1

Улитка и иволга

Я никогда не спрашивала, как ты узнал, что не такой как все. Наверняка ты понял это раньше меня.

Ребёнком особо не задумываешься над тем, что такое время. Сидишь себе под деревом, наблюдаешь за переселением муравьёв в новый муравейник и не заметишь, как – вжух! – день пролетел. А бывает, вечером сидишь перед телевизором, смотришь мультики, и секунды рекламы вдруг покажутся чересчур тягучими. Не успеешь моргнуть, как стакан падает со стола, и вот уже на полу валяются осколки и повсюду капли воды. Но никогда не бывает так, чтобы стакан сам запрыгнул обратно на стол и снова стал целым.

В том городке на юге страны, где мы родились, время тянулось медленно. День за днём солнце поднималось из-за горных кряжей на востоке, высвечивая лёгкую-лёгкую утреннюю дымку. Первыми вставали петухи, кричали раз, другой, а за ними раздавались щебет птиц, лай собак и журчание реки. Но люди спали в своих домах, пока солнце не выкатывалось высоко-высоко, тогда только все вяло просыпались, не спеша одевались, умывались и чистили зубы, стряпали завтрак, начиная с этого новый день.

В то время я жила в старом дедушкином доме. В гостиной стоял часовой шкаф, поставленный туда в незапамятные времена, но по-прежнему блестевший лаком, и стёкла в нем были такие чистые, совсем как новые. Латунный маятник казался ужасно тяжёлым и при этом так легко раскачивался: тик-так, тик-так, тик-так.

Оставшись дома одна, я всегда брала стул и садилась рядом. Лучи солнца падали сквозь стекло, заставляя сиять стрелки и заводной механизм, будто шкаф таил в себе волшебную силу. Что жило в нём, почему он вечно тикал, не обращая внимания на происходящее вокруг? Отчего, прислушиваясь к его ходу, вглядываясь в него, можно было уловить равномерный перестук механизма, но стоило отвлечься, и я вдруг понимала, что ход его то ускоряется, то замедляется, будто какие-то магические силы играют со мной? Мне всегда страшно хотелось разгадать эту загадку самой, как подвернётся момент, я садилась рядом и наблюдала. И каждый раз, не отдавая себе в этом отчёта, опускала голову на колени и засыпала. Проснувшись, обнаруживала, что уже сумерки, и пустую комнату наполняет только это раздражающее тиканье, будто бы назло насмехается над моей глупостью.

А ты? С тобой такое бывало? Сидел ли ты когда-нибудь один в уголке, пристально вглядываясь в тикающие часы?

Я до сих пор помню нашу первую встречу. Хотя прошло уже много лет, эти воспоминания бережно хранятся у меня, точно катушки киноплёнки. Изображение всё такое же чёткое и яркое. Бывает, я достаю их, чтобы проиграть в потаённом уголке своего сознания. Я и оператор, и единственный зритель. Расписание киносеансов, время, место в зале – всё это решаю я сама. Могу смотреть целый день, если захочу.

Обычно я выбираю самые яркие моменты и прокручиваю их кадр за кадром в самом медленном темпе, чтобы рассмотреть каждую деталь. Если после просмотра мне всё равно мало увиденного, то я умоляю оператора:

– Ну пожалуйста, ещё разок?

– Хватит и этого, на сегодня достаточно.

– Ну последний раз, пожалуйста, пожалуйста!

– …Ладно, только последний раз.

А бывает, чтобы сэкономить время, я прокручиваю фильм в разы быстрее, просматриваю его на одном дыхании от начала до конца. В таком темпе трагичные моменты становятся комичными, персонажи бегают взад-вперёд, машут руками и ногами, как в немой кинокомедии. Сцены эти всегда вызывают у меня приступы смеха, давая повод задуматься о том, что мы с тобой видели мир совершенно по-разному.

Смех смехом, а из глаз слёзы текут.

В тот год мне исполнилось десять лет, тебе, кажется, семь. Я была в четвёртом классе, а ты ещё сидел на домашнем обучении. Каждый день после уроков я выходила за ворота школы и шла во Дворец молодёжи, что неподалёку, где вместе с другими ребятами брала уроки на скрипке. Преподавателем по скрипке был мой отец. Говорят, в молодые годы он был оркестрантом в небольшом симфоническом оркестре, даже немного известном. А потом, отправившись на гастроли, влюбился в танцовщицу из одного художественного ансамбля, которая и стала моей мамой.

Жаль только, что я не унаследовала его таланта. Интонация, ритм, передача эмоций, у меня всё это выходило фальшиво, что доказывало тривиальную истину: когда нет врождённого дарования, его ничем не восполнишь, как ни старайся. Но в то время я была простым ребёнком, чей талант ещё не раскрылся, не понимая и малой толики этого. День за днём после уроков я послушно брала футляр и шла во Дворец молодёжи, водила смычком по струнам, прилагая все мыслимые усилия, чтобы только заслужить хоть слово похвалы. В нашей группе были ребята младше меня, которые уже пробовали играть целиком концерты, я же по-прежнему сидела на последнем ряду, как заведённая пилила инструмент, повторяя одни и те же гаммы. Изредка я чувствовала на себе отцовский взгляд, прилетавший ко мне мимо ровного строя десятка смычков, а потом улетавший обратно. Будто увидел что-то невыносимое.

Однажды я услышала, как отец сказал маме: «Послушная-то она послушная, только с реакцией у неё плоховато, всё время на полтакта позже остальных».

Спустя много-много лет я наконец-то поняла: я и вправду с рождения медленнее других людей, говорю медленнее, хожу медленнее, учусь медленнее. Другие за десять минут схватывают урок, а у меня уходит минут двадцать или даже полчаса; другие уже всё сделали и смело гуляют, я же весь вечер должна корпеть над каждым словом, выводя черты иероглифов. На занятиях в школе даже при всём внимании не получалось успевать за скоростью, выбранной преподавателем. Иногда меня вызывали к доске, и я отзывалась только с задержкой в пару секунд, понимая, что зовут именно меня. При разговоре я ничего не понимала, если говорящий хоть немного ускорялся, но вынужденно кивала после большого отрезка сказанного, притворяясь, что всё поняла. Мало-помалу желающих общаться со мной не осталось, и на переменах я сидела в одиночестве, слушая весёлые речи других учеников и чувствуя себя аквариумной рыбкой, которая с вытаращенными глазами сиротливо глядит на мир за стеклом.

В общем, я всегда запаздываю на полтакта. Или, лучше сказать, другие люди живут в ритме бойкого аллегро, лишь я одна застряла в замедленном анданте. Такую разницу не восполнить, проживи хоть целую жизнь, так ведь?

Если бы в это время не встретила тебя.

В тот день было занятие на скрипке. Отец разговаривал с несколькими учениками, оставшимися после занятия, кажется, речь шла о подготовке к конкурсу провинциального уровня, и я как всегда крутилась рядом, вытирала доску, подметала пол, собирала ноты. После уборки отец, ещё не закончив разговор, повернулся ко мне: «Ступай-ка к дяде Линю, подожди меня там». Дядя Линь был другом отца, служил в городском полицейском участке. Он был своеобразным и остроумным человеком, любил играть в шахматы, а после работы обязательно приходил во Дворец молодёжи, вёл кружок по игре в го. Бывало, если отец был занят, дядя Линь отводил меня домой.

Я послушно кивнула, взяла футляр и вышла из класса.

Наступил вечер, в коридоре не было ни души, раздавался только стук моих шагов. Комната кружка го была на втором этаже, до неё идти по коридору до самого поворота. Я шла, опустив голову и еле волоча ноги, отсчитывала про себя шаги по квадратной плитке. Оставшись одна, я любила идти и считать шаги.

Раз, два, три, четыре…

Досчитав до половины, я вдруг услышала звуки фортепиано где-то рядом, беспорядочные обрывки мелодий, как будто ребёнок занимался. Меня испугали эти неожиданные звуки, я подняла голову и взглянула на настенные часы. В такое время занятия по фортепиано уже давно должны были бы закончиться.

Класс для занятий на фортепиано был в другом конце коридора, я заходила туда всего один раз. Подражая пианистам, я опустила пальцы на клавиатуру с черными и белыми клавишами, нажала пару раз и прислушивалась к доносящимся из-под тяжёлой крышки звукам. А ещё туда приходила учительница в чёрной бархатной юбке с по-лебединому тонкой шеей. Когда я видела, как её пальцы летали по клавишам, моё воображение всегда рисовало её в образе колдуньи, магией заставляющей стоящего перед ней исполина издавать божественные звуки.

Теперь же, подойдя к классу, где играли на фортепиано, я обнаружила, что дверь была приоткрыта, солнечный свет лился сквозь узенькую щель двери, разрезая тёмный коридор пополам. Заглянув туда с опаской, я увидела, что закатное солнце окрасило занавески в цвет как бы золотых слитков, так что внутри от всех вещей остались лишь силуэты. В этом беспрестанно колеблющемся свете я увидела тебя. Ты сидел перед инструментом, хоть и спиной к окну, но лицо озаряли отблески от клавиш из слоновой кости, даже крохотную родинку на переносице было ясно видно. Сохраняя серьёзное, сосредоточенное выражение, ты казался статуей, а вовсе не семилетним ребёнком.

Оттуда, где я стояла, не было видно, что за ноты раскрыты перед тобой, слух улавливал только беспорядочные ноты, похожие на разбросанные тут и там бусинки, катившиеся по дубовому паркету. Видно было, что ты не знал даже, какими пальцами играть, просто отстукивал двумя указательными пальцами по разным клавишам в одну сторону, потом в другую. Несмотря на детскую позу, движения были так ловки и точны, словно ты подбирал все эти разлетевшиеся по полу бусинки, одну за другой, и снова возвращал их на свои места такт за тактом, чтобы потом с той же лёгкостью разбросать и, дождавшись момента, столкнуть их с другими бусинками в другом такте, объединяя в несколько более законченную мелодию.

Так я и стояла возле двери, долго прислушиваясь, пока хаотичные фразы не стали более аккуратными, будто огромный пазл мало-помалу обретал форму. Вдруг все ноты разом остались без движения лежать на полу, ты протянул обе руки, молча уставился на нотные листы перед собой, слегка нахмурив брови. Вокруг настала тишина, и только еле слышно за окном на вечерней заре чирикали птицы.

Чистые, прозрачные ноты снова зазвучали, и вот, наконец, я услышала законченную мелодию.

Вначале несколько простых восьмидольных аккордов, потом другие ноты одна за другой стали приводняться, точно сливаясь с водным потоком, журча, бурля, то поднимаясь, то опускаясь, подпрыгивая, кружась и падая обратно. Эта текучая, как вода, музыка захватила меня, понесла вперёд, и всё вокруг точно замедлилось, совсем как в кино, мелькая кадр за кадром. Летний ветерок раздувал занавески на окне, облака клубились, капли дождя падали на землю, травы шептались. Ты один шёл по дороге, тихой и длинной дороге, вдоль которой распускались цветы, распускались и вяли, где-то на краю света, и река шумно лила свои воды, и не было ни начала, ни конца, ни прошлого, ни будущего.

Я тихо стояла и слушала твою игру. Иногда мелодия казалась знакомой, но вспомнить название не получалось. В эту минуту снаружи совсем стемнело, я невольно шагнула вперёд, всего несколько шагов, хотела получше рассмотреть твои руки. Они были ещё такие маленькие, но пальцы уже длинные и вытянутые, как у взрослого, два тоненьких указательных пальца поднимались и опускались, как пляшущие в цветах колибри, как барабанящие по траве капельки дождя, как роса, как молния, как яркие огни. В это самое мгновение у меня закружилась голова, и казалось, что я ненароком увидела настоящее волшебство.

Когда ты доиграл это произведение, когда последние ноты легко коснулись земли и канули в её недрах, после затянувшейся паузы я обнаружила, что в моём теле снова побежала кровь.

Ты вдруг повернул голову, улыбнулся мне, как будто и не было прежней серьёзности, от неё осталась только улыбка семилетнего мальчика, крохотная искорка беззвучно распускающегося цветка. Потом ты заговорил о чём-то, а я ни слова не понимала, не знаю, то ли ты говорил слишком быстро, то ли я слишком нервничала.

И тогда я в ответ тоже улыбнулась тебе.

Позади меня раздался тик-так шагов. Чья-то тень из-за спины вплыла в класс, оставляя за собой шлейф едва заметного аромата духов. Я растерянно подняла голову: к тебе подошла учительница в чёрной бархатной юбке, у неё по-лебединому тонкая шея, волосы аккуратно собраны на затылке. Уже потом я узнала, что она была твоей мамой. В последнем отблеске заката мерцали её жемчужные серьги.

Она подняла тебя со стула, посадила в стоящую рядом инвалидную коляску, и только тогда я заметила, что на одной ноге у тебя гипс. Толкая коляску перед собой, она прошла мимо меня. Всё произошло так быстро, что я ничего не успела сказать или сделать, только обескураженно провожала тебя, сидящего, взглядом. Одно короткое мгновение. Я даже не могла бы с точностью сказать, посмотрел ли ты на меня хоть искоса. Даже если и посмотрел, с моей замедленной реакцией я бы это вряд ли заметила. Помню только, что в то мгновение, когда мы миновали друг друга, ты как раз снизу вверх глядел на маму и что-то говорил ей, и уголки губ слегка приподнялись, и у тебя был до надменности гордый вид. В твоих глазах было так много света, он всё время изливался во все стороны, как будто озаряя этот ничтожный мир.

Я смотрела, как вы исчезаете в конце коридора, там, где я уже не могла вас видеть. И тогда по-настоящему стемнело.

Тем вечером мелодия, сыгранная тобой, не переставала звучать у меня в голове, то прерываясь, то продолжаясь снова, то скрыто, то явно, она капала и капала, точно вода из неплотно закрытого крана. Я пыталась протянуть руки и закрутить этот кран, но неосторожно повернула не в ту сторону, и звуки музыки залили ночную темноту, каждая нота зажглась ярким сиянием. Это наверняка не простая мелодия, думала я, лёжа в кровати, ты наверняка прибегнул к какому-то волшебству.

Никому, ни единой душе я не рассказывала о случившемся. Ты стал моей сокровенной тайной. Кто ты? Откуда ты? Почему ты казался таким загадочным, точно принц из другой вселенной?

На другой день, когда пришло время урока игры на скрипке, я не могла думать ни о чём другом и даже не попадала в простые созвучия. Не прошло и пол-урока, как я не выдержала, притворилась, что мне надо выйти в туалет, и улизнула из класса. В коридоре было по-прежнему тихо и безлюдно, только из дальнего конца смутно доносилась фортепианная музыка, лилась изменчивым водным потоком. Сердце застучало часто-часто, и вдруг я одним махом подбежала к классу фортепиано и, брякнув дверью, заглянула внутрь.

