Поезд давно миновал Мелитополь, родной город Леночки-Элеоноры, промчался через сухие степи и убранные уже поля, залитые солнцем, затем проехался по самому берегу Каховского водохранилища, показав пассажирам великолепные его виды, постоял в Запорожье, снова свернул в поля, в сумерках проехал Павлоград и уже приближался к ночному Харькову, но ничего этого не видел Сергей Ильич. Он спал, и даже пение в соседнем купе ему ничуть не мешало. Но это не был сон праведника. Сергея Ильича мучили сновидения: странные и цветные.

Сначала ему приснилась вилла на морском берегу со стоящим у входа ярко-синим кабриолетом: такой Сергей Ильич видел в иностранном кино. Затем привиделся белгородский председатель. Он протягивал Сергею Ильичу набитый купюрами дипломат и при этом пел голосом Заевшего Мальчика «любо, братцы, любо, любо, братцы, жить». Его сменил судья в чёрной мантии и напудренном парике под чёрной же квадратной шапочкой – тоже из какого-то исторического фильма. Судья показывал кулак с опущенным вниз большим пальцем – точь-в-точь как римский император, когда тот решает судьбу гладиатора. Под конец Сергей Ильич увидел себя со связанными руками стоящим на краю глубокой ямы, а перед собой молодых папу и маму в комиссарских тужурках, и понял, что сейчас его расстреляют. Папа со свинцовым от гнева лицом поднял маузер, хлопнул выстрел, неодолимая сила бросила Сергея Ильича в яму, и он больно ударился о её каменистое дно ухом и щекой. Вдобавок что-то тяжелое, как надгробная плита, обрушилось на него сверху, отдавив ногу.

Сергей Ильич очнулся от кошмарного сна на полу купе. Поезд отчаянно тормозил, визжали колёса, стонали переборки, и эти пронзительные звуки заглушали раздающиеся отовсюду женские крики, мужские матюки, звонкие голоса пионеров и стуки валящихся с полок вещей. По проходу катились пустые бутылки.

Сильно болело правое ухо – падая с верхней полки, Сергей Ильич ударился о ручку двери. На ногах его лежал огромный фанерный чемодан мамы Заевшего Мальчика. От удара чемодан раскрылся и лежавшее в нём тряпьё – блузки, лифчики, детские шорты и прочая дребедень – разлетелось по полу.

Сотрясшись под конец всем своим железным телом, поезд остановился. Сергей Ильич провел рукой по щеке и обнаружил на ней кровь. Он брезгливо сбросил с себя женское барахло, выбрался из-под чемодана и взглянул в зеркало. Щеку его пересекала длинная кровоточащая царапина. Но самым ужасным было то, что его новая белая рубашка оказалась заляпана красными пятнами. Замены ей у Сергея Ильича не было.

В вагоне царил разгром, будто он только что пережил налёт грабителей. Полы были политы чаем и вином и усеяны попадавшими со столов бутылками, стаканами, остатками еды и книгами вперемешку с багажом и матрасами, упавшими с полок. Но пострадавших, помимо Сергея Ильича, к удивлению Ламцадрицы, не оказалось.

Вскоре нашёлся и виновник всего этого безобразия. Из курительного тамбура милиционер с бригадиром поезда вывели и повлекли по проходу, крепко держа с двух сторон за руки, Земелю: это он, как выяснилось, сорвал стоп-кран. Вид у дембеля был потерянный и покорный.

Короткое дознание, учиненное в проводницком купе, результатов не дало. Земеля не смог дать внятного объяснения своему поступку. Он лишь размазывал по небритым щекам пьяные слёзы и твердил, будто в тамбуре ему явился погибший в Афганистане полковник Лапин и приказал остановить поезд. Полковник, уверял Земеля, был как живой – загорелый лицом, в застёгнутой парадной форме, краповом берете и со звездой героя на кителе. При жизни Лапин славился крутым нравом, и ослушаться его Земеля не посмел, да и не пристало солдату обсуждать приказы. И он сорвал стоп-кран. Было решено высадить Земелю в Харькове и сдать его вокзальной милиции – пусть там разбираются. До остановки оставалось минут десять, поезд к тому времени уже тронулся.

Пока бригадир сторожил проштрафившегося дембеля в купе Ламцадрицы, та оказывала первую помощь Сергею Ильичу: заклеивала пластырем рану на лице. Чувствовал себя пострадавший неважнецки: ухо сильно болело и наливалось синим цветом, отдавленная чемоданом ступня распухала на глазах, состояние духа приближалось к паническому. Как с таким лицом, да ещё и в измазанной кровью рубашке, он явится на главную, может быть, в его жизни деловую встречу – Сергей Ильич старался не думать.

