айсберг к «Титанику», приближался к белгородскому вокзалу, а Сергей Ильич пребывал в оцепенении. Надо отдать должное Ламцадрице: она проявила недюжинную энергию, пытаясь спасти ситуацию. Оббегала весь вагон, расспрашивала у мужчин-пассажиров, нет ли у кого запасной пары обуви, которую они могут пожертвовать несчастному. Желающие нашлись – наш народ отзывчив и милосерден – но проблема усугублялась редким, 46-м размером ноги Сергея Ильича. Такой же оказался только у Андрея. Кроме единственной пары запылённых кроссовок у того нашлись лишь резиновые шлёпанцы, именуемые в СССР «вьетнамками» или «сланцами» по названию города, где их производили. Их чуть ли не насильно надели на Сергея Ильича и буквально вытолкали его из вагона.

Оставим его ненадолго на перроне белгородского вокзала. Читатель не простит мне, если я не расскажу ещё об одном инциденте, который произошёл несколькими минутами ранее и который остался незамеченным большинством пассажиров, занятых хлопотами вокруг босоногого директора.

Как я уже упомянул, суетившийся не в меру Земеля уронил на пол стакан с чаем, за что удостоился порции отборных матюгов и тычка кулаком в спину от Пшеничных Усов. Тот к страданиям Сергея Ильича оставался равнодушен. Весь день до этого пролежал он на своей полке голодный, хотя сумка, полная всяческой снеди, стояла у него в ногах. Есть всухомятку не хотелось, а нижняя полка и столик были заняты хлопотливой тёткой и её дитём. По своей натуре Пшеничные Усы был куркулём и жадиной и не без основания опасался, что, обедая за столиком внизу, ему придётся делиться вкусностями с прожорливым мальчишкой. Поэтому терпел до ночи и только отщипывал понемножку от батона. Но наконец путь расчистился: на подъезде к Белгороду тётка собрала свои многочисленные пожитки, подхватила сонное дитя и двинулась к выходу. Пшеничные Усы быстренько организовал чайку, разложил на столике еду и только приготовился вкусить скромных радостей жизни, как всё испортил этот безмозглый клоун в военной форме.

Ни Пшеничные Усы, ни Сергей Ильич, ни сам Земеля даже не догадывались, что в вагоне есть ещё один пассажир, который клянёт незадачливого сержанта самыми распоследними словами. Звали этого человека Пётр Залкинд. Не вслух, правда, а про себя, мысленно, он пожелал Земеле вечной службы черпаком в армейском аду без права на дембель. Из-за неловкости сержанта выстроенный Залкиндом план изощрённой мести летел в тартарары.

А теперь я должен рассказать, кто такой этот Залкинд и зачем он оказался в двенадцатом вагоне.

* * *

Фамилии, даже знаковые, бывают обманчивы. Пётр Залкинд не был евреем по крови. При рождении он получил папину фамилию – Семёнов. Отец служил на Дальнем Востоке в 11-й танковой бригаде РККА водителем-механиком танка БТ-5. Командиром в его экипаже был Иона Залкинд. Водителя и командира связывали не только служебные отношения, и даже не только крепкая мужская дружба, но и общность судеб. Оба были отцами-одиночками. Жёны их умерли родами, оставив обоим детей-одногодков: сына Семёнова и дочь Залкинда.

5 июля 1939 года бригаду бросили в бой: отбить у японцев плацдарм на восточном берегу реки Халхин-Гол. Дело предстояло опасное, и друзья-танкисты дали друг другу клятву: если одного из них убьют, оставшийся в живых возьмёт на попечение ребёнка друга. Танковая атака была сокрушительной. Как пелось в песне того времени, «и летели наземь самураи под напором стали и огня». Но затем произошло, как в другой танкистской песне: «Первая болванка попала танку в лоб, водителя-механика загнала сразу в гроб». Семёнова убило мгновенно. «А третья болванка попала прямо в бак – выбрался из танка сам не знаю как». Заряжающий вытащил из подбитой машины обгоревшего Залкинда. Выйдя из госпиталя, командир исполнил данное другу обещание: взял Петю в свою семью, оформил усыновление и дал ему свою фамилию. Тогда, в тридцать девятом, ни десятилетний Петя, ни его приёмный отец и представить себе не могли, какими напастями обернется в дальнейшем новая фамилия мальчика.

Иону Залкинда убило в 1941-м, но новые родственники Петра – родители его приёмного отца – взяли мальчика на своё попечение. Днём он работал на заводе, делал патроны для фронта, а по вечерам, как хороший еврейский мальчик, не гонял голубей со сверстниками, а читал учебники. После войны Петя сдал экстерном школьные экзамены и поступил в институт. Он выучился на фармацевта и сразу после выпуска получил хорошее назначение. Приёмный дедушка, заведующий аптекой Лечебно-санитарного управления Кремля, человек влиятельный, взял Петра к себе на работу. На этом удачи закончились. В ноябре 1952-го арестовали руководителя Лечсанупра Виноградова. В семье Залкиндов недоумевали и негодовали: как мог такой хороший специалист с безупречной репутацией, лечащий врач самого Сталина, продаться врагу. А вскоре в МГБ забрали дедушку, а за ним и Петра. Раскручивалось небезызвестное «дело врачей».