Внутри горел свет, и сидящий за фортепиано человек повернул голову, глядя на меня. Это была учительница в чёрной бархатной юбке, а рядом несколько учеников моего возраста, среди которых тебя не оказалось.

Тяжело дыша, я держалась за дверь, вовсю краснея лицом, и со всех сторон на меня устремились удивлённые взоры, будто покалывая тоненькими шипами. Я еле слышным голоском выдала какие-то извинения, плотно закрыла дверь и бросилась прочь.

Каждый день после урока по скрипке я старалась найти повод, чтобы заглянуть в класс, где играли на фортепиано, но так и не увидела тебя снова. Ты стал почти что бесплотным духом, явившись из ниоткуда и исчезнув в никуда. Осталась только та волшебная мелодия, ночь за ночью она разливалась эхом в моей голове.

Примерно через неделю я снова увидела тебя. Ты все так же сидел в инвалидной коляске, которую учительница фортепиано медленно везла по коридору. В груди застучало, точно меня, бабахнув, поразила пуля, и я украдкой пошла следом.

Учительница завезла тебя в класс фортепиано и, оставив одного, торопливо вышла, а затем спустилась по лестнице. Я подождала, когда стихнет стук её шагов, и на цыпочках подошла к классу. Там было тихо, из-за двери не было слышно ни звука. Я робко приблизилась и заглянула внутрь. Ты сидел, как в прошлый раз, за фортепиано, но взгляд твой был обращён не на ноты, а в окно. Мягкий свет раннего лета озарял твоё лицо, струился по клавишам и дубовому паркету.

Вдруг в открытое окно влетела бабочка, грациозно танцуя в воздухе над клавишами фортепиано. Её черные крылья украшали светло-лазоревые чешуйки, сверкающие на свету, точно призрачные видения. Ты поднял голову, пристально наблюдая за её полётом. Наконец, бабочка села на клавиши, шелестя крыльями, словно лепестками, опавшими от дуновения ветра. Ты медленно протянул руку, раз – и поймал бабочку в ладони.

Я стояла, затаив дыхание, поражённая тем, как легко тебе удалось поймать бабочку, ведь я ни разу в жизни не смогла поймать ни одной.

Ты держал руки вместе и долго смотрел в щёлочку между пальцами, пока наконец не поднял руки и не раскрыл их. Бабочка у тебя на ладонях затрепетала, делая неровные взмахи крыльями, и улетела.

Много лет спустя я помнила эту сцену, будто она случилась только что. Ты всегда так протягивал руки, чтобы поймать мимолётную красоту, будь то молодость, любовь или жизнь, легко удерживая и так же легко отпуская её.

Прошла ещё неделя, я опять торопилась из школы во Дворец молодёжи. Как я и надеялась, ты был в классе фортепиано, с кислым от скуки видом постукивая по клавишам. Я так хотела, чтобы ты снова исполнил ту мелодию, но ты не стал играть её.

Наконец я не стерпела, медленно подошла к тебе, но ты даже не обратил на меня внимания, нахмурившись, барабанил по клавишам. В полнейшем беспорядке звуки неслись несдержанной гурьбой и тут же обрушивались с грохотом.

– А что ты играешь? – робко спросила я.

– Сама не видишь? – холодно ответил ты.

Я осторожно приблизилась и взглянула на ноты. «Улитка и иволга», простая детская песенка. Я даже не поняла, зачем тебе понадобилось её разучивать.

– Умеешь петь? – вдруг спросил ты.

– Что?

– Ты пой, а я тебе подыграю.

С этими словами ты начал выстукивать указательным пальцем вступление. У меня загорелись щеки, но я, собравшись с духом, запела:

Не успела я допеть песенку до конца, как звуки фортепиано вдруг оборвались. Ты по-взрослому тяжело вздохнул и произнёс:

– Надоело.

И я, кажется, поняла.

А потом ты двумя руками взялся за колёса с двух сторон и сам покатился вперёд, прямо за дверь. Я бестолково застыла на месте, но спохватилась и торопливо выбежала за тобой.

В коридоре стало сумрачно, отовсюду летел гул разных музыкальных инструментов. Держась далеко позади, я пошла за тобой, не издавая ни звука. Впереди поскрипывали колеса. Уже в конце коридора ты остановился, поднял голову и посмотрел на огромные настенные часы. Золотая секундная стрелка тикала в косых лучах заходящего солнца. Шесть, урок по скрипке вот-вот начнётся.

Надо бы поскорее вернуться в класс. Если папа заметит, что я опоздала, страшно подумать, что он скажет. Пока я колебалась, ты вдруг заговорил:

– Эй!..

– Что? – оторопела я.

– Отвезёшь меня вниз по лестнице? – повернув голову, чётко произнёс ты.

– На первый этаж?

– Тут такая духота, я хочу проветриться.

Я медленно подошла, взялась за ручки коляски, ладони вспотели и стали холодными.

– Пойдём, – по-императорски приказал ты.

Я осторожно покатила инвалидную коляску по длинному пандусу к холлу на первом этаже. Коляска оказалась тяжелее, чем я ожидала, и хотя наклон был не слишком крутым, у меня все равно спина стала мокрой.

Мы вышли из главного входа Дворца молодёжи, и тёплый ветерок, какой бывает в начале лета, обдувал нас. Из холла донёсся бой часов, означавший круглый час. Сейчас отец, наверное, как обычно, вошёл в класс в белой рубашке, с очками в золотой оправе, сжимая под мышкой футляр и ноты. Интересно, сколько времени пройдёт, прежде чем он заметит, что я не пришла на занятие?

– А куда? – робко спросила я.

– К речке, – даже не думая, ответил ты.

Небо по-прежнему было прозрачно-голубым, только на западе, где заходило солнце, уже алела пара золотисто-пунцовых облаков, словно выписанных полупрозрачной акварелью. Я покатила тебя к этим облакам. По дороге мы не встретили ни души, лишь тёплый ветерок тихо дул. Я думала о том, как лучше спросить тебя про ту мелодию.

Мы шли довольно долго, пока я наконец не набралась смелости:

– Тебе нравится играть на фортепиано?

– Чего?

– На фортепиано… играть нравится?

– Не нравится, – ни секунды не раздумывая, ответил ты.

Щёки горели всамделишным жаром.

– Почему… Я же видела, что ты каждую неделю приходишь играть…

– А что мне ещё делать.

– Хм, вот как…

Ты вздохнул, глядя на облака вдали, а правая нога в гипсе качалась из стороны в сторону вместе с коляской.

– Надоело все дни вот так сидеть, никуда не ходить.

– А что у тебя с ногой?

– Сломал.

– Как?

– Подрался с одним негодяем, – ответил ты. – Мы так сильно подрались, но и я тоже его отделал будь здоров. Если бы не пощадил, он бы точно коньки отбросил.

Верилось с трудом, но я не стала расспрашивать дальше. Хоть и не видела твоего выражения лица, но в голосе у тебя появились свирепые нотки.

– Вот ногу вылечу, смогу опять постоять за справедливость, если понадобится.

Закат приближался медленно, алея в вышине, удлиняя за нами наши тени, тонкие и вытянутые.

Мы перешли мост, прошли ещё немного, пока не оказались на краю косогора. Внизу бежала речка. Вечернее небо отражалось в речной воде, мерцающей бликами, из травы чуть слышно донеслось несколько отрывистых звуков, похожих на кошачий плач.

Ты резко обернулся, тонкими горячими пальцами вцепился в моё предплечье.

– Давай скатимся туда, вниз!

– А?

– Толкни меня посильнее, а потом запрыгивай на коляску, и мы вместе скатимся вниз по склону!

Я обалдело застыла, не понимая, как можно съехать с такого крутого склона? Это же так опасно, ведь можно и в реку свалиться, что тогда будет?

– Толкай быстрей! Это же так здорово, быстрей! Скорей! – Ты подгонял, сгорая от нетерпения, а глаза возбуждённо светились.

Я сжала ручки коляски, не зная, что предпринять, и ладони снова вспотели, ещё больше, чем раньше. Твои тонкие пальцы раскалёнными паяльниками выжигали на коже ямки.

Видя, что я не решаюсь, ты вдруг повернулся обратно, двумя руками взялся за колёса и со всей силы рванул вперёд. Коляска выскользнула из моих рук, ты с громким криком устремился вниз.

Я осталась на месте и спустя несколько секунд вспомнила, что надо пуститься следом, вдогонку, но, как я ни старалась, тебя было уже не догнать. Ты стремительно ускорялся, раскручивал колёса, не разбирая дороги, так что колёса вовсю скрежетали, завывая, как шальная колесница, и летя к золотистым облакам, тонущим на горизонте. Я, спотыкаясь, неслась за тобой, крича во всё горло:

– Стой, подожди меня!.. подожди меня!..

Слышал ли ты меня, когда я кричала тебе? Я так и не узнала об этом. Ты точно лишился рассудка, издавая громкие «вау, вау!» – то ли от восторга, то ли от страха. Ветер дул с реки, неся наши крики в обратную сторону. Я бежала лицом к ветру, на носочках по земле, чуть ли не воспаряя, и кончилось это тем, что раздался хлопок, со всего размаху ты разбился о чёрный асфальт.

Мир вокруг завертелся, твой силуэт становился всё дальше, растворяясь в ярком сиянии.

Я вся горела, будто охваченная огнём, ощущая во рту только вкус земли, а потом зарыдала, уже лёжа.

Не знаю, сколько продлились мои рыдания, пока наконец чьи-то руки не подняли меня. Это был дядя Линь.

– Что случилось? – спросил он меня, помогая мне вытереть слёзы с лица.

От плача я никак не могла унять дыхание, тщетно пытаясь выговорить хоть слово.

– Будь умницей, не плачь. Дядя отведёт тебя домой.

Как мы вернулись потом, как ругали меня папа с мамой, как помогли мне умыться и переодеться, промыть рану на губе, – почти всё это улетучилось из памяти.

Сколько раз в жизни я рыдала, но именно тот раз запомнился ярче всего. С тем ударом о землю весь мир, будто мечта, разлетелся на осколки, мелкие-мелкие, искрящиеся в последних лучах заката.

После этого я много лет не встречала тебя. Дни проходили за днями, я мало-помалу взрослела, окончила сначала шесть лет начальной школы, потом три года средней школы первой ступени, а там и три года повышенной средней школы. Я, как и прежде, была нерасторопна, медлительна, делала всё на порядок дольше других, медленно ходила, ела, читала, делала домашнее задание, медленно жила.

Уже в средней школе первой ступени папа сказал, что мне больше не надо заниматься на скрипке. Наверное, боялся, что это плохо повлияет на остальную учёбу. Я почти перестала ходить во Дворец молодёжи. Футляр с инструментом без дела пылился на шкафу. В те бестолковые дни я одна неспешно гуляла по берегу речки, а вокруг стояла тишина, и почти никого не было, кроме меня. Я поднимала руки перед собой, словно держала невидимую скрипку, извлекая беззвучные мелодии.

Ветер прилетал откуда-то издалека, принося с собой сладость и горечь, а ещё белые и лиловые лепестки. Они лениво парили, словно их ничуть не заботило, куда они направляются. Я подолгу стояла, снова и снова исполняя одну и ту же мелодию, ту самую, которую ты когда-то играл. Теперь я даже не хотела знать, как она называется, точно так же, как не знала названия речки передо мной. Я медленно вела невидимый смычок, давая мелодии слиться с ритмом воды, и казалось, сама уносилась вслед за музыкой на край света, в место, где нет прошлого и будущего.

Жизнь протекала однообразно и одиноко. Помимо уроков и домашних заданий, моими единственными увлечениями были чтение и бесцельное созерцание. Рядом со школой была маленькая библиотека, и я любила сидеть в уголке на втором этаже, у окна. Там меня никто не беспокоил, не слышно было даже тиканья часов. Порой я не замечала, как пролетали несколько часов подряд.

В одной книжке я вычитала, что человек воспринимает время особой областью мозга. Там прячутся незримые часы, которые контролируют наше сердцебиение и пульс, частоту дыхания, сообщают нам, сколько времени утекло из тела. Но ход этих часов не бывает точен раз и навсегда. Писатели древности не зря придумали выражения «один день что три осени» или «сон просяной каши[34]», убедительно показав, что само наше восприятие времени меняется с возрастом. Небеса, создавая людей, бывает, делают это на скорую руку, кому-то ускоряя, кому-то замедляя часы. Получается, что все от рождения делятся на шустрых и копуш, на сообразительных и тугодумов, на первопроходцев и отстающих, на рубящих сплеча и разводящих канитель.

Значит, всегда найдутся те, кто обитает совершенно в ином времени, нежели другие, совсем как улитка и иволга.

2

Между нами бегущий поток

Когда мне исполнилось восемнадцать, я покинула родные места и уехала на север учиться в университете в большом городе. Родители много совещались, стоит ли отправлять меня одну в университет, но я настояла, что для меня никакой проблемы тут нет. В душе я понимала, что поступаю в самый лучший во всей стране университет, невообразимое даже для них событие. На вокзале мы долго прощались, и когда мама закончила давать утомительные наставления, папа, утешая её, сказал: «Не бойся, эта девочка знает, что делает. Даже если не добьётся успеха, ничего страшного не случится». Я улыбнулась и покорно кивнула. С того летнего дня в нашем городке, если в какой-нибудь семье речь заходила об «усердии, которое восполняет недостаток талантов», то меня неизменно приводили в пример.

Когда попадаешь в новое окружение, первое ощущение – кажется, что время побежало быстрее. Бурлящие толпы, бесконечный поток машин, переливающиеся огни, нестройный гул. Все несутся в спешке, бегут, толпятся, кричат, не умолкая ни на минуту. В толпе незнакомцев кто-нибудь то и дело толкнёт меня и бесследно исчезнет в мгновение ока. Всегда найдутся галдящие по-своему, на непонятном наречии, отпускающие шутки, которых я не понимаю. От железнодорожного вокзала до университета всего-навсего час езды, но этот час показался мне таким же бесконечным, словно целое сражение. Когда я наконец дотащила свой чемодан и, спотыкаясь, вошла в ворота кампуса, я почувствовала себя рыбой, плывущей против течения. У меня будто иссякли силы, накопленные не за одну жизнь.

Смогу ли я привыкнуть к университетской жизни?

Оказалось, что эта жизнь не так уж сильно отличалась от того, что я себе представляла. День за днём я, как и раньше, вставала, шла в столовую, в аудиторию, в библиотеку, ела, слушала лекции, занималась и возвращалась в общежитие. Кампус хоть и был большим, но я так и не научилась кататься на велосипеде, так что по-прежнему медленно бродила по университетским аллеям, мимо площади и вдоль озера, окружённого зелёными деревьями. Жизнь по-прежнему протекала однообразно и одиноко: без друзей, без увлечений. После занятий я всё так же убивала свободное время, сидя в библиотеке и думая ни о чём.