Тем временем Ламцадрица велела ему одеваться. Поезд стоит в Харькове полчаса, – пояснила она, – и за это время Сергея Ильича успеют осмотреть в привокзальном медпункте и принять нужные меры. Тот был готов на всё, лишь бы забыть на время о завтрашней встрече. С трудом натянув лаковый башмак на опухшую ногу и накинув на плечи пиджак, он заковылял к выходу, где милиционер уже держал наготове поникшего головой Земелю.

* * *

Поезд подходил к Харькову. А значит, самое время вспомнить про картёжников и заглянуть в четвёртое купе седьмого вагона. Что там происходит? Как закончилась игра?

А происходило там вот что. «Пулька» близилась к концу. К этому моменту Георгий «сидел в нулях», а Лох выигрывал рублей двести и был доволен собой. Всю игру он был напряжён: чутьё коммерсанта подсказывало, что его непременно попытаются надуть, но как и когда именно, оставалось только гадать. К концу партии Лох начал успокаиваться. Откуда же ему было знать, что главная сдача в этой игре вот-вот наступит?

Сдавать предстояло Валере. Пока он записывал результат предыдущего розыгрыша, колода лежала перед ним на столе. А под правым бедром Валеры была спрятана точно такая же колода, но умело «забитая» под «мизер» для Лоха. Хорошенький такой «мизер», почти чистый на десяти картах, с одной только маленькой «дырочкой». Настолько маленькой, что любой честный фраер такой шанс упустить был не должен. Не знал, конечно, Лох и того, что «расклад» Валера собрал редчайший, один на тысячу. И что из этого расклада вскоре должен был выехать прямо на Лоха, гудя и стуча колёсами, славный «паровоз» о семи «вагонах». В переводе с преферансного языка на общечеловеческий это означает, что Лоху было суждено получить семь «взяток» на «мизере» и потерять по итогам игры рубликов пятьсот.

Сделав запись, Валера подтолкнул шариковую ручку к Лоху, но так неловко, что она упала под стол прямо к Лоховым ногам. В тот же момент Виталик, сидевший у окна, попросил Георгия прикрыть дверь в купе – дует. Тот отвернулся от стола, Лох наклонился поднять ручку – и «забитая» колода мгновенно оказалась на столе, а игровая переместилась под Валерино седалище. Партнёры, конечно же, ничего не заметили. План начал работать.

И опять этот «болван» Георгий чуть было всё не испортил. В самый неподходящий момент его застал приступ кашля. Желая его прекратить, Георгий схватил стакан с остатками холодного чая и сделал жадный глоток. Тут же лицо его побагровело, он захрипел и навалился телом на стол, едва не сметя с него заготовленную колоду: это маленький кусочек лимона перекрыл ему дыхание. Валера с Виталиком принялись попеременно колотить «болвана» по спине. Наконец тот откашлялся, утёр слёзы с глаз, и все расселись по местам.

Тут настала пора рассказать читателю, что Георгий, он же «болван», был широко известен, правда, в очень узких кругах, как Жорик Харьковский. В этих кругах Жорик слыл «каталой» экстра-класса, работавшим всерьёз и по-крупному. Партнёров он не обманул: сейчас он действительно возвращался из «командировки» или, точнее, как принято говорить в тех же кругах, с «гастролей» по Крыму. В силу особенностей своей профессии Жорик остерегался привлекать внимание к своей персоне, поэтому оделся в дорогу скромно. Но в его потёртом чемодане лежал дорогой игровой костюм, пара лакированных ботинок, купленная для этого случая на алуштинском рынке, а также девять тысяч наличными. Третьего дня Жорик сорвал в ялтинском «Интуристе» неплохой банчок на покере, а вчера – ещё один в Бахчисарае. Работать в поезде он вовсе и не собирался – не тот масштаб, – но ритуальные пляски Валеры и Виталика вокруг Лоха не ускользнули от его внимания, и наказать обнаглевших фраеров было делом профессиональной чести. Нет, раздевать их до нитки Жорик не планировал: кто знает, как поведут себя в такой ситуации непрофессионалы. Но снять с них рубликов четыреста-пятьсот – если, конечно, такие деньги найдутся в их кошельках, – следовало непременно: пусть думают в дальнейшем, с кем садиться играть.

