В Харькове шёл дождь. Шагнув на перрон, Сергей Ильич оказался в луже, и его новые лаковые туфли сразу же набрали воды. В тщетной попытке сохранить относительно сухим хотя бы пиджак Сергей Ильич затрусил, прихрамывая и загребая воду из луж, ко входу в вокзал. По дороге он обогнал милиционера Василия, влекущего Земелю в том же направлении. Дембель плёлся с видом идущего на эшафот.

Как ни торопился Сергей Ильич под своды вокзала, но обернулся и назидательно погрозил виновнику своих бед пальцем – дескать, получи по заслугам, – и тут его самого едва не сшиб с ног невысокий человечек в надвинутой до самых глаз бейсболке и поднятым воротником. Это был Фарс-Мажор. Он боязливо оглядывался по сторонам, словно опасался погони, и очень торопился: юркнул в дверь вокзала, опередив спешащего туда же высокого седовласого мужчину с военной выправкой, и тут же растворился в его залах.

Обработать рану Сергея Ильича и смазать ему ухо какой-то дурно пахнущей мазью оказалось делом пяти минут. Оставшееся до отхода поезда время потенциальный взяточник слонялся по вокзалу в надежде купить себе новую рубашку, но нашёл только буфет с лимонадом и полузасохшими бутербродами. Все киоски с промтоварами были закрыты ввиду позднего времени. Не солоно хлебнувши, Сергей Ильич вернулся к двенадцатому вагону и с удивлением увидел возле него Земелю, мокрого, но совершенно расслабленного. Тот курил и что-то дружески говорил стоящему рядом милиционеру.

Казнь дембеля не состоялась. В вокзальном отделении милиции ему лишь задали пару вопросов и вытолкали вон, а милиционеру из поезда велели составить протокол и отправить его по месту жительства нарушителя – пусть там разбираются. В дежурке были заняты делом куда более важным, чем выходка пьяного солдата. В этот момент там присутствовало высокое начальство – транспортный прокурор Харьковской области собственной персоной. Вместе с прокурором харьковские милиционеры ломали голову, пытаясь выяснить, куда делся с запасных путей сортировочной станции рефрижераторный вагон с тридцатью пятью тоннами «Одесской» колбасы.

Дело было так. В начале сентября этот вагон был отправлен из Херсона в адрес Ярославского облпищеторга. За три дня он дополз до Харькова и там застрял по неизвестной причине на две недели. За это время ароматная «Одесская» приобрела вид нетоварный: покрылась плесенью и, выражаясь низменным слогом, так неподходящим для описания этого горячо любимого советским народом продукта, попросту протухла. Это подтвердил акт экспертизы, назначенной молодым следователем транспортной прокуратуры Александром.

Знаешь ли ты, дорогой читатель, что такое было тридцать пять тонн полукопчёной колбасы в 1982 году? Нет, ты не знаешь этого, если сам в то время не стоял в продуктовых очередях. Стоило содержимое вагона примерно сто тысяч рублей – зарплату следователя Александра за полвека честной службы, – но дело тут совсем не в деньгах. «Одесская» даже в московских магазинах была нечастым гостем, в Ярославле такого не видывали месяцами, а уж в глубинке Ярославской области, может, и никогда.

Дело было ясным, и виновные в преступной халатности должны были понести неотвратимое наказание. Оставалось выяснить, какой размер ущерба следует вменить подозреваемым. С этой целью Александр направил кому надо соответствующий запрос. Ответ, пришедший через неделю, обескуражил молодого сотрудника. «Ущерба нет», – утверждала официальная бумага. «Как так нет ущерба?» – изумился Александр и ринулся на станцию. Там его ждал ещё один сюрприз: вагона на путях не оказалось. По бумагам выходило, что он ещё неделю назад отбыл по месту назначения.