Мне хотелось измениться, и однажды я тайком собрала кипу листовок с информацией о клубах, а потом вечером, прячась за прикроватной занавеской, изучала их одну за другой. Студенческих клубов было хоть отбавляй, можно было заниматься музыкой, рисованием, танцами, альпинизмом, боевыми искусствами, спортом, настольными играми, театром, кататься на роликовых коньках… Клубы и секции на любой вкус, о чём только мог подумать молодой студент. Я изучала эти листовки несколько вечеров, но так и не смогла выбрать подходящий клуб. Физкультура была моим слабым местом: в повышенной средней школе я много раз пробовала пробежать стометровку, но смогла сдать норматив с большой натяжкой, да и то потому, что учитель смягчил требования. Что касается музыки, мне тоже давно стало ясно, что музыкального таланта у меня нет. Может, в чём-нибудь другом? Но я такая нескладная и неуклюжая, что мне, кажется, нигде не светило ничего, кроме позора… Так я мялась-мялась много дней и в конце концов пропустила все сроки подачи заявок на участие в клубах, так что забросила эту идею.

В конце сентября в университете была традиция устраивать бал для первокурсников. Все мои соседки по общежитию подбивали пойти вместе с ними, и надо же мне было согласиться. Это был вечер субботы. Я вымыла длинные волосы, высушила их, распустила на плечах, надела своё единственное платье, попросила у кого-то серебристо-серые туфли на низком каблуке. Девушки, идущие со мной, разрядились в платья всех мыслимых цветов и расцветок. Когда мы вошли в актовый зал, в приглушённом свете я увидела пары, держащиеся за руки, они кружились в танце. И тут у меня ноги вдруг стали ватными, как будто я могла в любой момент рухнуть на пол и превратиться в лужу.

Я спряталась в самом дальнем уголке зала, пока вокруг меня мелькали фигуры, похожие на светлячков в ночной полутьме. Девушек, с которыми я пришла, одну за другой приглашали потанцевать, и каждый раз я вздыхала с облегчением. Вот так, тихонько сидеть в полном одиночестве тоже было неплохо.

Настенные часы монотонно тикали. Не знаю, сколько прошло времени, пока меня опутывали танцевальные мелодии, а я сидела одна, потягивая апельсиновый сок из стаканчика. И как раз в этот момент передо мной невесть откуда возник чей-то силуэт.

– Может, потанцуем?

Я подняла голову. В темноте краснело лицо. Это был мужчина средних лет, невысокого роста, с блестящим от пота лбом. Я как-то вся сжалась, собираясь отказать ему, но не смогла заставить себя открыть рот.

Мужчина подождал немного, увидел, что я не двинулась с места, и тогда протянул ко мне руку. Не дожидаясь моей реакции, холодная и скользкая рука коснулась моей ладони. Я испугалась и отпрянула, случайно задев рукой стол и опрокинув стакан с апельсиновым соком. Холодная жидкость разлетелась дождём и попала на платье, ноги и чужие туфли.

Мужчина опешил. Я вскочила и начала извиняться, а потом, опустив голову, в сильном смятении выбежала из зала.

Ночной ветерок веял прохладой, шелестя листьями белых тополей по обе стороны дороги. Я одна бежала по тёмной аллее, апельсиновый сок в туфлях становился всё более липким. Вдруг сзади раздался странный скрежет, я попыталась обернуться, ноги запутались, и я упала на землю.

Жгучая боль сковала ноги, но я изо всех сил стиснула зубы. Только не плакать, как бы ни было больно, не плакать.

– Эй, ты в порядке?

Я в панике обернулась. Под тусклым светом уличного фонаря стоял парень в белом, держа велосипед.

– Эй, я же не сбивал тебя, да? Ты ещё так медленно бежала… – В его голосе слышались растерянность и смущение.

Стиснув зубы, я покачала головой, и вдруг мне захотелось рассмеяться. Конечно, это не ты в меня врезался, это я сама так неуклюже упала.

Поставив велосипед, парень подошёл ко мне и наклонился рассмотреть. Под красно-оранжевым светом уличного фонаря я увидела такое знакомое, но в чем-то чужое лицо. Это был ты. Даже не видя ту крохотную родинку на переносице, я узнала тебя. Это ты. Ты сильно изменился: заметно вымахал, черты лица стали выразительнее, скулы заметнее. Выглядел ты даже более зрелым, чем обычные первокурсники. В том, как ты слегка нахмурил брови, всё равно было что-то детское.

Минуло столько лет, и надо же было повстречать тебя здесь!

Я тупо уставилась на твоё лицо, не зная, что сказать. Узнаешь ли ты меня? Хотя прошло восемь лет, я ведь почти не изменилась – такая же круглолицая, как кукла. Узнаешь ты меня или нет?

Ты смерил меня взглядом, почесал голову:

– Тебе не больно? Хочешь, отвезу тебя в больницу?

Я так растерялась, но всё-таки замотала головой. Значит, ты меня не узнал.

– Или хочешь в общежитие?

Помявшись, я кивнула.

– Встать можешь?

Я схватилась за протянутую руку и, шатаясь, поднялась с земли. Твоя рука была такой же обжигающей и сильной, тонкие пальцы грациозно легли на моё предплечье, оставив на коже жгучий отпечаток.

Я боком уселась на заднее сиденье велосипеда. «Держись крепче!» – сказал ты и принялся крутить педали. Велосипед мчался, разбивая немую темноту, ветер вовсю свистел в ушах, от испуга я крепко вцепилась в края твоей куртки. Я и представить не могла, что спустя столько лет ты остался таким же неугомонным.

– В каком ты корпусе?

– Тридцать первом.

– Ого, первый курс?

– Да.

– На балу была?

– Да.

– Ну и как, весело?

– Так себе, – через силу ответила я.

Ты усмехнулся и затих, только ветер раздувал твою куртку так, словно это большая белая птица хлопала крыльями.

Я не удержалась и спросила:

– А ты? Не ходил на бал?

– Надоело.

Мы на удивление быстро доехали, хотя дорога была неблизкая. У общежития ты резко затормозил и протянул руку, помогая мне слезть. Я пошла, отчаянно прихрамывая и всем телом дрожа на холодном ветру. Перед входом в общежитие кроны зелёных деревьев колыхались, парочки влюблённых там и тут обнимались в тени, прощаясь друг с другом.

Кажется, тебе стало неловко, потупившись, ты тихо усмехнулся:

– Вдруг почувствовал себя настоящим добряком.

Я тоже не смогла сдержать улыбку.

– Спокойной ночи, – пожелал ты. – Сладких снов!

Вернувшись в комнату, я переоделась, промыла рану, обработав антисептиком. Жгучая боль показалась такой знакомой. Я встретила тебя снова и снова ушиблась; откуда мне было знать, на счастье это или к беде.

После того случая я нечасто тебя видела, но твоё имя всё время было на слуху. В университете ты стал настоящей звездой, тебя знал практически каждый. Рассказывали, какие отличные у тебя оценки, какие успехи на спортивных соревнованиях, о том, что ты никогда не занимаешься, а готовишься в ночь перед экзаменами и при этом получаешь максимальный балл. Говорили, что во всех играх ты настоящий мастер. Ходили слухи, что один сложный экзамен ты написал в десяти вариантах и абсолютно незаметно раздал их другим, причём каждую экзаменационную работу написал разным почерком. Когда результаты объявили, вся группа носила тебя на руках по спортплощадке, восторженно выкрикивая твоё имя и добавляя: «Ура! Ура! Ура!»

Стоило кому-нибудь назвать твой настоящий возраст, почти никто не мог поверить: ты выглядел таким мужественным, таким высоким, что никак не походил на пятнадцатилетнего. Каждый раз, когда проходили баскетбольные матчи, площадку осаждали девушки, и все они приходили только ради тебя. Ты за считаные секунды прорывался от задней линии до кольца соперников, оставляя далеко позади запыхавшихся бедолаг, и возгласы болельщиков гремели так, что, даже сидя в классе, я их слышала.

Ты участвовал в дебатном клубе, в конкурсах красноречия на английском, выступал от имени первокурсников перед всем университетом и даже избирался председателем студенческого совета. Везде, где только можно было себя проявить, ты всегда оказывался в центре внимания. В моменты, когда свет софитов озарял тебя, я всякий раз вспоминала тот тихий полдень, когда ты сидел за фортепиано и играл ту мелодию – мелодию, которую я не могла забыть ни одно мгновение своей жизни.

Свет был невыносимо ярким, и я закрывала глаза, глубоко вдохнув. Это ты, сияющее светило. Как же мне приблизиться к тебе, хоть чуть-чуть, чтобы ты смог меня увидеть?

На второй год ты собрал рок-группу. Все билеты на первое выступление раскупили за неделю. Я не смогла протиснуться к сцене, только из дальнего угла смотрела на тебя. Обнимая электрогитару, ты заиграл соло так, что весь зал заревел в экстазе. Мне практически ничего не было видно, зато я слышала, как сыпались разноцветными искрами ноты, зажигая воздух.

«Надоело».

Я вдруг вспомнила, как много лет назад, сидя в инвалидной коляске, ты по-взрослому тяжело вздохнул.

А помнишь тот семестр, когда мы записались на один курс по политологии? Я приходила в аудиторию пораньше, чтобы занять место на последнем ряду у окна. Оттуда можно было наблюдать за тобой со спины, куда бы ты ни сел. Но ты так редко появлялся на лекциях; иногда в перерывах между парами ты заходил, чтобы минут через десять ускользнуть через заднюю дверь. Один-единственный раз, войдя в аудиторию, я увидела, как ты спишь, опустив голову на парту. Хотя ты уткнулся лицом в сложенные перед собой руки, я сразу же тебя узнала.

Мягко ступая, я прошла, боясь потревожить тебя, осторожно села за парту, медленно-медленно, стараясь, чтобы стул не заскрипел и ненароком не разбудил тебя. Вытащила книжки, тетрадки, делая вид, что повторяю конспекты прошлой лекции. Но я всё время украдкой косилась на тебя. Ты тихонько спал, растянувшись, без движения, только крепко сложенные плечи под рубашкой чуть заметно поднимались и опускались. Ты даже во сне дышал так быстро, что я, тайком нащупав свой пульс, удивилась, ведь получалось, что у тебя сердце билось в несколько раз быстрее.

Вдруг ты пришёл в движение, я решила, что ты проснулся, но ты всего лишь повернулся на бок и продолжил спать. Как я была счастлива, что на этот раз ты повернулся лицом ко мне, и я могла как следует рассмотреть тебя. За всё время, что я тебя знала, у меня редко появлялась возможность увидеть тебя так ясно, ведь ты слишком редко оставался в состоянии покоя. Я увидела твоё немного уставшее лицо, на подбородке и вокруг губ уже проступала щетина, ресницы слегка дрожали, веки сильно подрагивали – кажется, ты видел какой-то яркий сон.

Полуденное солнце по чуть-чуть сдвигалось, мимо меня сновали люди, аудитория из пустой сделалась заполненной до отказа. Но все это, казалось, творилось в каком-то другом мире, а между мной и тобой время замедлилось, остановилось. В воздухе едва слышно витала знакомая музыка. Лишь краткое мгновение, но такая вечность, что могли бы состариться и небо, и земля.

Вот так и остановись, про себя молилась я. Пусть ты будешь так спать, пусть я буду так смотреть на тебя. Если всё вокруг могло бы замереть в стоп-кадре, я молюсь о том, чтобы это случилось именно в этот момент.

Но вот прозвенел звонок, и ты открыл глаза.

Застигнутая врасплох, я поймала твой взгляд. Ясные глаза лучились таким светом, что дыхание захватило, а лоб стал горячим.

– Что, уже началось? – спросил ты сиплым голосом.

Я кивнула. Ты снова меня не узнал, конечно, не узнал.

– Дашь конспект посмотреть?

Я снова кивнула.

Ты протянул руку, схватил мою тетрадку, зашуршал страницами. Как же мне хотелось, чтобы ты замедлился, чтобы не проглатывал по десять строк зараз. Может, ты захочешь взять конспект с собой, сделать копию и вернуть потом, и тогда на следующей лекции я снова увидела бы тебя. Но пока все эти мысли проносились у меня в голове, ты уже всё прочитал.

– Спасибо.

Бросив тетрадку обратно на стол, ты с молниеносной скоростью собрал вещи, забросил рюкзак на спину, легко перепрыгнул через спинку стула и, сделав всего пару шагов, ускользнул через заднюю дверь, убежал прочь, скрылся из виду.

Целую лекцию я слушала, не понимая ни единого слова преподавателя. В желудке бурлила холодная и в то же время тёплая вязкая жидкость, поднимаясь к горлу. Ты опять берёшь и убегаешь, а я не могу тебя догнать.

Что мне сделать, чтобы ты заметил меня? Как набраться смелости и заговорить? Как сесть рядом с тобой и поболтать о родных краях? Как заставить тебя запомнить меня? Бессчётные ночи без сна все эти вопросы терзали мою душу, причиняя боль и оставляя ощущение тоскливой пустоты внутри. Как же мне, такой медлительной, угнаться за тобой, сделать так, чтобы ты остановился, обернулся и посмотрел бы на меня повнимательнее?

Я не могла заставить тебя задержать взгляд, я знаю, я чересчур обыкновенная, чересчур медлительная, совсем как невзрачный придорожный камень. Не знаю, сколько раз я видела, как ты едешь по кампусу на велосипеде с какой-нибудь студенткой с яркой внешностью, с длинными или короткими волосами, субтильной или стройной, обаятельной или обольстительной, и она смущённо склоняет голову или, наоборот, смело обнимает тебя за талию. Ты мчишься, вихрем проносишься мимо толпы студентов, за собой оставляя восхищённые присвисты. Но вскоре все они исчезают одна за другой, уступая место новым. Одни остаются на месяц, другие – всего на несколько дней. Ты менял девушек с такой скоростью, что побил все рекорды. Само собой, твою легенду должны оживлять яркие моменты, чтобы она стала законченной.

Как-то раз я вышла на улицу, и мне навстречу попалась одна девушка из нашего общежития. Она только что спрыгнула с заднего сиденья твоего велосипеда и уже собиралась взбежать по ступенькам, как вдруг ты схватил её за руку, притянул к себе и нежно поцеловал в лоб. Вышло так чисто и прекрасно, будто кадр из романтического фильма. А я так и стояла за деревом, не в силах оторвать от вас глаз, пока ты не попрощался с ней и не уехал прочь. Это было в мае, повсюду носился белый, чуть ли не прозрачный тополиный пух, летящим снегом припудривая дворы и скверы.