Любители и не догадывались, что так тщательно подготовленная ими колода карт уже спрятана в рукаве Жорикова пиджака, а на её месте лежит другая, молниеносно извлечённая Жориком из потайного кармана. Виталик щёлкнул пальцем по колоде, и Валера начал раздавать карты, предвкушая триумф. Жорик же пытался представить себе выражение лица Валеры, когда вместо «дырявого мизера» он увидит на столе нечто другое. Ведь именно ему предстояло разложить Жорику «преферанс», вероятность случайной сдачи которого составляет, как известно, один шанс из двухсот двадцати шести миллионов. Конечно, парни сразу догадаются, что к чему, но расплачиваться-то им всё равно придётся.

Наконец карты сданы, и три руки потянулись к ним, чтобы поднять. На этом месте автор вынужден сделать стоп-кадр для важного заявления. А игроки пусть пока останутся в таком положении – с напряженными лицами и руками, протянутыми к лежащим рубашкой вверх картам.

Автор должен признать, как он был неправ в начале этого повествования, утверждая, будто в поездах не происходит ничего достойного внимания. Сюжет, в котором жулики пытаются надуть друг друга, не может не будоражить воображение. Особенно воображение людей честных – а таких большинство, – которым за всю свою жизнь не удалось надуть никого.

Кто победит в поединке ловкачей? Кто окажется хитрее и изворотливей? Кто сорвёт весь банк? Увы, но я должен огорчить читателя: мы этого так и не узнаем. Потому что в этой истории, как только карты были розданы, произошло событие, обидное для всех картёжников мира. И виноваты в нём не участники игры, и даже не автор этого рассказа – мы честно пытались довести интригу до естественной развязки. Виновником оказался пьяный Земеля. Это он сорвал стоп-кран в двенадцатом плацкартном вагоне.

Завизжали тормоза – и лежащие на столе карты стаей птиц разлетелись по всему купе. Силой инерции Жорика бросило лицом в колени Лоха, и карты из Жорикова рукава просыпались на пол. Та же сила повалила Валеру животом на стол, предательски обнажив спрятанную под бедром колоду. Всем стало ясно всё. Молчаливо была зафиксирована «китайская ничья», и оставшиеся до Харькова минуты прошли в мрачном безмолвии.

* * *

Весь путь от Джанкоя до Харькова Фарс-Мажор наслаждался одиночеством в пятом купе шестового вагона, выкупленном целиком. Он напоминал самодовольного волка, которому таки удалось слопать всех семерых козликов вместе с рожками да ножками. Никто не мешал ему, развалившись на нижней полке и положив ноги в оранжевых ботинках на противоположную, как это принято у деловых американцев, предаваться сладостным мечтам, а именно обдумывать планы расширения ботиночного бизнеса на братские республики Закавказья. Чутьё коммерсанта подсказывало Шурику, что там его блестящий в прямом смысле этого слова товар найдёт хороший спрос, и туфли можно будет толкать на полсотни дороже. Эти грёзы оборвал стук в дверь. За ней стоял милиционер Василий.

Василий был образцовым советским милиционером, будто сошедшим с обложки детской книжки про дядю Стёпу: всегда подтянутый и чисто выбритый, с открытым лицом, располагавшим к доверию, в аккуратной форме, высокий и спортивный. Василий никогда не брал взяток с нарушителей. Не из принципиальных соображений, а потому что взяток ему ещё никто не давал. Сам Василий и не прочь был получить чего-нибудь на руку, как это делали некоторые его коллеги. Он мечтал о новеньком чешском мотоцикле, а накопить на него из скромного сержантского содержания не представлялось возможным. В поезде милиционеру попадались только пьянчуги да безбилетники, взять с которых было нечего. По этому поводу Василий немного расстраивался, но службу нёс исправно, не филонил.

Вот и сейчас в пятое купе шестого вагона его привело служебное рвение. Во время недавнего обхода поезда, когда они с Евгением Григорьевичем разыскивали пропавшего на станции Зима пассажира, Василий уже побывал в этом купе, и его обитатель показался милиционеру подозрительным. Шурик заметно нервничал, отвечая на простые, казалось бы, вопросы. Странным было и то, что он едет один в четырехместном купе в переполненном поезде. Да и выглядел он, как мы уже знаем, экзотически, если не сказать вызывающе, как классово чуждый элемент. Внутренний голос подсказывал Василию: проверь-ка ты у парня документы. А ну как паспорт просрочен? Если это так, то отвертеться от отступного – рубликов тридцать, а то и все пятьдесят – нарушителю не удастся.