Назревало ЧП межобластного масштаба. Пришлось доложить прокурору, и тот приехал лично разбираться в этом запутанном деле. Опросы с пристрастием показали следующее. Узнав о назревающем уголовном деле, станционное начальство объявило аврал и выдало подчинённым ветоши и наждачной бумаги. За ночь железнодорожники очистили от плесени все эти тонны колбасы, и она стала выглядеть почти как новенькая. Утром вагон отправили в Ярославль, дав ему зелёный путь.

Пикантность ситуации усугублялась тем, что прокурор – звали его Николай Егорович – и сам был родом из Ярославля. Только год назад его перевели с повышением из этого северного города. Почесав в затылке, прокурор стал звонить на родину. За полчаса переговоров с разными ведомствами выяснилось, что вагон с колбасой благополучно прибыл и – мало того – груз успешно реализован в торговых предприятиях области. Материального ущерба и вправду нет.

Александр сидел за столом в отделении милиции ни жив ни мёртв и гадал, посадят ли его за все эти безобразия в тюрьму или только выгонят с работы. Сидевший напротив прокурор молчал, осмысливая произошедшее. В этот момент в комнату ввели Земелю. Вид у дембеля был жалкий. Не дожидаясь расспросов, он завёл знакомую песню про полковника Лапина и приказы, которые не обсуждаются. Николай Егорович навострил уши: он узнал знакомый, окающий и ёкающий говорок родной земли.

– Откуда ты, сержант? – вмешался он в разговор Земели с дежурным.

– С Ярославля, – понуро отвечал дембель.

– Земляк! – улыбнулся прокурор и хлопнул сержанта по плечу так, что чуть не свалил его с ног. Лицо Николая Егоровича просияло. Решение было принято:

– Нет ущерба! – торжествующе потирая руки, сказал он Александру. – Ущерба нет – значит, и дела нет! Закрывай.

– Но как же?.. А если?.. – замялся тот.

– Что если? Да ты посмотри на этого, – прокурор кивнул в сторону Земели. – Это ж наши, ярославские… Да они что угодно сожрут! И ещё спасибо скажут. Они такой колбасы отродясь не видали! – И, наклоняясь поближе к Александру, добавил: – А водка, она, знаешь ли, хорошо дезинфицирует. – И он подмигнул Александру с улыбкой счастливого человека.

Так Земеля, сам того не ведая, спас от тюремных нар неизвестных ему железнодорожников, а заодно и карьеру Александра.

Тут уважаемый читатель, тот, что постарше, подозреваю, может воскликнуть:

– Да как же такое могло быть?! Что за небылицы рассказывает этот автор! Не случалось подобного в нашей советской стране! Да, были тогда временные сложности с обеспечением трудящихся продуктами, не отрицаю. Но колбасу продавали качественную, не то что сейчас. А если бы и произошла, не дай бог, такая дикая история, то виновные непременно получили бы своё по всей строгости советских законов. Не хочет ли автор этим сомнительным анекдотом опорочить наше прошлое?!

Я отвечу так:

– Понимаю ваше негодование, дорогой читатель. Но дело в том, что всё, о чём я здесь пишу, я видел сам или знаю из заслуживающих доверия источников. Ну разве что я немного расцветил эти истории красками и добавил некоторые несущественные детали. Как и барон Мюнхгаузен, я никогда не вру, только немного додумываю. Но не в этом случае. Историю с испорченной колбасой – слово в слово – да и ещё много интересного рассказал мне друг, служивший в те времена в транспортной прокуратуре. Правда, случилась она не в Харькове, а в Москве, но разве это меняет суть дела? Рассказал он мне и ту историю с тройным убийством, которая будет позже. Так что, уважаемый читатель, не задерживайте своими придирками отправление поезда. У нас ещё много всего впереди.