Следующие полгода обернулись кошмаром и навсегда сломали жизнь молодого человека. Главный следователь Рюмин требовал от Петра показаний, будто его приёмный дед по заданию еврейской организации «Джойнт» вредительски добавлял яды в лекарства для кремлёвских бонз. Арестованный упорствовал, и тогда Рюмин отрядил для работы с ним сотрудника, обученного особым методам допроса. Итогом этой «работы» стали отбитые почки, надорванная селезёнка, неправильно сросшееся ребро и ещё многое такое, что превратило цветущего молодого человека в инвалида.

Лица «специалиста» Пётр толком не запомнил – во время допросов в глаза всегда бил свет лампы – но голос и интонации отпечатались в его памяти навсегда. У того костолома была омерзительная манера обращаться к подследственному, как к малому ребёнку, тютюкать и называть его «мы». «– Тю-тю-тю, нам больно? Неужели? – говорил он, подхихикивая, после очередного избиения. – А сейчас нам будет ещё больнее, если мы не подпишем эту бумагу». И так бесконечно, часами и днями.

Едва ли не больше, чем физическая боль душу Петра калечили унижения. В этом мучитель проявлял большую изобретательность. Зная об отбитых почках подследственного, он не выпускал его в туалет, и тот часами сидел, прикованный к стулу, в луже собственной кровавой мочи. Не вынеся всего этого, Пётр бумагу подписал, и его оставили в покое. А в начале апреля и вовсе выпустили на свободу. Только тогда он узнал, что умер Сталин, и дело закрыто. Спустя год после освобождения он прочитал в газете, что следователь Рюмин расстрелян по 58-й статье УК, которую когда-то вменяли самому Петру и его подельникам. Втайне он надеялся, что и его мучителя постигла такая же участь.

Свобода не принесла Петру счастья. Искалеченный физически и опустошённый душевно, он уже не смог жить полной жизнью, трудиться на совесть и делать достойную его способностей карьеру, не создал семьи. Работал в обычной аптеке на полставки и большую часть времени проводил в больницах и санаториях. Так прошло тридцать лет. Жизнь клонилась к закату. Она стала размеренной и однообразной, в ней не было страстей и взлётов, только мелкие повседневные заботы, да и былая боль со временем притупилась и напоминала о себе изредка. И тогда…

В сентябре 1982-го Пётр Залкинд – из уважения к своим приёмным родственникам он так и не решился сменить фамилию, хотя времена стояли для неё не вполне благоприятные, – лечился в ялтинском санатории. После процедур зашёл в книжный магазин, в букинистический отдел, поискать что-нибудь интересное. При магазине была переплётная мастерская, куда граждане несли в починку потрёпанные книжки. Переплётчик, крупный мужчина с большими рыжеватыми усами, как раз принимал одну из клиенток.

– Тю-тю-тю, – услышал Пётр голос из прошлого. – Что же мы так книжки-то не бережём? Переплёт-то весь скукожился, замаслился. Или мы на него горячую сковородку ставили? Менять надо. Сейчас мы подпишем этот наряд-заказ…

Пётр выбежал из магазина в полном смятении.

* * *

Крымское солнце почернело. Небо раскололось, и над Петром Залкиндом закружились химеры, истошными криками предвещая невиданную бурю страстей. Время остановилось и потекло вспять. Всё, что было до этого, стало неважным. Обычные слова потеряли смысл. Только одно короткое слово засело в голове, распирало мозг, стучало в череп – месть! Этот человек, которого Пётр считал полузабытой тенью прошлого, который являлся ему в ночных кошмарах, жив и, судя по всему, вполне здоров. Он должен заплатить за искорёженную судьбу Петра, его загубленную жизнь – как именно, Пётр ещё не понимал, но знал, что расплата неминуема. Никогда за все эти тридцать лет он не чувствовал себя таким решительным и способным на многое.

Лечебные процедуры пошли побоку. До вечера Пётр просидел на лавочке напротив магазина, и когда переплётчик закончил работу, тайком последовал за ним. Перво-наперво надо было узнать, где тот живёт. Но Пшеничные Усы – как ты уже, конечно, догадался, дорогой читатель, это был именно он – отправился не домой, а в билетную кассу. Там он спросил билет на поезд до Ленинграда. Наш фармацевт слушал его диалог с кассиршей, боясь пропустить слово, и когда билет был оформлен и переплётчик ушёл, сам взял билет на тот же поезд и в тот же вагон. План мести созрел.

«Ты хотел сделать из меня врача-отравителя, – бормотал про себя Пётр. – Что ж, я стану им для тебя».