В те дни я всё время тайком наблюдала за твоей избранницей: за её выражением лица, голосом, движениями и манерами. Переполняла ли её радость? Излучала ли она счастье? Каждый вечер, когда она возвращалась в общежитие, я гадала, куда вы с ней могли ходить и что делали. Я завидовала ей, старалась не разговаривать с ней, но, заметив её улыбку, странным образом сама улыбалась вместе с ней, будто бы её сладость и её счастье исподволь проникали в меня, пускали корни и давали всходы, пробиваясь листочками и распускаясь цветами.

Спустя неделю я увидела тебя из окна комнаты, ты стоял под сиренью, расставив ноги по обе стороны велосипеда. Я понимала, что ты ждёшь эту девушку, но она всё ещё крутилась перед зеркалом, причёсывалась и тихо напевала. Я невольно встревожилась за неё. Неужели она не понимает, что ты её ждёшь? Чего она разводит канитель? Ты ведь такой нетерпеливый, так жаждешь её увидеть, разве ей ничуть не важно?

Наконец я не стерпела и чуть слышно проговорила:

– Твой парень, кажется, внизу тебя ждёт.

Когда я произнесла слова «твой парень», то лицо чуть ли не раскалилось. Девушка мельком взглянула на меня через зеркало и тихо сказала: «Правда?» А потом продолжила накладывать тушь. Я молча сидела в стороне, украдкой поглядывая на часы. Секундная стрелка перескакивала с деления на деление то быстро, то медленно. Ты по-прежнему ждал под сиренью, зажав в пальцах невесть откуда взявшуюся сигарету – это был первый раз, когда я заметила, что ты куришь.

А когда она закончила с макияжем, то спокойно вышла. Я скорее прижалась к окну, наблюдая, как она подошла к тебе. Ты, кажется, ничего не сказал, только затушил сигарету и повёз её прочь на велосипеде. Я глубоко вздохнула, но не могла понять, от облегчения или от разочарования.

С того самого дня ты больше никогда не появлялся под окнами нашего общежития. В душе у меня зрело предчувствие, но я всё равно не осмеливаюсь спросить. Пока в один из дней, за обедом в столовой, кто-то не заговорил о том, с кем ты сейчас. Я украдкой посмотрела на лицо той девушки напротив. Закипая гневом, она брякнула палочками о стол и злобно произнесла:

– Да он больной!

В тот момент я опешила, как будто в полной тишине услышала раскаты грома. Так и есть, твой независимый характер и молниеносная быстрота, совсем как моя инертная медлительность и косный ум, тоже могут считаться болезнью. Наши внутренние часики по недосмотру Творца идут в неправильном ритме. Мы живём среди людей, но всё равно общаемся и совершаем поступки, находясь с ними на разной частоте. В этом бурном потоке времени, где люди, наступая на пятки друг другу, шумной весёлой толпой шагают к общей цели, только мы оказались отделены ото всех, попав в два малюсеньких ручейка, и в тоске уныло-одинокой / лишь телу тень сопутствует[35].

Жаль только, что для меня твоё время останется вечно недосягаемым.

Между нами бегущий поток, молча взглядами встретимся только[36].

После этого я старалась не обращать на тебя внимания, не замечать твою яркость, твоё сияние. Смотрела, не видя, и слушала, не вслушиваясь. Не смотреть, не видеть, не думать – в этом искусстве мне не было равных. День за днём общежитие, столовая, библиотека, лаборатория составляли всю мою шедшую по чёткому расписанию жизнь. А если я проходила мимо стадиона, то опускала голову и ускоряла шаг, притворяясь, что не слышу радостных возгласов и криков.

Я снова спряталась в своём маленьком мире.

Не успела оглянуться, как была уже на четвёртом курсе. Я успешно прошла отбор на магистратуру, на собеседовании все преподаватели единогласно одобрили мою кандидатуру, говорили даже, что таких трудолюбивых студентов, как я, трудно найти. Теперь дни проходили спокойнее. Я по просьбе старшекурсника начала ходить на радиостанцию. Работать было легко: каждый вечер в шесть я ставила музыку, а потом читала заранее подготовленный текст. Никакой особой креативности не требовалось, не допускать ошибок, только и всего.

«У тебя голос что надо, – сказал старшекурсник. – Самое главное, что ты говоришь медленно. А то несколько первокурсников к нам в этом году поступили такие, все тараторят. И кто разберёт, про что они в эфире говорят?»

Не думала, что медленная речь окажется моим достоинством, я даже немного растерялась от такой похвалы. В общем, я решила работать на радио дальше. Говорить в микрофон оказалось даже легче, чем я думала.

Радиостанция помещалась у западной границы кампуса в старинной усадьбе с уютным двориком. В мае расцвела глициния, её цветущие лозы спускались по стенам каскадами, как в сказочном сне. Каждый день, проходя мимо, я останавливалась и подолгу глядела вверх, рассматривая цветы. Вся эта красота, от цветения до увядания, продлится всего одну-две недели, и кто знает, останется ли она ещё здесь, когда я приду сюда в следующий раз.

– Выпускной не за горами, – сказал старшекурсник. – Я вот думаю, хорошо бы взять интервью у выпускников, мне нужны интересные темы и яркие личности. Каждую неделю к выходным будем записывать по выпуску, а ты станешь ведущей. Что скажешь?

Я собиралась отказаться: одно дело – разговаривать с микрофоном, а другое – с реальными людьми. Но он первым же именем назвал твоё.

Так что я всё-таки кивнула.

В день твоего прихода я сильно заранее дожидалась тебя на радио. Свежим утром встало солнце, высушив капельки росы на листьях. Пчёлы с жужжанием исполняли свою партию в цветущих зарослях, а из-за ограды как будто доносился радостный детский гомон. Уличный кот вальяжно ступал по двору, собираясь чем-нибудь поживиться.

Солнце понемногу смещалось, согревая воздух своим теплом, и ты, наконец, появился. Я сидела у окна второго этажа, ожидая твоих шагов, когда высокая тень проскользнула во двор.

– Извини, что опоздал, немного задержался, – начал ты. – Долго ждала?

– Да нет, ничего страшного. – Я поставила чай на стол.

– Угу, – кивнул ты, озираясь по сторонам.

Я выдвинула ящик и достала оттуда пепельницу. Ты закурил, а потом протянул мне пачку со словами:

– Куришь?

– Спасибо, не курю.

– На каком ты курсе? – спросил ты, выпустив дымное колечко.

– На четвёртом.

– Надо же, а по фигуре не скажешь, такая миниатюрная. А факультет?

– Биоинженерии и информационных технологий.

– Что, и такой факультет есть? – усмехнулся ты. – Раньше тебя не видел.

– А я видела.

Ты снова усмехнулся, докурил сигарету в пару затяжек и смял её в пепельнице.

– Так, может, начнём?

Интервью пошло как по маслу: я задавала вопросы по заранее подготовленному списку, ты отвечал, даже не раздумывая, легко и непринуждённо, слова лились красноречивым потоком. На четвёртом курсе ты успел очень много, и какую бы историю ты ни рассказывал, все они были яркими. Я сидела рядом и слушала с улыбкой. Тикала стрелка настенных часов.

Мы записывали примерно час, пока наконец не кончились все заготовленные вопросы. Я встала, чтобы разогреть чай, а ты закурил ещё одну сигарету.

– Может, поставить музыку? – спросила я.

– Давай.

Я повернула ручку. Еле слышно зазвучали ноты, капельками воды падая в затихшее время, сливаясь в замысловатую, журчащую мелодию.

– А, эта.

– Ты слышал?

– Очень знакомая, как там она называется…

– «Канон»[38], – ответила я. – Переложение для фортепиано и скрипки.

– Здорово. – Твои пальцы легко отстукивали ритм по коленям. – Тебе нравится классика?

– Не то чтобы нравится, просто люблю эту мелодию.

– «Канон»?

– Да.

Скоротечный вечер пытался пробраться сквозь звуки музыки. Всё вокруг, казалось, замедлилось. Тёплый мягкий ветерок доносил аромат увядающих глициний.

– Ты такая молчаливая. Я думал, что ведущие на радиостанции все говорливые.

– Я лучше тебя буду слушать, ты же главный герой.

– Больше всего на свете боюсь неразговорчивых людей.

– Правда?

– Когда начинают молчать, время тянется ужасно медленно, мне от этого не по себе становится. Так что у меня всегда найдётся что сказать. Если другой закончил говорить, я сразу же перехожу к новой теме, заполняю тишину.

– Когда вдруг все замолкают, в таких случаях говорят: «тихий ангел пролетел».

– Да? Выходит, я убийца ангелов. – Ты сделал жест, выстроив пальцы пистолетом.

Я улыбнулась.

– Сейчас в сто раз лучше, а в детстве я столько болтал, да ещё и быстро, и никому вокруг не хватало терпения выслушать меня. Как открою рот, взрослые делают вид, что заняты, уходят, а я разговариваю сам с собой. Потом мама сказала мне: чтобы люди меня услышали, я должен говорить помедленнее, и тогда меня поймут. Мне пришлось много лет тренироваться.

– Тише едешь, дальше будешь.

– Вот-вот. Тише едешь, дальше будешь, – кивнул ты. – Как ты, спокойно и медленно, даже лучше.

В груди у меня как будто что-то кольнуло. Ушедшее время, невесть откуда взявшееся, разлилось, журча.

– Вспомнила одну историю.

– Расскажи давай. – Ты закурил уже третью сигарету.

– Слышал историю про одинокого кита?

– Про кита?

– Да. Реальная история, – начала я. – В 1989 году американские океанографы обнаружили в Тихом океане одного кита. Много лет они следили за ним, и вот странное дело – за десять с лишним лет у этого кита не нашлось ни родни, ни друзей, он вечно был один-одинёшенек. Когда он пел, никто не слышал его, поэтому он не мог найти себе друзей или примкнуть к стае. Знаешь почему?

Ты покачал головой, улыбаясь с сигаретой в зубах.

– Потому что этот кит пел на частоте в 52 герца, а нормальная частота для китов от пятнадцати до двадцати пяти герц.

– Да?

– Он все время звал других не на той частоте.

Внутри было слишком темно, чтобы разглядеть мелькнувшее на твоём лице выражение. Мне показалось, что ты устал.

Музыка стихла, ты потушил сигарету.

– Так, интервью записали, а какие планы у тебя дальше?

– Никаких.

– Может, нам подкрепиться?

– Хорошо!

Я не стала мяться. За четыре года это первый раз и, скорее всего, последний.

– Пойдём. Я тут знаю одно местечко.

Мы вышли на улицу. Аромат глицинии в сумерках стал ещё крепче. Ты подошёл к припаркованной неподалёку машине, открыл дверь и сел.

– Это твоя машина? – удивилась я.

– Конечно. Знаешь эту марку?

– Нет. – В машинах я совсем не разбиралась.

– Стоит только разогнаться, просто кайф. Сейчас поймёшь. – Ты легко улыбнулся.

В тот момент в твоих глазах я снова увидела проблеск света.

Я неуклюже забралась в машину.

– Не забудь пристегнуть ремень.

Ты взялся за руль и выехал из кампуса. Оказавшись на третьем кольце, ты помчался на всей скорости. Я вцепилась руками в дно сиденья, намертво прихватив края юбки, все ладони стали влажными… Слишком быстро, намного быстрее, чем я могла выдержать, но жалеть было уже поздно. Я боялась повернуть голову и взглянуть за окно на проносящийся пейзаж, так что сидела как зомби, неподвижно уставясь перед собой. Огни фонарей по обеим сторонам дороги налетали золотисто-красными всполохами. На мгновение мне даже показалось, что я в машине времени и несусь куда-то в прошлое, а может, в будущее.

Когда я выходила из машины, меня так укачало, что вырвало бы, если бы изо всех сил не сжала руки. Поблизости виднелись редкие огоньки, как будто мы были уже за городом.

– Страшно проголодался! Пойдём подкрепимся! – громко объявил ты, выпрыгнув из машины.

Следом за тобой я прошла в сельскую усадьбу. Навстречу вышел здоровенный чёрный пёс, дважды прогавкав. Завидев тебя, он лениво улёгся на землю. Хозяйка была очень гостеприимна, провела и усадила нас в беседку, увитую виноградом, заварила чаю. Хотя лето только начиналось, уже слышалось жужжание насекомых, доносился аромат цветущих трав и овощей с фруктами.

Главным блюдом была рыба. По словам хозяйки, такую в городе не отведать. Из одной полуторакилограммовой рыбины сделали четыре блюда: тушёные рыбные ломтики с грибами, жареные рыбные стейки в перечном соусе, тушёные рыбьи хвосты в соевом соусе, а ещё рыбья голова с тофу в керамическом горшочке. У меня сводило желудок, но я всё-таки взяла в руки палочки, чтобы не испортить ужин. Твоему аппетиту можно было только позавидовать, за один присест ты съел всё до последней крошки, да ещё заказал две бутылки пива.

– А ты разве не за рулём?

– Да что тут пить, подумаешь. – Ты сам наливал и сам пил, явно в своё удовольствие. – Даю гарантию, что привезу тебя обратно целой и невредимой.

Да уж, всерьёз задумываться о таких вещах было не в твоих правилах.

Сама я пить не умела, так что дала тебе одному прикончить две бутылки.

– Не думала, что у меня такой аппетит, да? – Ты улыбнулся по-мальчишески задорно, и я вспомнила о том, как ты ещё молод.

– Ну, как-то не обратила внимания.

– У меня ускоренный обмен веществ, вот и ем я много. В детстве даже пять раз в день мог, всё равно не хватало. Температура тела у меня тоже выше, чем у остальных.

Говоря так, ты протянул руку. Раскалённые пальцы накрыли мою ладонь, и чувство было такое, как будто вот-вот прожгут кожу.

– Руки у тебя и правда холодные.

– Ну, я ведь хладнокровное животное.

– Ты точно спорт не любишь и медленная как черепаха. – Ты улыбнулся и убрал руку, чтобы достать сигареты. – Черепахой быть хорошо, она живёт долго. А вот такие, как я, скорее всего, долго не протянут, раньше других умрут.

Я снова почувствовала, как в груди что-то кольнуло.

– Да шучу, не сердись. – Ты опять закурил. – Как тебе ужин?

– Замечательно.

– В этом городе только здешняя рыба ещё съедобная, в других местах совсем не то. В детстве рядом с нашим домом была река, я вырос на этой речной рыбе. Мы ловили её и варили прямо в речной воде, вот это был свежайший, настоящий вкус. С тех пор как переехал на север, ни разу больше такой рыбы не ел. А ты откуда?

– Я тоже на юге выросла. – Я не стала вдаваться в подробности, зная, что ты не станешь расспрашивать.