* * *

Пока харьковская милиция разбиралась с пропавшей колбасой и непутёвым сержантом, Андрей прогуливался быстрым шагом вдоль состава: разминал уставшие от сидения ноги. Несмотря на дождь и позднее время, на перроне было оживлённо: взбудораженные недавним происшествием люди вышли глотнуть свежего воздуха перед сном. Из седьмого вагона вышли двое, стараясь не смотреть друг на друга – это были Лох и катала Георгий – и разошлись в разные стороны. У дверей шестого вагона стоял вполоборота к Андрею долговязый сутуловатый мужчина лет тридцати с окладистой русой бородой и в длинной черной рубахе навыпуск. Красивая молодая женщина в белой блузке выскочила из тамбура пятого вагона и заметалась по перрону, не обращая внимания на дождь. Её сотрясала нервная дрожь, длинные пальцы импульсивно сжимались в кулаки и вновь разжимались. Инстинкт самца, заложенный природой, подсказал Андрею, что девушка – это, конечно же, была Анна – нуждается в утешении и помощи, и он сделал решительный шаг в её сторону. Но в этот момент чья-то рука легла ему на плечо, и за спиной раздался очень знакомый голос:

– Андрюха, ты ли это? Какими судьбами?

Андрей обернулся и с удивлением узнал в долговязом бородаче своего университетского приятеля Лёню. Они не виделись со дня выпуска.

– Лёнчик! Вот это встреча! – воскликнул Андрей и бросился обнимать друга. Девушка на перроне была им тут же забыта. – С раскопок еду. А ты?

Раньше Лёня был студентом физфака и лучшим доигровщиком университетской волейбольной команды, в которой и сам Андрей исполнял функции связующего игрока. С Лёней они приятельствовали не только на площадке, но и частенько проводили вечера в общих компаниях за бутылкой вина или за карточным столом. И каждое лето вместе выезжали на сборы в университетский спортивный лагерь под Пицундой.

Что это было за место! – кто там не был, вряд ли поймёт, о чём я говорю. Недавно я, автор, побывал в тех краях. Специально проделал пешком длинный путь по берегу моря, чтобы убедиться: там, где когда-то было царство юности и веселья, сейчас правят запустение и скука. И даже красивые современные строения, выросшие на месте убогих деревянных домиков в одну доску, не скрашивают картину. На полузаброшенном грязном пляже теперь уныло греют телеса, отбывают срок отпуска лишь немногочисленные отдыхающие предпенсионного возраста. А в те, уже почти былинные времена здесь пульсировала, закипала под южным солнцем, била через край молодая кровь. Ни днем, ни ночью не знали покоя эти прибрежные скалы. Поминутно возникали здесь весёлые авантюры, спонтанные концерты и любовные приключения, чтобы быстро завершиться и уступить место новым. А может, это говорит во мне ностальгия по молодости?

Летом, в лагере Андрей и Лёня были не разлей вода. Вместе вколачивали мячи в деревянный настил волейбольной площадки, вместе ныряли в море за рапанами, вместе спасались от дневной жары, гуляя по мюссерским холмам, поросшим прохладными дубовыми рощами, зажигали вечерами на дискотеках, пили кислое местное вино и знакомились с девчонками. В шуточном соревновании, кто из них охмурит самую красивую девушку смены, побеждал обычно Лёня. Был он бесшабашным, озорным и полным неутомимого юношеского задора. Всё, за что он брался – спорт ли, любовные интрижки, учёба, – давалось ему легко и было отмечено печатью таланта. На курсе он слыл самым перспективным учеником, а его дипломная работа в области астрофизики была оценена преподавателями как далеко выходящая за уровень студенческих работ. Лёне светила прямая дорога в аспирантуру и далее в большую науку.

На последнем курсе дороги Андрея и Леонида разошлись. Андрей уехал на Кавказ собирать материал для диплома, Лёня с головой углубился в расчёты для своей работы. После защиты они встретились разок, отметили окончание университета и больше не виделись. Андрей поступил в аспирантуру, и его завертели новые заботы. Он дневал и ночевал в библиотеках, разрабатывая новую для себя тему. Лёня выпал из его круга внимания и не давал о себе знать.