– Сержант Федоренко, – представился Василий, стоя в дверях, и приложил руку к козырьку. Следующую фразу – «Предъявите ваши документы» – он сказать не успел. В двенадцатом вагоне сержант Земеля повернул ручку стоп-крана, взвизгнули тормоза, и неодолимая сила инерции повлекла Василия прочь по коридору вагона и ударила его о дверь тамбура. Поэтому милиционер не увидел, как та же сила сбросила Шурика наземь, как слетел с верхней полки огромный чёрный чемодан на колёсиках, как ударился он ребром о стол, как предательски лопнули на нём замки, и содержимое вывалилось прямо на распластанного на полу Фарс-Мажора.

Поезд в судорогах остановился, и Василий, восстановив равновесие и подобрав с пола фуражку, вернулся к дверям пятого купе. Такая картина предстала его взгляду.

Фарс-Мажор лежал на спине на полу и нелепо шевелил поднятыми кверху ногами и руками, будто перевёрнутый жук, пытаясь выбраться из-под груды чёрных лакированных туфель. Они блестели так, что у Василия зарябило в глазах.

Оглядев эту сцену, милиционер посмотрел на пассажира, и взгляды их встретились. В глазах Шурика страж закона прочитал чистосердечное признание. Заманчивые мысли закружились в голове у Василия. Ни о какой пятидесятирублёвке уже не могло быть и речи. Воображение рисовало звёздочки на погонах, новую хлебную должность и красивое фото в газете «Гудок» под заголовком «Сотрудник милиции раскрыл преступление в поезде».

В том, что преступление, считай, раскрыто, не было сомнений. Вот они – вещдоки – нестерпимо сияют в свете ламп! Осталось только выяснить их происхождение и назначение, и тогда станет ясно, за что парень загремит на нары: спекуляция в особо крупных размерах или – бери выше! – расхищение социалистической собственности. По такой статье судили тогда цеховиков.

Несколько секунд длилась эта немая сцена. Слова не требовались. Выражение лица Шурика было столь же красноречиво, как явка с повинной. Василию не терпелось приступить к дознанию.

– Это в двенадцатом! – крик за спиною прервал грёзы Василия. По коридору бежал бригадир поезда. – Стоп-кран кто-то сорвал, сука! Пошли!

Бригадир ухватил милиционера за рукав и увлёк его за собой.

* * *

Получив неожиданную передышку, Шурик первым делом задвинул дверь, запер её на замок и поднял собачку стопора. В зеркале отразился жалкий смешной субъект с каплями пота на лице и глазами, полными ужаса. Шурик утёр лоб, и на нём – так показалось – выступили красные пятна в виде цифр «один», «пять» и «четыре». Цифры сложились в номер статьи УК, по которой Фарс-Мажору предстояло в ближайшие от двух до семи лет забыть о карьере бизнесмена и заняться физическим трудом.

Поезд тронулся. Шурик метался по купе, как по тюремной камере, давя оранжевыми ботиками хлипкий товар. День, начавшийся так многообещающе, заканчивался катастрофой. Но было ещё время что-то предпринять, и тут включился инстинкт самосохранения. «Надо избавляться от товара», – сообразил Фарс-Мажор и кинулся к окну. Руки дрожали и не слушались, защёлки не поддавались. Взвизгнув от отчаяния, Шурик повис на них всем своим тщедушным телом. Замки клацнули, и в купе ворвался свежий ветер и стук колёс.

За окном была темнота. Пятна света выхватывали из неё столбы и деревья, и они через мгновение опять пропадали во мраке. Состав набирал ход, навёрстывая опоздание.

Подобно заводной курочке, клюющей невидимые зёрна – была такая детская игрушка, – Фарс-Мажор загребал с пола по две пары туфель и бросал их в окно. Калькулятор в его голове невольно отсчитывал размер убытка. Вот в темноту отправилось товара на тысячу рублей, вот ещё тысяча последовала туда же… За полторы минуты Шурик засеял семенами красивой жизни пару километров плодородной харьковской земли.

Сложнее обстояло дело с чемоданом – в окно он не пролезал. Обдирая пальцы в кровь, Шурик с трудом оторвал крышку, затем локтями и животом крушил фанерный остов, ломал стойки о колено и вгонял занозы в ладони. Наконец и эти обломки оказались за бортом. Тем временем поезд начал торможение, он приближался к харьковскому вокзалу. Шурик на карачках собирал с пола щепки и труху, оставшиеся от чемодана, когда состав полз уже вдоль платформы. Успел вовремя: поезд вздрогнул и остановился.