– Мой папа любил рыбачить, а у меня не выходит, терпения не хватает. Зато я часто купался в реке. На берегу был косогор, мне нравилось с него сбегать вниз, а когда добегал до берега, не мог остановиться и прыгал прямо в воду. Странно, но в детстве мне казалось, что это своего рода испытание: если смогу остановиться на берегу, значит, я победил. Но всякий раз я не мог удержаться, чтобы не прыгнуть. В тот самый миг, когда падал в воду, испытывал и кайф, и какое-то чувство вины – вот так соревновался сам с собой.

Я кивнула в темноте и вдруг почувствовала, как защипало в носу. Блестящая поверхность реки сияла ослепительно-ярко, точно наваждение, словно мираж.

– Правда я слишком много говорю, когда выпью? – Ты снова потушил сигарету.

– Ты и без выпивки говоришь много.

– Да уж. – Улыбаясь, ты поднялся из-за стола. – Уже поздно, давай отвезу тебя.

Мы вышли, ты впереди, я сзади. Первые летние ночи такие ясные, вот и в ту ночь на синем небе ярко светили звёзды. Такую красоту сейчас можно увидеть только за городом. Мы оба стояли, смотрели на звёзды. Вдруг вдалеке на небе вспыхнули огромные фейерверки, как позолоченные цветы всех цветов радуги, они распускались один за другим, и только спустя мгновения до нас издалека долетали гулкие звуки.

– Смотри! – тихо сказал ты.

Я кивнула:

– Да.

Только в этот момент, безо всяких слов, я смогла понять, о чём ты думаешь. Эта мгновенная красота, неважно, в твоих или моих глазах, она была одинаково мимолётной. Она приходит и уходит, рождается и исчезает, и никакое это не наваждение.

Ты повернулся ко мне, колдовской румянец играл на твоём лице. Вдруг золотой взрыв света озарил всё вокруг, даже крохотную родинку на переносице. Я пошире раскрыла глаза, боясь упустить этот миг. Лишь в эту секунду мы оба стали эфемерными существами, которым суждено родиться и умереть в течение одного дня. Будущее и прошлое показались бесконечными, память способна была ухватить только миг настоящего. Ты поднял мой подбородок горячими кончиками пальцев, губами коснулся губ. Я вся напряглась, стиснув зубы, но так и застыла на месте. Этот поцелуй я в любом случае заслужила.

Ещё мгновение, ты поднял голову и вдохнул всей грудью. Я не знаю, был ли этот поцелуй долгим или коротким, но тепло между губами не спешило пропадать в небытие.

– Вдруг почувствовал себя негодяем, – усмехнулся над собой ты.

Фейерверки на горизонте отгорели, вокруг воцарилась тишина.

– Хочешь ещё куда-нибудь сходить?

– Не надо. – Голос мой прозвучал сипло.

– Ладно, поехали обратно.

Только поехали обратно, заморосил дождь. Дворники качались, размывая огни города и превращая их в мокрую акварель. Ты включил музыку, зазвучала песня Пу Шу[39], по-мальчишески сиплым голосом он пел:

Ты стал отбивать ритм пальцем по рулю, разгоняясь под музыку. Я крепко держалась за ремень безопасности, прижавшись лбом к холодному стеклу. Ночь слишком длинна, а то мимолётное сияние никогда и ничем не восполнить.

Машина остановилась под окнами общежития, ты погасил фары. Это был сезон грустных расставаний, и множество пар по-прежнему нежно обнимались под зонтиками. Кто знает, сколько осталось тех, кто обнимался здесь четыре года назад.

– Говорят, в мгновение перед смертью вся жизнь проносится как кино перед глазами, – вдруг сказал ты. – Через много лет ты вспомни этот вечер. Надеюсь, что ты вспомнишь его, потому что к тому времени меня уже не будет в живых.

Я сказала, что вспомню.

Но знала, что ты забудешь.

– Спокойной ночи, – сказал ты. – Сладких снов!

А потом был выпускной, но тебя на нём не было. Говорили, что ты уехал за границу, но никто не знал, куда именно.

В актовом зале заиграли торжественный марш, кто-то из выпускников вышел на сцену. Говорили, что ты должен был выступить, и даже прочитанная со сцены речь была слегка изменённым вариантом написанного тобой текста. Твоя легендарная история завершилась так же легендарно, загадочным знаком препинания.

Я стояла в мантии среди толпы, мой взгляд метался по незнакомым лицам. Губы вокруг шевелились, произнося слова на языке, который я не понимала. Вспышки фотоаппаратов временами озаряли всех, стоп-кадром фиксируя позы и выражения. Неужели четыре года вот так пролетели? Но ведь я не успела сделать ещё столько дел, не успела сказать столько слов. В голове снова зазвучала твоя мелодия, тот самый «Канон». Почему именно сейчас, в этот момент, в этой обстановке? Почему? Я не могла понять. Мне казалось, что я её забыла, но она снова вернулась.

Ты не знаешь, сколько раз я слушала эту мелодию в разных переложениях: для фортепиано, для струнного квартета, для духового оркестра, для ансамбля народных инструментов и, конечно, для фортепиано и скрипки. Ты не знаешь, как много лет я репетировала на берегу реки с той невидимой скрипкой, прекрасно понимая, что, скорее всего, в этой жизни не будет шанса сыграть вместе с тобой.

Ты не знаешь, что в старших классах, когда я ходила на дополнительные занятия к одному учителю, то увидела у него дома на полке фотографию с несколькими учениками и сразу узнала тебя. Ты держал сертификат и смотрел вдаль, в твоих глазах было так много света.

«Этот мальчик настоящий вундеркинд, – гордо проговорил учитель. – В пятнадцать лет, и уже без экзаменов зачислен в Пекинский университет!»

Тогда я впервые услышала твоё имя. Ты учился в лучшей школе провинции, обо всех твоих достижениях говорили в нашем маленьком городке, и я часто слышала о тебе, но никак не могла связать твоё имя с тем мальчиком, играющим на фортепиано в инвалидной коляске.

Ты не знаешь, что именно из-за этих слов учителя я решила поступать в этот университет. Не знаешь, как я выкладывалась в старших классах, как одна отправилась в чужой город и незнакомый университет, лишь для того, чтобы снова увидеть тебя.

Ты не знаешь, что на балу для первокурсников я глупо надеялась, что ты придёшь. Ты не представляешь, как долго я тренировалась в безлюдном углу, мечтая, чтобы мы танцевали вместе, а вместо этого так неловко упала перед твоим велосипедом.

Ты не знаешь, как я любыми способами пыталась узнать, куда ты записался, и потом приходила на лекции, садясь на задние ряды. И в те редкие дни, когда ты приходил, я радовалась так, точно у меня над головой загорался нимб неземного света.

Ты не знаешь, как я тайком следила за тобой, читая каждую твою запись на BBS[40]. Я посещала все студенческие клубы, где ты занимался, пробовала всё, что тебе нравилось. Когда ты создал свою группу, я записалась на уроки игры на гитаре в музыкальной студии рядом с домом и, мучая свои бедные пальцы на жёстких струнах, пыталась выучиться играть. А когда на подушечках пальцев появились толстые мозоли, вдруг пришла новость о распаде твоей группы.

Ты не знаешь, что я всё-таки заставила себя пройти весь курс игры на гитаре, хотя даже мой учитель сказал, что мне не хватает таланта.

Ты не знаешь, что во время весенних соревнований я, отбросив всякий стыд, стала помогать в спортивной ячейке вашего факультета, только для того, чтобы самой взять тебе форму и кроссовки.

Ты не знаешь, что летом, когда сильный дождь застал тебя у дверей библиотеки, я обрадовалась и побежала под дождём за вторым зонтом, но ещё не успела я решиться предложить тебе помощь, как ты снял куртку и, накрыв ею голову, убежал.

Ты не знаешь, что, когда осенью ты каждую ночь играл на гитаре под нашим общежитием, я не спала целую неделю. Пока одним вечером вы с ней не поссорились и она при всех не дала тебе пощёчину. С тех пор ты больше не приходил, а я забралась на кровать и проспала целые сутки.

Ты не знаешь, что зимой, когда ты катался на коньках на пруду, я тоже пошла кататься, в итоге подвернула ногу и пролежала в общежитии целый месяц.

Ты не знаешь, сколько бессонных ночей я провела, готовясь к тому интервью два месяца назад.

Ты не знаешь, что той ночью, когда ты уехал на машине, я одна гуляла по тёмному кампусу и плакала, как маленький ребёнок, утирая слезы и всхлипывая. Мелкий дождь падал с неба, а уличные фонари светили бессчётными золотыми лучами.

Посреди ночи дождь прекратился, раздавались лишь тихие звуки насекомых и редкие птичьи трели, мало-помалу сменившись радостным чириканьем. На рассвете я медленно вернулась в общежитие, решив, что больше никогда в жизни не заплачу.

Выходя из актового зала, я увидела яркое летнее солнце и ясное небо, а облака будто бы занялись таким ослепительным пламенем, что я глаз не могла открыть. Воспоминания о юности, о зелени и золоте, о снежной белизне и персиковом цвете, о прохладных утрах и печальных ночах, о лунном свете в отблеске фонарей и свете фонарей в отблесках луны – всё это мало-помалу блекло под этим ярким светом, исчезало беззвучно, всё уносила вода.

Я опустила голову и пошла вперёд одна. Это было тихим летним днём, в мой двадцать второй день рождения.

3

Ночью глубокой мне юность припомнилась вдруг

И вот пролетело восемь лет.

Окончив аспирантуру, я осталась в университете на исследовательской работе. Жизнь шла своим чередом, по кругу, и ничего примечательного не случалось. Родители стали торопить, чтобы я поскорее вышла замуж, чуть ли не ежедневно предлагая мне встретиться с новым кандидатом.

Я послушно ходила на эти свидания с незнакомцами, сидя за столом, слушала их бесконечную болтовню. Иногда скрывала непонимание улыбкой или опускала голову, делая глоток из стоявшей передо мной чашечки с травяным чаем.

В конце концов, все они первыми давали отказ. Причины, которые передавали мне знакомые, сводились к тому, что я «слишком скучная», «бесхарактерная», «недостаточно зрелая, вряд ли умеет жить». А кто-то прямо говорил: «Ты ведь некрасивая, чего притворяешься принцессой!» Я, опешив, взяла паузу, чтобы понять логику этих слов, а когда до меня дошло, я так и не придумала, как ответить.

Первые отношения у меня начались, когда мне исполнилось двадцать пять или около того. Мы встречались больше двух лет и, казалось, подошли к моменту, когда пора заводить разговор о браке. А он взял и ушёл к другой. «Физиология даёт любить человека не больше восемнадцати месяцев» – вот его объяснение. Я долго колебалась, а потом просто плеснула воду из стакана ему в лицо, встала и ушла.

Как-то раз пошла на встречу бывших однокурсников. Там все обсуждали покупки машин, квартир, замужество и детей, а я сидела одна в углу, уплетая за обе щеки. Позже ко мне подошла одна одногруппница, чокнулась и, с чувством взяв мою руку, с улыбкой проговорила: «Как же я тебя завидую, столько лет прошло, а ты всё такая же». Я подумала, что в её словах мог быть скрытый сарказм, но всё же улыбнулась в ответ.

Мне нравится одной смотреть фильмы, особенно фильмы о дороге и побегах. Когда смотрю, как герои мчатся по пустыне и исчезают под безоблачным небосводом, меня охватывает чувство какого-то невероятного счастья. Если же они попадают в ловушку или погибают, я и расплакаться могу. Часто пересматриваю «Леона», «Бешеных псов», «Прирождённых убийц» и классику – «Бонни и Клайда».

Каждый день, прожитый в одиночестве, исполнен спокойствием воды.

В один из июльских дней я заехала на заправку. Наполнив бак, решила купить холодный апельсиновый сок в автомате неподалёку. Стояло жаркое лето, воздух был густой, как бензин; хватило бы искры, чтобы всё загорелось. Я бросила монету и нажала кнопку, но сок не выходил. Как я ни трясла, как ни стучала по автомату – ничего не происходило. И вдруг из-за спины раздался звук: кто-то сильно бахнул по металлическому корпусу. Банка с апельсиновым соком послушно грохнулась в лоток.

Я наклонилась, чтобы поднять холодную банку напитка, и, обернувшись, увидела перед собой лёгкие спортивные кроссовки, походные штаны и чистую белую футболку – наряд типичного путешественника. Огромные солнцезащитные очки скрывали половину лица, а вторая половина терялась в ярком солнечном свете, но я всё равно сразу тебя узнала. Ты одной рукой опирался на стенку автомата, от тебя исходило тепло, которое обжигало моё лицо.

– Спасибо, – тихо сказала я, отворачиваясь.

Прошло восемь лет, я недавно сделала короткую стрижку, вот ты меня и не узнал.

Ты кивнул, достал купюру, купил бутылку минералки и пачку сигарет. Мы вместе зашагали к парковке.

– Твоя машина? – Ты остановился рядом с моей синей «Порше».

– Да.

– Ну ты и гоняешь на ней.

– С чего ты взял?

– Видел тебя несколько раз по пути и только здесь наконец-то понял, что за рулём сидела девушка.

– Не смейся, я недавно получила права.

– И сразу на «Порше»? Машина вроде не новая.

– Я напрокат взяла.

– Ого? – Ты наклонил голову, разглядывая меня из-под тёмных очков. – Что, решила прокатиться на спортивной машине?

– Просто захотелось попробовать, как быстро смогу ехать.

– Ага? Интересно. Знаешь, как ты только что разогналась?

– Ты что, полицейский?

Уголки губ слегка приподнялись, и за очками я увидела до боли знакомый блеск в глазах.

– Куда едешь?

Я назвала место.

– Надо же, нам по пути! – Ты кивнул: – Ну, пока, может, ещё увидимся по дороге.

Я запрыгнула в машину и завела мотор. Кондиционер заработал, потихоньку охлаждая распалённую меня. Ты проехал мимо на своём явно прошедшем тюнинг «Форде Мустанге», любимой машине героев и отчаянных головорезов из кинофильмов.

– Жара, будь осторожнее на дороге. – Ты опустил окно и улыбнулся мне.

В тот же вечер я и вправду снова встретила тебя. Ты сидел за столиком у окна в небольшом ресторане, наливая себе вино. Увидев меня, поднял бокал в знак приветствия.

Я зашла и села напротив. В ресторане хватало посетителей, нашедших здесь укрытие от душной ночи, люди сновали, приходя невесть откуда и исчезая невесть куда.

– Целый день в дороге, не устала? – Ты вынул сигарету и закурил.

– Ничего, выдержала.

– А поесть успела? Если нет, давай вместе перекусим.

– Давай.

Ты подозвал официанта, сделал заказ и попросил принести ещё один комплект столовых приборов. За окном сгущались сумерки.

Я смотрела на тебя: ты снял тёмные очки, на лице отразилась усталость стареющего. Щёки сильно впали, на вид тебе можно было дать почти сорок. Кажется, если бы тебя увидел любой другой, то не решился бы позвать тебя по имени.