И теперь, два года спустя, на харьковском перроне Андрей не мог не заметить, что во внешности друга произошли большие изменения. Борода и застегнутая под ворот рубаха сделали его старше своих лет, озорные искры в глазах сменились спокойным глубоким светом. Перед Андреем стоял уже не тот неугомонный юноша, которого он знал, а взрослый мужчина, солидный и степенный.

– Куда ты пропал? – набросился на него Андрей с расспросами. – Сто лет тебя не видел. В волейбол играешь? Диссер готов уже, я надеюсь? Когда защита? Я приду, отметим…

– Диссера не будет, – как-то криво усмехнулся Леонид. – Пока во всяком случае. У меня, Андрюха, сейчас другие интересы. Я опять учусь.

– Учишься? Где? Разве не в аспирантуре?

– Нет. С физикой я завязал. Я теперь слушатель Духовной академии в Ленинграде. Готовлюсь принять сан.

– Какой сан? – не понял Андрей.

– Сан священнослужителя.

– Ты?!. Лёнчик, ты меня разыгрываешь? – Андрей пребывал в оторопи, настолько нелепой казалась мысль, что Лёня может иметь хоть какое-то отношение к религии.

– Нет, Андрей, поверь – это правда.

Стать священником да и просто прихожанином церкви в атеистической стране граничило тогда с нонконформистским вызовом. Семинаристами становились большей частью выходцы из религиозных семей и чаще всего не слишком образованные: в лучшем случае со средним образованием. Были, конечно, среди слушателей духовных учебных заведений и те, кто искал материальных благ: труд служителей церкви, особенно в крупных городах, оплачивался неплохо по советским меркам. Но чтобы физик-теоретик, которому прочат блестящую научную карьеру, да из светской семьи потомственных ученых!.. Такого Андрей даже представить себе не мог.

Сам Андрей, как и большинство его сверстников, выросших в СССР в послевоенную эпоху, о религии имел представление только из книжек и кино. С историей жизни и гибели Иисуса он познакомился старшим школьником благодаря бобине с записью рок-оперы Ллойда Веббера, и история эта взяла его за живое и оставила в душе след, какой оставляют выдающиеся литературные сюжеты. За ночь Андрей переписал от руки в тетрадку либретто оперы – его привёз из Лондона репетитор английского – и по этим текстам учил язык, каждый раз заново переживая эту великую древнюю драму. Но подчинить этим переживаниям его собственную нынешнюю жизнь Андрею и в голову не приходило. Впрочем, интерес остался, и на втором курсе он взялся писать курсовую на тему «Миф о Христе». Для этого ему пришлось проштудировать и Ветхий Завет, и Евангелия, но увидел он в них лишь поле для культурологического исследования, результат переосмысления мифов древности. Религиозный культ оставался для него чуждым. При слове «священник» в мозгу Андрея возникал образ нелепо одетого человека, размахивающего кадилом в полутёмном помещении. Всё это он считал занятием заскорузлым и непродуктивным, чем-то из прошлых времён. Наука – вот религия современности, так думал Андрей.

– Лёня, скажи мне как другу, – смог наконец вымолвить Андрей, – зачем тебе это? Ты же учёный. Ты и вправду веришь в бога?

Леонид усмехнулся в бороду:

– Помнишь, как в фильме говорилось: «Одни верят, что бог есть, другие верят, что бога нет. Ни то ни другое недоказуемо».

– Это не ответ, – не унимался Андрей.

– Ну хорошо. В доброго дедушку, который сидит на облаке, управляет всем, отмеряет каждому его срок и воздаёт по его вере, я, конечно, не верю. Но понимаешь, Андрей… Я долго изучал законы физики. Благодаря этим законам во Вселенной всё вертится. И я вижу, что устроено там всё разумно… Я вот что думаю: раз существуют законы, и они разумны, и они работают, и они универсальны, – значит, кто-то эти законы установил… Кто-то, кто обладает разумом и возможностями, неизмеримо более мощными, чем мы можем представить… Во всяком случае, поверить в то, что всё это, – Леонид обвёл руками вокруг, – что всё это, весь этот сложнейшим образом устроенный мир, включая, кстати, и нас с тобой… возникло само по себе, без заранее продуманного плана… поверить в это мне ничуть не проще, чем принять существование творца. Разве не логично предположить: то, что подчиняется строгим закономерностям, есть продукт разума?