Нет, убивать Пётр не собирался, не тот он был человек. Но, решил он, этот изверг должен испытать на себе хоть малую толику тех унижений, которые претерпевали его жертвы, сидя прикованными в обмоченных брюках. И знание фармакологии оказалось Петру в помощь. Он приготовил хитрый лекарственный коктейль. Для начала он взял умеренную дозу миорелаксанта, препарата, парализующего мышцы – дозу, рассчитанную так, чтобы не убить пациента, но заставить его в полной мере ощутить беспомощность, неспособность владеть своим телом. «Пусть мерзавец почувствует, – думал Пётр, – каково это – быть в кандалах». А затем, уже не стесняя себя, он щедро плеснул в пузырёк быстродействующего слабительного и мочегонного.

Результат приёма такого «лекарства» должен был быть сногсшибающим в прямом смысле этого слова. Сначала «пациент» почувствует усиливающуюся немощь в ногах, потом они откажут вовсе, и волна слабости пойдёт вверх, охватывая все мышцы тела. Станет трудно дышать, пот выступит на лбу, и негодяй почувствует, что тело не слушается его. Никто из окружающих не сможет понять, что происходит с этим человеком, и как ему помочь. Смертельный ужас и отчаяние от собственной беспомощности завладеют им, такой же ужас, какой он сам когда-то вселял в души пытаемых, ужас, смешанный со стыдом, потому что… Тут читатель и сам догадается, почему. И пусть всё это произойдет прямо в вагоне, на глазах у полусотни пассажиров. Тогда Пётр – решил он – будет считать себя отмщённым хотя бы отчасти.

Решение было принято, и те два дня, которые оставались до поезда, а затем и весь путь от Симферополя до Белгорода Пётр Залкинд жил предвкушением мести. Почти физически он ощущал, что в его руках сейчас здоровье, репутация да и сама жизнь того человека, стоит только немного увеличить дозу, и это чувство оказалось новым и волнующим. Оставалось дело за малым: незаметно влить содержимое пузырька, который лежал у него в кармане, в стакан с чаем. Состав не имел ни вкуса, ни запаха, и переплётчик не должен был заметить ничего подозрительного. Но тот, как на грех, весь день не слезал со своей полки. Фармацевт коротал время, пытаясь читать книжку «Афоризмы великих мудрецов», но строчки расплывались, и умные высказывания не лезли в голову, занятую совсем другими мыслями. Часы тянулись невыносимо медленно, но вот подходящий момент настал. Пока обитатели купе суетились вокруг Сергея Ильича, а Пшеничные Усы рылся в сумке с едой, отвернувшись спиной к проходу, мститель проделал задуманное и, заранее торжествуя, вернулся на своё место и сделал вид, будто и не отрывался от своей книги.

Пшеничные Усы уселся наконец за стол. Расплата близилась неотвратимо, и Петра охватила дрожь возбуждения. И тут произошло то, что читателю уже известно: в дело вмешался рок в облике Земели. Фиаско было полным и окончательным: в пузырьке не осталось ни капли, чтобы повторить попытку. Разочарование Петра не поддаётся описанию. Он оцепенел и прекратил дышать, чтобы не закричать от отчаяния, и только бессмысленно таращился в книгу. И вдруг до его смятённого сознания дошёл смысл цитаты из Махатмы Ганди, которая оказалась перед его глазами: «Принцип “око за око” сделает весь мир слепым».

Несостоявшийся отравитель с шумом выдохнул воздух, пот покатился по лбу, и страшное напряжение разом оставило Петра. В один миг всё вдруг предстало в ином свете. Пётр подумал, точнее, не столько подумал, сколько ощутил раскалёнными нервами, что только что он чудом избежал чего-то совершенно ему не нужного и даже губительного. Он даже взглянул на Земелю почти с благодарностью, но тот колдовал над обувью Сергея Ильича и ничего не заметил. Жажда мести испарилась без следа, и в душе фармацевта воцарился покой. Он впервые задал себе вопрос: а тот ли человек этот переплётчик, хотя и был внутренне убеждён, что именно тот. Сомнение давало хороший повод отступить, не теряя самоуважения.

Тем временем поезд остановился у белгородского перрона, и суета, царившая в вагоне вокруг несчастного Сергея Ильича, сошла на нет. Молодёжь и Ламцадрица отправились выпроваживать упирающегося босоногого мздоимца наружу. Трижды виновник всей этой катавасии Земеля остался сидеть у бокового столика пятого купе с видом кающегося грешника. Одной рукой он прикрывал лицо, словно стыдясь показать его миру, в другой всё ещё держал бесформенный кусок кожзаменителя, бывший когда-то лакированной туфлей. Грузная спина усатого переплётчика, севшего напротив, закрыла сержанта от взгляда Петра Залкинда. Но вот Пшеничные Усы нагнулся к сумке со снедью, и в тот же момент Земеля отнял руку от лица.

Взгляды дембеля и фармацевта встретились. Пётр не поверил своим глазам. Взор солдата был чист и холоден, в нём не было ни смущения, ни суетливости, но было что-то другое, что трудно описать словами. Это был взгляд человека, выполнившего неприятную, противную его естеству, но необходимую обязанность. Так показалось Петру. Впрочем, верить ему нельзя: зрение у него было слабым, да и очки запотели от испарины.