Из коридора донеслись голоса и топот: пассажиры выходили на перрон покурить и размять ноги. Затем всё стихло. Фарс-Мажор осторожно, стараясь не щёлкнуть замком, приоткрыл дверь и выглянул наружу. В проходе никого не было.

Спасительная мысль озарила Шурика. Он быстро натянул на себя пиджак и бейсболку, выскользнул из вагона и огляделся. Шёл дождь. Вход в вокзал был рядом. Вдали, у двенадцатого вагона, поверх голов толпившихся на платформе людей, Шурик разглядел милицейскую фуражку. Мгновенно оценив расстояние, он поднял воротник пиджака, опустил плечи, надвинул бейсболку на глаза – наивный, неужели он думал, что в таком виде милиционер его не узнает? – и почти бегом потрусил к выходу.

Не буду томить тебя, читатель, и скажу сразу: Фарс-Мажор скрылся и избежал сурового, но заслуженного наказания. Однако мы не будем негодовать по этому поводу. История в поезде пошла Шурику на пользу: напрочь отбила ему желание заниматься оптовым бизнесом да и торговлей вообще. Полгода ему ещё пришлось, рискуя свободой, потоптать мостовую у «Интуриста» в качестве простого «утюга», но только лишь затем, чтобы вернуть деловым людям занятую на операцию с ботинками тысячу. Расплатившись с долгами, Шурик с фарцовкой завязал, поступил в Текстильный институт и стал дизайнером обуви. А в перестройку открыл свой модный дом. Теперь он – уважаемый человек, не Шурик, а Александр Александрович. Он производит элегантные мужские туфли под брендом «Алесандро Массимо». Вы их легко узнаете: у них очень высокие каблуки.

Милиционер Василий тоже внакладе не остался. Спустя месяц он задержал с поличным поездного вора-рецидивиста Валентина Горелого, которого не первый год разыскивала милиция, и получил повышение. И премию в двести рублей. Об этом написали в газете «Гудок».

* * *

В вагоне-ресторане назревала серьёзная ссора. За окнами вагона сгущалась темнота, и посетители, приходившие днём пообедать и поглазеть на пейзажи, уже разошлись. Занятым остался один столик, где сидели Дмитрий Олегович и Анна. Опытная официантка Галина не могла не заметить, что разговор между этими двумя становится неприязненным.

Разного рода житейские драмы чрезвычайно возбуждали любопытство подавальщицы, изнывавшей от повседневной скуки своего однообразного труда. Время от времени в ресторане случались пьяные скандалы, но сейчас дело явно шло не к этому. Внешне всё выглядело благопристойно. Посетители говорили тихо, и Галина, как ни напрягала свой слух, разобрать слова не могла. Дмитрий Олегович, хотя и прикончил уже две бутылки марочного коньяка и принялся за обычный трехзвездочный, держался так, будто пил только чай. Но взгляды, которыми обменивалась парочка, дрожащие руки Анны и надменное, отчуждённое выражение лица Дмитрия подсказывали официантке, что взрыв эмоций вот-вот произойдёт.

Сказать по правде, Дмитрий был пьян смертельно. Он начал пить с самого утра, и тому была важная причина. Ранним утром в номере гостиницы «Интурист», который они снимали, раздался междугородний звонок. Заместитель Дмитрия Олеговича сообщил, что накануне вечером их департамент посетили два сотрудника КГБ в чине майора. Их интересовали документы, касающиеся контракта на поставку в СССР бразильского растворимого кофе. Эту сделку Дмитрий Олегович курировал лично, и он знал, что при желании там было к чему придраться. Всё это пахло серьёзными неприятностями, если не сказать хуже.

Анне, понятное дело, Дмитрий ничего не сказал – зачем впутывать женщину в мужские дела. Оставив её в купе спального вагона за чтением, он в одиночестве опустошал в ресторане рюмку за рюмкой и гадал, откуда растут ноги, кто из коллег слил комитетчикам информацию и чем это может быть чревато. А чревато это могло быть чем угодно, не исключая уголовного дела – к такому неутешительному выводу пришёл Дмитрий Олегович. Конечно, в крайнем случае придётся обратиться за помощью к тестю – положение того в партийной иерархии позволит отбить любую атаку, откуда бы она ни исходила. Но тогда о разводе придётся забыть. За этими тяжёлыми мыслями Дмитрий и сам не заметил, как изрядно перебрал, и ему стало легче. В нём проснулся уличный кодинский пацан, самоуверенный и гонористый, которому море по колено. Когда Анна, устав от одиночества, пришла за ним в ресторан, за столиком сидел словно не её Дима, а какой-то другой человек.