Отложив меню, ты спросил:

– Куришь?

– Спасибо, не курю.

– А выпить?

– Не пью.

– А ты точно совершеннолетняя?

Я улыбнулась и кивнула. Я по-прежнему была круглолицей, как кукла, но вообще-то месяц назад мне стукнуло тридцать.

– Одна путешествуешь?

– Угу.

– Отчаянная!

– А ты разве нет?

– Я-то? – Ты выпустил дым. – Ну, я другое дело.

– А «Мустанг» у тебя ничего, свой собственный?

– Вроде как. Тебе машины нравятся?

– Так, интересуюсь иногда.

Еду принесли быстро: жареная кукуруза с зелёным перцем, тофу по-домашнему, жареная свинина под сычуаньским соусом, ягнятина с луком-пореем, тыквенный суп с тефтелями. Все оказалось на удивление вкусным. Как и в прошлый раз, ты за один присест съел всё до последней крошки, несколько раз попросив добавку риса, совсем как голодный дух сразу после реинкарнации.

– Сколько лет ничего похожего во рту не держал, – сказал ты. – Ты тоже налегай, когда в дороге, лучше есть до отвала, чтоб хватило сил развлекаться.

Ты, кажется, принимал меня за маленького ребёнка.

Я и правда была голодна, но не могла ничего есть: проведя целый день за рулём, я чувствовала, как желудок крутило, и меня снова и снова подташнивало.

Когда ты поднял руку, чтобы попросить счёт, то нарочно задел полупустую бутылку пива. Я инстинктивно схватила её, прежде чем она упала на пол, и поставила обратно на стол. Ты притворился, что не заметил, только что-то лезвием промелькнуло в глазах. Официант, ничего не подозревая, протянул счёт. Ты опустил голову, читая.

– Тут ошибка. Должно быть девяносто восемь, а вы насчитали на семь юаней больше. Пересчитайте.

Я почувствовала себя как на иголках.

Когда мы вышли, ночной ветер ударил мне в лицо, и я уловила лёгкий запах воды. Ты спросил меня:

– Где будешь ночевать?

Я назвала тебе гостиницу, которую забронировала заранее через интернет.

– Звучит неплохо, может, покажешь? Там, по идее, должны быть свободные номера.

Мы разошлись по машинам и поехали. Городок был небольшой, так что доехали быстро. Это была простенькая сетевая гостиница, но в этих краях ничего приличнее не было. Ты пошёл спрашивать, но администратор за стойкой ресепшен ответил, что на сегодня свободных номеров нет.

Не дожидаясь, пока на твоём лице появится недоумение, я спокойно предложила:

– Если не против, можем поделить номер. В любом случае, у меня стандартный номер.

Ты с интересом разглядывал меня, наклонив голову, а я нарочно не обращала на тебя внимания. Заполнила регистрационную форму, получила ключ, потом поднялась по лестнице. Ты следовал за мной с отставанием в пару секунд, наши шаги эхом раздавались в длинном тёмном коридоре.

Я вошла в номер, положила чемодан, достала туалетные принадлежности и комплект чистой одежды. После целого дня под палящим солнцем всё тело липкой плёнкой покрывал пот.

– Пойду приму душ, – сказала я.

– Окей. – Ты уже потянулся к пепельнице, собираясь закурить.

Когда я открыла кран, несколько ярко-красных капель вдруг упали на пол ванной и, смешавшись с горячей водой, распустились в форме цветков. Я резко подняла голову и проглотила солоноватую тёплую жидкость, подступающую к горлу.

Стало тошнить, поплыло перед глазами, в ушах зазвенело, сердце сбилось с ритма. Я протёрла зеркало от пара и с ужасом уставилась на своё отражение: глаза все покраснели, лицо стало бледным, как у призрака. Сколько ещё я смогу продержаться? Не знаю. За дверью послышался звук телевизора.

Когда я высушила волосы и вышла из ванной, то увидела тебя с голым торсом. Ты курил, полусидя на кровати, и с улыбкой на устах смотрел какое-то шоу вроде «Свидания вслепую».

– Ты уже?

– Ага. А ты?

– Сейчас.

Потушив сигарету, ты встал. Номер был настолько маленьким, что мы наткнулись друг на друга прямо посередине прохода. Свет не горел, только голубоватое мерцание телевизора скользило по твоему лицу и телу. Я заметила, что той маленькой родинки на переносице у тебя больше нет. Видимо, сделал операцию и удалил её. Теперь ты казался более чужим. Интересно, много ли осталось от прежнего тебя?

– Я встречал тебя раньше? – сипло проговорил ты.

– А как по-твоему?

– Может, и встречал. Память у меня та ещё.

– Вот и я никак не вспомню.

– Кажется, не встречал.

– По-видимому, нет.

Улыбнувшись, ты повернулся и боком зашёл в ванную, оставив в воздухе обжигающий жар от кожи. На плече у тебя я заметила татуировку, но в полутьме всё слилось чёрным клубком, не разобрать.

Пока ты мылся, я наспех проверила свои вещи. Так и есть, чемодан открывали, но, кажется, ты так ничего и не нашёл. Я хорошо подготовилась, даже опытный детектив не смог бы ничего отыскать. Тебе я отплатила тем же, точно так же проверив содержимое твоей сумки, а потом аккуратно уложив вещи на свои места. Женщине вообще привычней такое проделывать, и ты, скорее всего, даже не заметишь.

Выйдя из ванной, ты ещё немного посмотрел телевизор. Судя по лицу, ты подустал. Я нащупала пульт и выключила телевизор. В номере воцарилась непроницаемая тишина.

– Доброй ночи, сладких снов! – пожелала я шёпотом.

Ты произнёс что-то вроде «ага», перевернулся на другой бок и накрылся одеялом.

В четыре часа утра я открыла глаза, привстала, послушала твоё мерное посапывание. Стараясь не шуметь, слезла с кровати, достала из-под подушки бархатный мешочек с увесистым содержимым и чистое полотенце, а потом босиком вышла за дверь.

В коридоре не было ни души, только тишина. Пройдя весь коридор, я толкнула маленькую дверь с ярко светящейся табличкой «Аварийный пожарный выход» и начала подниматься по лестнице. Воздух был тяжёлым и затхлым, временами слышался шорох бегающих мышей. Добравшись до последнего этажа, я открыла дверь и, как и ожидала, увидела крышу. Редкие огоньки мерцали в сумерках, смешиваясь с жиденьким светом от звёзд. Небо было подёрнуто облаками.

Я вытащила из бархатного мешочка то, что на первый взгляд напоминало обычный MP3-плеер, только чуть крупнее и потяжелее. Это был доработанный аппарат, собранный из деталей, тайком вынесенных из лаборатории. Технология была ещё несовершенна, но уже давала нужную мне функцию – создавать биотоки с помощью звуковых волн, вводя мозг в заблуждение и временно ускоряя или замедляя биологические часы. Сама по себе технология вовсе не нова: ещё во времена Второй мировой нацисты проводили аналогичные эксперименты, а в наше время многие магазины и рестораны используют её в фоновой музыке, принцип тот же. Просто старые методы были слишком кондовыми, всё равно что пытаться настроить точные швейцарские часы, используя грубую силу.

Все эти восемь лет я занималась этой темой. По сути, наш мозг напоминает музыкальный инструмент: если с известной долей терпения прислушаться к его уникальному звучанию, можно разобраться, как вступить с ним в диалог. К примеру, у каждой скрипки есть свой отклик, определяемый частотными резонансами, и по-настоящему талантливый лютьер знает, как и что надо сделать с деками и струнами, чтобы изменить звук.

В лаборатории я записывала мозговые волны белых мышей, использовала программу для создания подходящих форм и частот, а затем воспроизводила их на сверхнизкой громкости. Результаты превзошли все ожидания: скорость, с которой мыши проходили лабиринт, увеличилась в три-четыре раза по сравнению с контрольной группой. Вот только вместе с тем и темпы деградации были пугающими: всего через тридцать-сорок часов они возвращались к исходному состоянию.

Самое страшное было в том, что большинство мышей, прошедших ускорение, внезапно умирали в течение недели, а выжившие испытывали негативные последствия вроде агрессии или слепоты. Вскрытие не находило никаких видимых причин, лишь следы лёгкого мозгового кровоизлияния. Решить эту проблему до сих пор так и не удалось.

Я надела наушники, нажала кнопку воспроизведения. Музыка зазвучала тихо, будто с другого конца земли. Это были записанные мной волны: безмолвные, извивающиеся танцующими под луной белыми змеями, ползущие лозой к губам покойника. Я нажала на клавишу ускоренного прослушивания: два, три, четыре раза. Музыка заиграла путанее, мощнее.

Перед глазами пестрели яркие огни, кружились вихрем тени, как в бешеной пляске демонов. Это был опыт на грани смерти – без начала и конца, погружение в бездонный ад, из которого не выбраться. Сознание отделялось от тела и одиноко парило в этом аду.

Поначалу даже одна секунда казалась мне невыносимо долгой, как целый год. Во время экспериментов именно в эту секунду живые объекты, как правило, просто не выдерживали. К счастью, эта секунда наконец-то миновала.

А дальше прошло три месяца.

Потом неделя.

Затем день.

Час.

Минута.

Наконец, все стабилизировалось. Я ускорила себя раза в четыре.

Музыка смолкла. Открыв глаза, я поняла, что валяюсь лицом вверх на шершавом цементном полу кучкой мягкой глины. Я судорожно стиснула зубами полотенце, обагрённое жидкостью, текущей изо рта и из носа.

Минуту-другую я не могла пошевелиться, только тихо лежала, глядя в небо. Теперь мир был не таким, как прежде. Отдалённые звуки автомобилей доносились медленным протяжным гулом. А ещё барабанные перепонки улавливали все возможные низкие звуки и инфразвуковые волны, которые обычно люди не воспринимают. Вот только цвет звёздного неба не изменился: световые волны это небольшое ускорение едва затронуло.

Ощущения собственного тела мало-помалу возвращались. Теперь скорость кровотока, сердцебиения и биотоков, проходящих через клеточные мембраны, увеличилась в четыре раза. Конечности не поддавались, будто каждая мышца и каждый нерв рассыпались на части, были перемолоты и стёрты в кашицу. Стиснув зубы, я глубоко вздохнула, изо всех сил концентрируясь на том, чтобы по кусочкам собрать себя обратно.

Раз, два, три, четыре…

– Ты… чего здесь… делаешь?

Моё сердце пропустило удар. Я с усилием подняла голову. Слава богу, это был не ты. Я увидела молодого парня в форме охранника. Он стоял поодаль, у пожарного выхода, на лице читалась смесь недоумения и настороженности.

– Тебе говорю… чего припёрлась на крышу… посреди ночи?

Произнесённые медленно и как бы с задержкой, фразы давали мне время, чтобы придумать стремительный ответ. Он как раз потянулся к висевшей на поясе рации. Если позовёт старшего дежурного, будут проблемы. Ночь на дворе, а кто-то на крыше себя довёл до такого состояния, подозрений не оберёшься. А если сообщат в полицию, то жди чего похуже. Оглушить его? Но рано или поздно это заметят, тем более камеры наблюдения в коридоре, тут даже если быстро-быстро вернуться в комнату, всё равно попадёшь в кадр, к тому же любую съёмку можно замедлить. Сейчас меньше всего нужны лишние неприятности.

Охранник не спеша поднёс рацию ко рту…

– Мне не спится, – вдруг произнесла я.

– А… – опешил он.

– Бессонница, – я медленно выдавила улыбку, – из-за проблем в личной жизни. Так переживала, что решила найти такое место, чтобы побыть одной.

Он всё ещё недоверчиво смерил меня заторможенным взглядом. Я спрятала окровавленное полотенце за спиной.

– У тебя бывала бессонница?

– У меня…

– Это когда всю ночь ворочаешься на кровати, думаешь о ком-нибудь, глаза никак не можешь закрыть и уснуть не получается, даже если закроешь. Единственный способ – выйти на свежий воздух, пройтись, куда-нибудь повыше забраться и на город полюбоваться.

Я сидела, не двигаясь с места и глядя на него, внезапно у меня из глаз полились слёзы. Не думала, что у меня такие актёрские способности. Надо было мне в университете в театральной самодеятельности участвовать.

Взгляд охранника медленно менялся. Присмотревшись к его лицу, я поняла, что он совсем молоденький.

– Ну это… ладно, иди… – наконец он открыл рот. – Только это… больше не делай… так… в таком месте опасно…

Я вздохнула с облегчением, подняла с пола все свои вещи и пошла к себе. На обратном пути в номер зашла на этаже в общий туалет, умылась холодной водой и выбросила в мусорное ведро грязное полотенце.

Открывая дверь номера, я осторожно повернула ручку, толкнула дверь и вошла. Только что я плотно закрыла дверь, но вдруг из-за спины меня обдало сквозняком. Ну вот, плохи дела, подумала я, но было уже поздно.

Ты барсом ринулся ко мне, закрыл мне рот, а другой рукой схватил запястье и лёгким движением опрокинул меня на кровать. Холодный и твёрдый металл прикоснулся к шее, это был нож. Моё лицо оказалось вжато в подушку, я начала задыхаться.

– Только без криков, – пробасил ты, – а то умрёшь тут, никто и не заметит.

Конечно, если бы меня убили прямо тут, никто не узнал бы, кто это сделал. Особенно при нашем случайном знакомстве, ты ведь даже не зарегистрировался на стойке ресепшен.

– Куда ходила?

Сердце забилось быстрее, на лице выступил румянец, изо всех пор хлынул пот.

– Говори, быстрей! – Лезвие давило сильнее.

– Я не сообщала в полицию! – хрипя, прошептала я. – Я даже мобильника с собой не взяла!

И тут же пожалела о сказанном: выражение «сообщать в полицию» вообще нельзя было говорить в такой ситуации. Всё-таки я такая тугодумная.

Не прошло и полсекунды, ты наклонился и прошептал мне на ухо:

– Я спрашиваю, куда ходила?

Горячее дыхание обжигало лицо. Каждой клеточкой тела я ощущала намерение убить. Я же была невинной добычей, которую вот-вот разорвут клыками хищники. Одно случайное движение, и превращусь в бездыханное тело.

Судорожно хватая воздух, я пальцами нащупала под матрасом прохладный и твёрдый предмет. Потом чуть слышно застонала, чтобы отвлечь тебя, и молниеносным движением направила его на тебя. Это был пистолет, твой пистолет. Вчера вечером, пока я мылась, ты спрятал его под кроватью, но я это заметила.

– Ты?! – Ты сначала опешил, а потом вдруг улыбнулся. – Как снять предохранитель, не знаешь?

Я щёлкнула предохранителем, руки перестали дрожать. В тир я ходила стрелять раз или два, мне этого вполне хватило.