Андрей задумался. Всё это было для него ново и непривычно. А Лёня продолжал:

– Вот и человек, его сложнейший организм, разум, сознание, чувства. Трудно поверить, что всё это возникло из случайного соединения молекул, а не как результат замысла.

Тут Андрей нашёл что возразить:

– А естественный отбор, а эволюция? Ведь она подтверждена ископаемыми останками, ты же сам знаешь. По ним можно проследить, как из простейших организмов возникали более сложные, а из тех – ещё более сложные и так вплоть до человека. Наконец есть ещё генетика. Что ты на это скажешь?

– Да ничего. С теорией эволюции я знаком и в её истинности не сомневаюсь. Я не верю в её спонтанный характер. Почему бы не предположить, что программу эволюции кто-то когда-то создал и запустил, чтобы в результате возникло то, что мы имеем, то есть человек разумный… Хотя, конечно, самонадеянно считать, что мы и есть венец творения, а не какое-то промежуточное звено на пути к более совершенному созданию… Но не в этом суть. Программировать некоторые процессы научились уже и люди. Они создали ЭВМ и роботов. Мало того, они уже умеют вторгаться в генную структуру и её менять, и очень скоро, уже при нашей жизни, смогут создавать новых живых существ. И, возможно, эти существа будут верить, что они появились сами собой.

Андрей не знал, что сказать. Минуту постояли молча. Потом Лёня произнёс:

– Понимаешь, дружище, мне будет очень досадно покинуть этот мир, так и не узнав, откуда всё пошло и куда идёт, как всё устроено и, главное – зачем. В чём смысл происходящего? Что он задумал?

– А наука? Она же для этого и нужна.

– Всё верно. Но не при нашей жизни. Мы ещё в самом начале. Вот представь себе червя, выползшего из газона стадиона во время футбольного матча. Поймёт ли он, что там происходит? К чему стремятся игроки? Вот так и мы, как тот червь, глядим с нашей крошечной планетки во Вселенную, видим её ничтожную часть, видим разлетающиеся откуда-то огни и ни хренашечки не понимаем… То есть мы чуть-чуть понимаем – как, но совсем не понимаем – зачем.

– И ты, Лёня, надеешься, что религия даст тебе ответ на этот вопрос? – догадался Андрей.

– Не знаю. Посмотрим, – дождь пошёл сильнее, и Леонид заторопился в свой вагон. – Будешь в Ленинграде, найди меня – поговорим на эту тему.

– Постой! – Андрей схватил его за руку. Один вопрос не давал ему покоя. – Вот ты говоришь, что во Вселенной всё устроено разумно. Но разве это можно сказать о нас, о человеческом обществе? Если бог создал нас по своему подобию и вложил в нас какие-то качества, то почему люди не следуют его законам? Почему они крадут, убивают, насильничают, лицемерят? Нестыковка получается.

– Не знаю, – ещё раз честно ответил Лёня и повернулся, чтобы уйти, но не ушёл. – Получается, что есть свобода воли. Это как родители и дети. Родители дают нам жизнь, воспитание, стартовые возможности, но дальше мы строим свою судьбу самостоятельно и не всегда родительским советам следуем. Нам, людям, многое дано: разум, сознание, мораль. Ну а дальше – мы как-то сами…

Он ушёл. До отхода поезда оставалось минут пять, и ещё было время после разговоров о вечном заняться делами земными. Фигура Анны по-прежнему маячила невдалеке. Девушка промокла, но возвращаться в купе не торопилась, и Андрей направился к ней.