С первых слов началась пикировка. Финальную её часть мы и наблюдаем сейчас.

– Дима, ты совсем пьяный, я же вижу, – увещевала Анна. – Ну, пожалуйста, заканчивай. Пойдем в купе. Тебе надо лечь. Так же нельзя!

– Ерунда! Ничего я не пьяный… Хочу пить – и буду. Тебя не спрошу… Иди – книжку почитай. Или лучше выпей со мной… Эй, девушка, – крикнул он Галине, – ещё рюмку принесите…

– Я пить не буду. И тебе уже хватит. На тебе лица нет. Пойдем отсюда.

– Да кто ты такая, чтоб мне указывать! Хватит – не хватит… Не хочешь – не пей, а мне не мешай. Не лезь в мои дела.

– Ах так! Ну тогда имей в виду: сегодня ты будешь спать один. И не только сегодня… и вообще…

– Ой, испугала… – осклабился Дмитрий. В нём уже вовсю бушевал кодинский гопник. – Да и чёрт с тобой! Что, я себе бабу не найду? Да со мной любая пойдёт! Эй, как тебя зовут? – спросил он у Галины, которая как раз в этот момент принесла рюмку.

– Галя, – кокетливо откликнулась та.

– Что, Галя, пойдешь со мной в купе? А эта, – он показал рукой на Аню, – пусть книжки свои читает.

– Пойду, – хихикнула Галина.

– Свинья ты! – Побелевшая от обиды Анна вскочила с места и бросилась прочь.

Дмитрий понял, что переборщил, расплатился и последовал за ней. Он испытал нечто вроде угрызений совести. Но пока он добирался до своего вагона, хмель накатил с новой силой, и совесть умолкла.

Анна надеялась, что гигантское количество спиртного, принятое Дмитрием Олеговичем в этот день, наконец, одолеет его, и он, вернувшись в купе, быстро уснёт, дав ей надежду избежать худшего. Но Дмитрий каким-то чудом ещё держался на ногах и желал продолжать неприятный разговор. В воздухе по-прежнему витало предчувствие беды.

Из соседнего второго купе, за стенкой, слышалась возня и женские охи и вскрики, дрожала переборка. Было очевидно, что там, совсем рядом, происходил акт любви. В третьем же купе любовью и не пахло.

– Вот посадят меня в тюрьму… в Сибирь сошлют… – говорил Дмитрий, навалившись локтями на стол и сверля Анну красными от пьянки глазами, – будешь мне передачи носить?.. на свиданья ездить?.. Я тут фильм смотрел… про жён этих самых… как их?… декабристов. Как они на каторгу за мужьями попёрлись… зимой… А тебе слабо?

– Вот ещё! На каторгу!.. Было бы за кем!.. – Аня не считала нужным скрывать обиду за нанесённое ей в ресторане оскорбление. – Они, декабристы, были аристократы, интеллектуалы. Они хотели республику учредить. А ты, наверное, украл что-нибудь, раз о тюрьме говоришь… А как они своих жён любили, как ухаживали за ними… Как благородные люди. А ты – хам. Напился как свинья и меня оскорбил. И даже не заметил, кажется.

Дмитрий набычился. Таким Анна не видела его никогда. Бедный юноша из рабочего посёлка почти целиком вытеснил из его сознания преуспевающего столичного чиновника. Этот юноша жаждал самоутверждения. В нем пробудились инстинкты зверька, дерущегося за место в стае, кусая и терзая слабых. Он испытывал безотчётное стремление унизить Анну, опустить её ниже себя.

– Ну и к херам мне этот ваш аристократизм, – едва ворочая языком, произнес Дмитрий, и лицо его сделалось спесивым. – На хлеб не намажешь… Мы же валенки, вам не ровня… Только сила за нами. А вас, аристократов, интеллектуалов штопаных, мы всегда били, бьём и будем бить… И не только бить… Я вот сейчас поставлю тебя на коленки… прямо тут… и буду пользовать, как хочу… а ты и не пикнешь… вот и утешайся своим аристократизмом. – И он мерзко ухмыльнулся.

Это был удар по самому чувствительному. Лицо Анны побелело от внутренней боли. Боль сменилась яростью. Пальцы сами собой собрались в кулак, и девушка что было силы ткнула им в лицо Дмитрия. Тот повалился на полку и затих. Нет, не от удара, конечно. К этому моменту количество выпитого превысило возможности даже его богатырского организма, и Дима просто отключился, заснул пьяным сном. Лицо его стало некрасивым, рот приоткрылся, показывая кончик языка, щека съехала к носу. Аня смотрела на него и не узнавала своего Диму. Ей вдруг показалось, что перед ней отвратительное мурло самой советской власти, грубой, заносчивой, безжалостной и лицемерной, не изжившей хамских манер своих рабоче-крестьянских прародителей. Всё, что Анна ненавидела в своей стране и эпохе, казалось, воплотилось в этой пьяной спящей харе.