Ты медленным движением отбросил нож и поднял вверх руки, по-прежнему улыбаясь. Типичный отъявленный головорез.

– Кто ты такая? – спросил ты, растягивая каждое слово.

Я глубоко вздохнула, выщелкнула обойму и опустошила её. Вставив её обратно, отдала тебе пистолет. Золотистые пули тяжело упали, рассыпались по кровати и зажглись в полутьме яркими звёздочками. На всё ушло не больше трёх секунд.

– Такая же, как и ты, – ответила я.

Ты взял пистолет, глаза засияли ярким блеском.

Мы отправились в путь ещё до рассвета. Забросили багаж в машину, уселись рядышком на ступеньках гостиницы, съели на двоих большую пачку печенья, запили минералкой.

Спозаранку воздух наконец-то стал чуть прохладнее. На восточной стороне неба – почти прозрачные бело-голубые волнистые полосы.

Перед отъездом вчерашний охранник с крыши теперь привидением маячил в холле первого этажа. Я чуть улыбнулась ему немой улыбкой через стеклянную дверь. Но у него лицо осталось безучастным, как бывает, когда смотрят слишком закрученную дораму. В рассветных лучах он казался таким же юным. Ему, наверное, не было и двадцати, и только из-за одного этого факта стоило ему позавидовать.

Мы сели каждый в свою машину, завели моторы и поехали навстречу восходящему солнцу. «Порше» и «Мустанг», словно две птицы, одна впереди, другая следом, парили вплотную к поверхности дороги. Сегодня путь предстоял неблизкий.

Вдоль дороги зеленели рисовые поля, уходя вдаль широким простором, из-за облаков одно время пробивались лучи солнца, то появляясь, то исчезая снова. Хотя меня всё ещё мутило, я не отставала от тебя, мало-помалу разгоняясь. После обеда тёплый асфальт дороги курился паром, напоминая речные волны. То и дело в лобовое стекло ударялись насекомые, беззвучно оставляя после себя темно-зелёные следы. Когда на полпути мы сделали остановку, я плеснула на стекло воды и включила дворники, чтобы избавиться от них. Вода быстро испарилась, но на стекле по-прежнему виднелись блеклые пятнышки, как будто от множества неуступчивых душ безвинно погибших.

Ты сидел далеко в своей машине, смотрел, всё так же пряча лицо под солнцезащитными очками, и выражения лица было не разглядеть.

К вечеру мы наконец-то добрались до точки назначения: тихий, удалённый от всего южный городок, где мы с тобой родились и выросли. Ты сам свернул к Восточной горе, туда, где на полпути к вершине было кладбище. В это время года тут бывало безлюдно. Вокруг гулял ветер, обдувая стройные сосны и кипарисы. У подножия горы раскинулся городок, тоненькие улочки, игрушечные домики, а на западной окраине текла река, тихо неся свои воды в лучах заката.

Ты нёс подношения, поднимаясь по заросшей кустарником тропе, выложенной из серых камней, и остановился перед чисто убранным белым надгробием. Я про себя прочла незнакомое имя, выбитое на нём.

– Моя мать, – сказал ты. – В первых числах месяца ушла, только что, скоропостижно. Инфаркт миокарда.

На фото – изящные линии стройной шеи, аккуратно собранные на затылке волосы, миниатюрные жемчужные серёжки в ушах. Старше, чем запечатлела её память, но по-прежнему женщина пленительной красоты.

– Ты приехал ради неё?

– Да. Столько лет не был дома, всё никак не мог приехать. А теперь вот какая встреча получилась.

Я долго молчала, а потом произнесла:

– Твоя мама… очень красивая.

– Родители развелись, когда я был маленьким, она растила меня одна. Звучит как сюжет из романа, да? – усмехнулся ты. – Она зарабатывала на жизнь, играя на пианино, и больше не выходила замуж. Был, правда, один, хотел жениться на ней. У него был бизнес в другом городе, человек вроде богатый, но я не хотел, чтобы они были вместе, и всё время устраивал сцены. Я тогда был страшно упрямым.

– А что потом?

– В конце концов дошло до абсурда. Мать заперла меня в туалете, чтобы тайком пойти на свидание с ним. А я выпрыгнул в окно и сломал ногу – это был третий этаж. После этого три месяца провалялся дома, умирал со скуки. Но больше про свадьбу и речи не было.

– Сколько тебе тогда было?

– Шесть или семь вроде. Я с детства был плохишом.

– Так хорошо помнишь, что было в семь лет, а ещё говоришь, что у тебя плохая память.

Ты снял солнечные очки и потёр глаза, лицо выражало спокойствие.

– В жизни всего несколько событий, которые помнишь до самой смерти, а остальное само забывается.

Помолчав, я ответила:

– Да.

– Ну а ты? – Ты снова достал сигарету. – Я тебе рассказал свою историю, а про тебя так ничего и не знаю.

– Мне нечего рассказывать.

– У тебя точно должна быть своя история, я это вижу. У таких, как мы, всегда есть какая-нибудь история.

– Я обычная. Может, потом расскажу.

– Окей, я запомню. Только не вздумай податься в бега.

Как я хотела бы, чтобы на этот раз ты действительно запомнил.

Выкурив сигарету, ты бросил ритуальные бумажные деньги в железную урну и поджёг их. Потом размотал связку из ста петард, промасленная красная бумага в закатных лучах выглядела как запёкшаяся кровь.

– Отойди-ка, – сказал ты и бросил петарду в ещё горящее пламя.

Раздался жуткий треск, я подпрыгнула и прижалась к тебе спиной, зажимая уши. С детства я боялась взрывов; глухой звук резал барабанные перепонки, казалось, откуда-то издалека.

– Не бойся! – Ты загородил меня своим телом. – С чего это ты так струсила?

Ты-то, конечно, по-прежнему ничего не боишься.

Когда петарды взорвались, вокруг воцарилась тишина, но эхо ещё отдавалось в ушах. Ты наклонился перед надгробием, трижды поклонившись, и я тоже склонила голову.

– Ну, мы пошли, мам, – тихо произнёс ты. – Больше не вернёмся, так что ты сама как-нибудь, береги себя.

Мы съехали с горы и притормозили на опушке леса.

– Куда дальше? – спросила я.

– Хочу прогуляться по городу.

Мне как раз хотелось того же.

Вечернее небо прояснилось, редкие облака медленно уплывали, как пёрышки. Мы шли бок о бок, в одном ритме, шум наших шагов сливался в единое звучание. Куда бы мы ни пришли, ты начинал что-нибудь рассказывать:

– А на этой улице раньше была кондитерская, маленькая такая, кажется, уже переехала.

– Это большое дерево, я в детстве часто сидел на нём, видно было далеко-далеко, до другого берега реки.

– Здесь старый колодец. Вода в нём ледяная. В детстве все говорили, что в нём водятся призраки.

– А это дом, где я раньше жил.

– Тут детский сад нашего городка, куда я ненавидел ходить – другие дети со мной не играли, а учительница меня не любила, считала меня проказником.

– Здесь была книжная лавка, где давали комиксы напрокат. Я, бывало, читал по тридцать книжек за день.

– А это начальная школа. Я в начальной школе не учился, пару лет учился дома, а потом сразу поступил в среднюю школу.

– Это Дворец молодёжи, моя мама раньше тут преподавала фортепиано.

Не заметили, как прошли большую часть городка.

– Как же здесь тихо! – сказала я.

– Да, и время тянется медленно-медленно.

Мы прошли через мост и остановились на вершине склона. Вдалеке вода в реке блестела на солнце. Совсем как двадцать лет назад, почти ничего не изменилось.

Мы перешли мост, прошли ещё немного, пока не оказались на краю косогора. Вдалеке вода в реке блестела на солнце. За двадцать лет почти ничего не изменилось.

– Этот косогор… – начал ты, но, помолчав немного, вдруг улыбнулся и сказал: – Пошли к реке.

Закат медленно скользил к другому берегу, оставляя наши тени позади – две тонкие длинные фигуры. Я обернулась, глядя на пройденный путь, и взглянула вперёд. Всё осталось таким же, каким запечатлелось в памяти, только теперь ты рядом ослепительно сиял наваждением.

Река громко журчала, на берегу зеленела трава и белел камыш, покачиваясь на ветру. Мы сели на траву, ты достал сигарету, закурил, и дым, окрашенный в золотисто-красный цвет, поднимался в воздух, завиваясь против света.

Невесть откуда раздался звук, похожий на кошачий плач.

– Тебе нравится эта река? – спросила я.

– Не знаю. Иногда нравится, иногда надоедает, а иногда… даже не знаю, как описать. Вот смотришь, как она течёт, и не важно, сколько лет прошло, а она всё равно течёт. А ты приходишь и уходишь, но для неё это вообще ничего не значит. Она просто течёт и в мгновение ока забывает про тебя.

– Как время.

– Да, как время. – Ты кивнул. – Ты никогда не сможешь войти в одну и ту же реку дважды.

– Даже один раз не получится.

Солнце, наконец, село в реку. Небо стало золотисто-оранжевым, розовым и фиолетовым, потом облака начали рассеиваться.

Когда стемнело, мы вернулись в город и зашли в ближайший ресторан поужинать. Ты заказал рыбу и стал с чувством мне её расхваливать.

Эта рыба живой варится в речной воде, мясо такое белоснежное, на вкус свежая-свежая, а уха густая, как молоко, с горкой зелёного лука сверху.

– На вкус совсем как раньше, – довольно заметил ты.

Я вдруг поняла, что уже и не помню, какой эта рыба была на вкус раньше.

Наевшись, мы решили заночевать в гостинице. Комната оказалась узкая и тесная, зато из окна открывался вид на Дворец молодёжи. Ночью он казался размытым. Только одно окно ещё светилось одинокой звездой.

Я сидела на подоконнике, обняв колени, и смотрела в темноту. Ты вышел из ванной, полотенцем вытирая капли воды на волосах. Я указала тебе на тот огонёк. В ночном воздухе смутно витала знакомая мелодия, словно кто-то жалобно плакал.

– Ха, надо же, кто-то там ещё торчит, – с улыбкой сказал ты, открывая банку с холодным пивом.

Это было окно класса игры на фортепиано.

– Ты в детстве туда ходил? – спросила я, и мой голос слегка задрожал.

– Нечасто, – ответил ты. – Как-то не нравилось мне это место. Все эти родители, которые отправляют туда детей, притворяясь, что там их чему-то учат, а кто-нибудь хоть раз спрашивал детей, что им на самом деле интересно?

– Ты учился играть на фортепиано?

– Не-а, у меня и интереса особо не было. Но если бы захотел, то легко научился бы, просто не хотел. Теперь, понятное дело, в курсе, что у меня это было что-то вроде подросткового бунта.

– Ни одной мелодии не умеешь играть?

– Так, простое что-нибудь умел, но давно забыл, – сказал ты.

В груди у меня как будто что-то кольнуло, стало трудно дышать. Я выхватила у тебя банку с пивом и залпом выпила. Холодная горькая пена скользнула по языку, временно утихомирив вкус крови в горле.

– Что, напиться хочешь? – усмехнулся ты.

Я снова сделала большой глоток и, повернувшись, глянула в окно. Ватага ребятишек пробежала по улице со звонким смехом.

Ты больше не говорил, просто молча стоял рядом.

Мгновение, и одной банкой пива стало меньше, и мир стал размытым, словно глаза затянул лёгкий туман.

– Всё выпила? – спросил ты.

Я кивнула.

Ты выхватил пустую банку и выбросил её в окно. Горячие пальцы сжали мои запястья, и ты, прижав меня к стене, поцеловал.

С улицы ещё доносились радостные голоса, где-то даже запускали фейерверки, яркими вспышками они расцветали в ночи, и искрящийся свет заливал всю комнату, а на выцветших стенах плясали тени. Я крепко держала тебя за плечи, боясь, что если отпущу, то потеряю. Прошлого и будущего уже не было – только этот момент существовал в вечности.

А может, тот момент и был всего лишь видением.

Твоя кожа горела, губы жглись, как ярко-красные петарды, что, разрываясь, обжигали всё тело. За то, чтобы следовать за тобой в твоём ритме, я отдала всё – каждую клеточку, каждый волосок, каждый орган, каждую косточку, каждый зуб, каждую вену, каждую каплю крови. В полутьме искрами кружилось сияние, музыка то возникала, то таилась; ты указательным пальцем касался чёрно-белых клавиш, а я, обняв невидимую скрипку, всё-таки нашла с тобой один и тот же ритм, и мы слились в гармонии во веки веков.

Посреди ночи ты прижался головой к моей груди и тихо сказал:

– Ты такая тихая.

Я не знала, что ответить, поэтому сказала:

– Разве это плохо?

– Очень даже хорошо. Просто я ещё не привык к тишине. – Ты улыбнулся. – Как только становится тихо, время тянется ужасно медленно.

– Ну и что, что медленно?

– Ты ещё молода, тебе не понять, как быстро сгорают те, кто живёт, как мы. Как фейерверк: раз – и сгорел дотла, либо взлетит в небо, либо зароется в землю, и тогда всё кончено. Так что молчать нельзя.

Я вспомнила, как ты говорил, что в момент смерти я должна вспомнить тебя, потому что к тому времени тебя уже не будет в живых.

– Не бойся, – я провела пальцами по твоим волосам, – умереть не так просто.

Быстро ли, медленно ли, долго ли, коротко ли – кто из нас не живёт с мыслями о смерти?

– Когда ты собираешься рассказать мне? – Твоё дыхание становилось всё ровнее.

– Что рассказать?

– Свою историю.

– Так хочешь послушать?

– Сгораю от любопытства.

– Давай завтра, – сказала я. – В дороге будет много времени. Сейчас я устала.

– Ладно, спокойной ночи. – Ты поцеловал меня в лоб. – Сладких снов.

В четыре утра я снова проснулась. В последние дни я рано вставала и уже не могла заснуть. Он по-прежнему спал рядом, в тусклом ночном свете его черты были видны так отчётливо: и брови, и глаза, и ресницы, нос и губы. Он не был видением. Я вспомнила, как много лет назад смотрела на него, когда он спал на парте, и молилась, чтобы время остановилось в тот момент. Тогда я не знала, что после того момента будет ещё один.

Быть может, сценарий был написан давным-давно, иначе откуда бы взялись все эти предчувствия, неожиданные повороты судьбы, разные совпадения и случайности?

Через некоторое время он открыл глаза, в них был свет мириад звёзд. Я отвела взгляд, боясь, что не выдержу.

– Мне сон приснился, – сонным голосом проговорил ты.

– Какой?

– Не помню, длинный слишком и запутанный. – Ты протянул руку и прикрыл ею глаза. – Не люблю такое чувство, во сне всё так реально, и когда просыпаешься, делается так тяжело, как будто умирал в каком-то другом мире.