Кровь её многочисленных предков-интеллигентов – изгнанных из страны, расстрелянных, забитых в подвалах, замученных в лагерях, потерявших голос и смысл, – застучала в её висках и застлала зрение. Слепая ярость овладела ею. Раскрытый перочинный нож, лежащий на столе, будто сам впрыгнул в руку. «Ударить в шею, – пронеслось в голове, – а там – будь что будет, пусть расстреливают».

За окном вагона тянулись пригороды Харькова. Если ты, читатель, дошёл до этого места, то ты, наверное, уже догадываешься, что произошло дальше. Да, так оно всё и было. Вот уже в тамбуре двенадцатого вагона материализовался грозный полковник, вот Земеля положил руки на ручку стоп-крана, вот ударили тормоза, и Анну отбросило назад, ударило затылком о переборку, а выпавший нож улетел куда-то под полку. Спящее тело Дмитрия скинуло с полки на пол. Падая, он рассёк лоб о стойку стола, но не проснулся, а только поворочался, устраиваясь поудобнее на ковре. Анна пнула лежащее тело носком туфли, переступила через него и выбежала из купе. Она ещё пылала гневом.

* * *

В коридоре Анна столкнулась с вором Валентином: тот выскочил из соседнего второго купе. Впрочем, о том, что он вор, Анна, конечно не догадывалась: она видела перед собой высокого статного мужчину лет шестидесяти с подстриженными бобриком седыми волосами. Впрочем, Анне в тот момент было не до Валентина, а Валентину не до Анны. Чётким, почти строевым шагом – он хорошо вжился в образ – Валентин проследовал в нерабочий тамбур и там привалился спиной к стене. Ему надо было побыть одному и подумать.

О чем подумать? Чтобы ответить на этот вопрос, надо вернуться на десять часов назад, к тому моменту, когда Валентин сел в поезд в Джанкое и обнаружил здесь соблазнительную добычу в лице Маргариты, и рассказать, что же происходило во втором купе с тех пор.

– Валентин Аркадьевич Горелый, – представился, или, точнее сказать, по-военному отрапортовал наш герой, войдя в купе. Он всегда называл потенциальным жертвам и свидетелям своё настоящее имя. Так Валентин посылал привет правоохранителям: мол, вот он я, ищите меня, всё равно я вас одурачу.

– Маргарита Николаевна, – отвечала Рита.

На этом диалог затух, и это входило в отработанную Валентином годами тактику подготовки жертвы. Надо было дать ей время освоиться, присмотреться к попутчику и вынудить её самой начать разговор. Валентин сел, не теряя выправки, развернул пошире плечи, достал из кармана газету и сделал вид, что углубился в чтение.

Так прошёл час. Маргарита исподтишка разглядывала соседа и думала о своём погибшем отце. Черты его лица стёрлись из детской памяти давным-давно, фотографий не осталось, но сохранилось неясное воспоминание: большой человек с сильными руками в военной форме целует её, совсем маленькую, и колет щёки усами. Рита думала, что сейчас её отец, будь он жив, выглядел бы, наверное, примерно так, как этот человек напротив. Военной формы на соседе не было, но он держался так, что китель и погоны воображение Маргариты дорисовало само.

– Вы военный? Офицер? – не выдержала молчания Маргарита.

– В отставке, – коротко отвечал Валентин, отводя глаза от газетного текста. – Отслужил своё сполна, – многозначительно добавил он и надел на лицо такое выражение, будто перед его мысленным взором сейчас проносились воспоминания о жарких боях и лихих рейдах в тыл врага.

– А вы, Маргарита Николаевна, на каком поприще, так сказать, подвизаетесь? – после короткой паузы поинтересовался Валентин.

– Я?.. Я… по торговой части, – упоминать макулатуру Маргарите почему-то не хотелось.

– Директор магазина, я вижу, не меньше.

– Вроде того… Скучно это: товар, накладные, отчётность… – уклончиво отвечала Марго и, чтобы избежать дальнейших расспросов, перевела разговор на соседа. – Вот у вас, наверное, интересная жизнь была.

– Да, есть что вспомнить, – и Валентин перешёл ко второму действию спектакля: представлению героя. Туманными намёками, не выпячивая особенно своих доблестей, он упомянул о своём военном прошлом – Валентин был настолько глубоко в образе, что и сам почти верил, что это его прошлое, – вскользь обмолвился о наградах. Затем рассказал, как пахли заливные луга на острове Даманский, как бездонно ночное небо в синайской пустыне и как опасны леса далёкой Анголы… Рассказы его были так красочны, что Маргарита будто сама побывала в этих местах. Она восторгалась, удивлялась, ахала, всплёскивала руками, и приятный холодок возбуждения спускался по её спине при звуках бархатистого, хорошо поставленного актёрского голоса Валентина.

А Валентин придумывал, как заставить Маргариту снять с себя золотые украшения – остальное было делом техники. К этому был верный путь, но он требовал несколько больших усилий, чем привычная болтовня. Не прекращая своих баек, Валентин изучал собеседницу, и отвращения она у него не вызвала. Надо сказать, что его всегда тянуло к крупным формам. А в этой, хоть и не молодой уже, женщине чувствовалось что-то особенно мягкое и тёплое. Неподдельное, по-детски наивное восхищение Маргариты его рассказами пришлось Валентину по душе. Так случается в жизни: не только артист покоряет публику своим мастерством, но и благодарная публика, бывает, покоряет артиста своим вниманием.

Валентин сходил в ресторан за коньяком, и дело вроде бы понеслось к финалу по накатанной колее. Но вдруг привычный сценарий дал сбой. Расчувствовавшаяся Маргарита – не последнюю роль тут, конечно, сыграли воспоминания об отце – прониклась безотчетным доверием к этому аферисту – такое в жизни тоже случается – и ощутила непреодолимое желание исповедаться. Неожиданно для себя она выложила всё: о погибших родителях, о мучительном голоде, о страшной дороге под бомбами по льду Ладожского озера, о проваливающихся в полыньи машинах и кричащих от ужаса детях. О том, что много лет потом она вздрагивала при каждом резком звуке. Рассказала о детдоме и о том, как старшие унижали малышей и отбирали их пайки. Рассказала о негодяе-муже, тяжёлой работе, беспросветной нищете, добрых соседях и макулатурной палатке. Закончился этот рассказ слезами и объятиями.

О том, что было дальше, я умолчу. Не из ханжества, нет. Просто мой скромный писательский дар не в силах даже приблизительно передать в словах тот звездопад эмоций, который накрыл Маргариту, истосковавшуюся по мужской ласке, испепелил её, вывернул наизнанку, разложил на атомы и вновь собрал воедино. Впервые в своей практике Валентин оказался не режиссёром сцены, а статистом, но и он внакладе не остался.

К ночи Маргарита, выплеснувшая весь запас добра и нежности, заснула. Золото кучкой лежало на столе. Изрядно ошарашенный Валентин сидел напротив, смотрел то на золото, то на свою случайную любовницу, и непривычные мысли лезли в голову. Скользкий червяк сомнения буравил его сознание. А правильно ли он поступает? Разве виновата эта несчастная женщина, что с ним обошлись несправедливо? Почему она должна расплачиваться за чужие грехи?

Мечущийся взгляд остановился на кучке золота, и Валентин усилием воли выдавил червя прочь. Ничего, – упокоил он себя, – она заработает ещё и даже больше. Никому не позволено унижать его и умалять его талант. Мир должен расплатиться с ним сполна.

Валентин быстро оделся. Поезд подходил к Харькову, и дело осталось за малым: исчезнуть незаметно вместе с добычей. И пусть милиция ищет высокого отставного военного – завтра Валентин будет уже другим.

Наверное, можно уже и не рассказывать, как золото воробьиной стаей выпорхнуло прямо из-под протянутой руки, а самого Валентина приложило головой о переборку. Всё вокруг тряслось и скрежетало, и Валентин ощутил себя так же, как Остап Бендер, когда землетрясение преградило ему путь к заветному сокровищу. Проснулась Маргарита и непонимающе таращила глаза.

– Сейчас узнаю, в чём дело, – крикнул Валентин и выбежал из купе. И вот он в тамбуре в самом встревоженном состоянии. Такого ещё не случалось в его карьере. Это был знак! – как и многие творческие люди Валентин был суеверен. – Это предупреждение свыше! Само провидение подсказывает, что пора завязывать.

Поезд тронулся. Вернуться в купе и начать сначала казалось немыслимым. Едва дождавшись остановки, Валентин выскочил из поезда и быстрым шагом направился к зданию вокзала.