– Может, и впрямь прошлая жизнь вспомнилась?

– Да нет, скорее, детство, – пробормотал он. – Приснилось, что я знал тебя с самого детства, мы росли здесь вместе, гулять ходили вместе, играли вместе, уезжали из дома куда-то вдаль, как два крылатых существа, странствовали по жизни, старели вместе, держались за руки и умерли в одной постели в один миг, ни раньше, ни позже.

Меня опять больно кольнуло в груди – это же мой сон, с какой стати ты его украл?

– А может, и впрямь было бы лучше встретиться пораньше, а не жить одиноко, – вздохнул ты. – Но мир такой большой, попробуй найти кого-нибудь на той же частоте, это великая удача. Хотя лучше позже, чем никогда, так ведь?

Само собой, лучше позже, чем никогда.

Потому я и отдала свою жизнь, лишь бы встретиться с тобой.

Робкий свет упал на твоё плечо. Я коснулась пальцами пятачка гладкой кожи.

– Что это?

– Чего?

– Твоя татуировка.

– А, ну, и как тебе?

– Не рассмотреть как следует, на вид чёрная клякса.

– Это кит.

– Кит?

– Никогда не видела такую татушку?

– Нет.

– Я её сделал в маленькой студии в Нью-Йорке. Там любую могут сделать татушку. А у тебя есть?

– Нет.

– Да, ты же хорошая девочка, – усмехнулся ты. – В другой раз я тебя тоже туда свожу сделать татуировку.

– Не хочу. Лучше сделай себе ещё одну.

Так они не будут одиноки.

Эта ночь длилась долго. Вдруг я услышала, как у тебя в животе заурчало.

– Голодный?

– Чуток. Ты же тоже, да? – улыбнулся ты. – Печенья у тебя в сумке не осталось?

– По дороге все съела. Давай выйду купить что-нибудь?

– Сейчас? Куда ты в такую ночь собралась?

– Ну, может, круглосуточный магазин поблизости. Вчера по дороге вроде видела один.

– Правда? Я не заметил. Ну да, столько лет прошло, вон как всё поменялось.

– В общем, давай выйду и посмотрю. – Я встала и начала одеваться.

– Я с тобой.

– Не надо, лучше ещё полежи, утром рано вставать.

Ты прищурился, посмотрел на меня и вдруг с улыбкой протянул руку и потрепал мне волосы.

– Вот шальная… Там темно, смотри не потеряйся!

Я вышла одна. Ночной воздух пах едва уловимым ароматом гардении. Я подняла голову и оглядела ряды тёмных окон, завешанных изнутри шторами. За одной из таких штор ты, наверное, опять спал как ребёнок, и тебе снилось, как ты бежишь в лучах солнца по бескрайнему простору первозданной земли. Если бы я могла оказаться в том сне, как это было бы прекрасно: за одну короткую ночь прожить с тобой бок о бок целую жизнь, чтобы больше никогда не просыпаться.

Жизнь мимолётна словно сон. Открываем и закрываем глаза, вот и всё наваждение, которое мы называем жизнью.

В памяти отложилось, что в городке была круглосуточная закусочная быстрого питания, где подавали паровые пельмени с куриным бульоном, а ещё суп с говядиной и соевой лапшой. Вот только знать бы, открыта ли она ещё. Я решила не брать машину, а пойти пешком. Звуки шагов разлетались по безлюдным тёмным улочкам и возвращались эхом. Я засекла время и заметила, что теперь мои шаги сильно замедлились. Может, до рассвета придётся ещё раз ускориться. Что-то вроде наркотиков: чем чаще пользуешься, тем меньше эффект. Не способен отказаться, хотя знаешь, что в любой момент можешь упасть замертво, потеряв и душу, и тело.

Подойдя к закусочной, я увидела, что свет ещё горит, хотя посетителей не было видно. Я прошла к прилавку, взяла меню и стала его изучать. Вдруг за спиной тренькнул дверной звоночек. Кто-то вошёл и теперь стоял рядом. Я невольно взглянула: мужчина среднего роста, в тёмной футболке и выцветшей клетчатой рубашке, коротко стриженные седоватые волосы придавали ему вид человека решительного и энергичного.

Он повернул голову, и я сразу его узнала.

– Дядя Линь!

– Сяо Мань, – он улыбнулся, но почему-то вздохнул, – и в самом деле ты.

– Что ты здесь делаешь? – Я так удивилась, ведь прошло много лет с тех пор, как я видела его в городке.

– Долгая история. – Он прищурил глаза. – Сяо Мань, садись-ка, давай поговорим.

Внутри у меня завыла полицейская сирена. Я вспомнила, что он служил в полиции.

Мы сели за столик у окна. Я украдкой осмотрелась. Два подавальщика, которые только что дремали за прилавком, куда-то исчезли. За окном в ночи едва угадывались одна или две тени, беззвучно стоящие на углу. Кажется, всё это время за мной вели слежку, а я даже не подозревала об этом. Ну ещё бы, с моей-то неисправимой тугодумностью.

Дядя Линь придвинул к себе пепельницу и закурил, точь-в-точь как это обычно делают в фильмах полицейские. Опустив голову, я молчала, обеими руками вцепившись под столом в края юбки.

– Когда вернулась?

– Вчера только приехала.

– Так. С родителями увидеться?

– Они пару лет назад переехали в город, здесь уже не живут.

– А ты… зачем тогда вернулась?

Я поняла, к чему он клонит, и решила поддерживать разговор, не форсируя события. В голове мгновенно закрутились факты и выдумки, они складывались, распределялись, отсеивались, выстраивались заново.

– Да я просто… решила вернуться посмотреть…

– И всё?

– Ммм, ну да.

Дядя Линь молчал целую вечность. Кольца сигаретного дыма вились друг за другом и уплывали вверх.

– Ты ведь не одна вернулась, правда? – внезапно спросил он.

– Я…

– Ты вернулась с одним человеком.

Он решительно кивнул, достал из кармана фотографию и эффектным движением хлопнул ею по столу прямо передо мной. Я посмотрела вниз и наткнулась на свет холодных звёзд, исходивший из твоих глаз. В груди как будто забила барабанная дробь.

– Он кто?

Я впала в ступор.

– Кто это?

– Мы… однокурсники… – промямлила я. – Его семья тоже отсюда, мы встретились на дороге…

– Когда?

– Позавчера.

– Раньше не общались?

– Нет. Он уехал за границу сразу после университета, мы много лет не виделись.

– Значит, ты… – Его голос на мгновение стал хриплым, но потом он сказал: – Вы, похоже, очень близки.

Мои щеки вспыхнули, и я чувствовала, что могу расплавиться и растечься по полу.

– Он… мой первый парень… – произнесла я тихо. – Мы встречались в университете, но скоро расстались. Тогда молодые были, неопытные.

Дядя Линь слегка кивнул. У тебя было столько девушек в университете, что он, понятное дело, не стал бы проверять их всех.

– Значит, он вернулся, и вы встретились на дороге?

– Да. – Я медленно подняла взгляд. – Он… что-то случилось?

Дядя Линь долго молчал, потушив окурок.

– Вообще-то, это не должно было тебя касаться, но в данной ситуации понадобится твоё участие. Сяо Мань, ты росла у меня на глазах, и я не хочу тебя обманывать, но и другим не позволю тебя обманывать.

Затем он рассказал мне о том, что случилось с тобой за эти годы.

На четвёртом курсе, в том самом мае, ты ночью ехал по второму пекинскому кольцу, разогнался и сбил пешехода, переходившего через дорогу. Он погиб на месте, и экспертиза показала, что скорость автомобиля в момент наезда превышала двести пятьдесят километров в час.

Может быть, твоя вина могла бы быть признана частичной, ведь тот пешеход оказался пьян, но превышение скорости было налицо, потому что тело погибшего выглядело просто ужасно. Никто не знал, что ты делал той ночью, испытывал ли угрызения совести, думал ли о чистосердечном признании. Но тебя, скорее всего, больше пугала перспектива провести остаток жизни в тюрьме – это было бы хуже смерти. В итоге ты сбежал. На твоё счастье, поблизости не было свидетелей. Лишь на следующее утро, когда проезжала уборочная машина, полиции стало известно о происшествии.

Следствию пришлось попотеть, чтобы найти виновника этого страшного инцидента. О ходе расследования много писали в новостях. Круг подозреваемых постепенно сужался, и в него попали подростки, уже отличившиеся участием в уличных гонках, почти все из богатых и влиятельных семей. Тебя рано или поздно вычислили бы – надо было только проследить покупку каждого дорогого спорткара, отследить поездки и, в конечном итоге, выйти на автомобиль, сбивший пешехода. Но расследование шло с большими трудностями, и ты воспользовался моментом, чтобы оформить документы на выезд за границу. У тебя уже имелось приглашение от престижного университета, всё получилось лучше не придумаешь, никто ни о чём не подозревал.

Что касается твоей жизни за границей, это другая история, и дядя Линь об этом не рассказывал. Зато я кое-что знала. У тебя была страничка в соцсети с ником lonely whale – «одинокий кит». Когда я первый раз её увидела, интуиция подсказала, что это ты. Ты редко выкладывал свои фотографии, в основном делился снимками природы и еды, время от времени рассказывал о мелочах жизни. Сколько бесчисленных ночей я просидела за компьютером, собирая кусочки информации о тебе из этих отдельных фраз и замечаний. Именно тогда я почувствовала приближение какой-то опасности. Твоя жизнь за границей не была такой простой, какой казалась на первый взгляд, хотя детали мне и не были известны. Я могла только догадываться, что все существующие правила и ограничения казались тебе какими-нибудь мелкими речушками, через которые ты мог легко перескочить. Ещё в тот вечер, когда я вышла с радиостанции и увидела, как ты запрыгнул в ту новенькую спортивную машину, мне следовало насторожиться. Разве ты мог позволить себе такую машину, когда твоя мама подрабатывала игрой на фортепиано?

Но только когда я обнаружила пистолет – холодный и тяжёлый, спрятанный под матрасом, – все мои подозрения подтвердились.

Какой же я была глупой, видя только твоё ослепительное сияние и не замечая у тебя за спиной чёрную-пречёрную тень.

А той ночью ты написал в статусе о том, что решил сгонять в родной город. Всего несколько слов, и вся история приняла иной оборот. Я выключила компьютер, с твёрдой решимостью собрала вещи, взяла отпуск, устроила кошек и собак на передержку, отрезала длинные волосы, сняла деньги в банке, арендовала машину и, на рассвете, одна, сидя на крыше, надела наушники и нажала на кнопку ускорения, увеличив свой темп.

Как мотылёк, летящий на огонь, я была готова рискнуть жизнью ради встречи с тобой.

Голова кружилась, в ушах звенело, дыхание зашлось, слёзы капали на стол.

Дядя Линь вздохнул и протянул мне салфетку.

– Назад пути нет. Мы всю ночь готовились, нам нужно поймать его здесь. Мы медлили, потому что боялись, что он возьмёт тебя в заложники. Посиди тут, здесь ты под защитой, не бойся.

Я стиснула зубы и выпрямила спину. Но успокоиться не получалось, стоны вырывались откуда-то из самой глубины меня. Та обиженная девочка, всегда плачущая в одиночестве. У тебя никогда не было случая увидеть её слезы.

– Не плачь, будь умницей, – мягко сказал дядя Линь, похлопывая меня по плечу.

Но я только сильнее разрыдалась.

Вдруг зазвучала музыка. «Канон» для скрипки и фортепиано. Мелодия звонка у меня на мобильнике.

Я вытащила телефон. Звонил ты из гостиницы.

– Тсс, подожди, успокойся и только потом говори. – Дядя Линь крепко сжал мои плечи. – Не давай ему повода для подозрений.

Я вытерла слёзы, попыталась выровнять дыхание и вернуть голос в норму. Этот звонок нельзя было пропустить.

– Алло.

– Алло, это я, – раздался твой голос из трубки.

– А почему звонишь с этого телефона?

– У меня же нет мобильного. – Ты рассмеялся. – Хорошо хоть у тебя есть.

– Как спал? Ещё что-нибудь снилось?

– Да, ещё один долгий сон. Расскажу, когда вернёшься. Ты где?

– Я нашла маленькую закусочную, тут много всякого. Что хочешь, я возьму тебе.

Дядя Линь с одобрением кивнул, быстро написал что-то на салфетке и передал мне:

«Пусть ждёт тебя в номере».

– Хммм… – протянул ты, совсем как капризный ребёнок.

Я прикрыла трубку ладонью и тихо сказала:

– Беги. – Проговорила быстро на редком диалекте этого городка.

Дядя Линь был северянином, к тому же покинул эти места много лет назад, он не понял бы. Только ты мог понять, что я имела в виду.

Ты на секунду-другую замялся, но это мгновение для обычного человека прошло бы незамеченным.

– Ну, говори-и, ты ведь такой голодный, да-а? – Я тоже стала растягивать слова.

Одновременно из телефона донёсся твой голос, с такой же скоростью и на том же диалекте:

(«Кто ты?»)

– Что там есть в меню, давай, прочитай!

(Я: «Тут полицейские, беги!»)

– Дай-ка посмотреть сначала… в меню тут паровые пельмени с куриным бульоном, а ещё суп с говядиной и соевой лапшой, суп с выдержанными в вине рисовыми шариками юаньсяо с адзуки, цзунцзы с медовыми финиками и красными бобами, пельмешки хуньтунь с креветками, пряные яйца, сваренные в чае, а ещё соевое молоко свежего приготовления. Пить будешь что-нибудь?

(Ты: «Где ты? Что случилось? Что говорят полицейские? Они ничего с тобой не сделали?»)

– Звучит все очень вкусно. Выбери что-нибудь попроще и тащи всё, что сможешь, я тыщу лет не ел южных закусок.

(Я: «У меня все в порядке, быстро уноси ноги».)

– Хорошо, жди меня в номере, я скоро.

И завершила вызов.

Дядя Линь сидел рядом, прищурив глаза, смотрел на меня. Могла ли такая неуклюжая актёрская игра обмануть его? В этом я совсем не была уверена.

Прошла целая вечность, пока он снова достал сигарету, засунул в рот и прикурил.

– Ты уж прости, что заставил тебя пережить это, Сяо Мань, – сказал он хриплым голосом. – Как всё закончится, отвезу тебя домой.

Настенные часы тикали, показывая четыре сорок пять. Время стало невообразимо тягучим. Вдруг лежавшая на столе рация загудела, и дядя Линь ответил. Я отчётливо услышала шипящие голоса:

– Место происшествия очищено… снайпер на позиции.

Как ножом по сердцу.

– Вы собираетесь его схватить?

– Будет лучше, если он сам сложит оружие и выйдет. – Дядя Линь затянулся и выпустил дым. – Этот парень умён, как крыса. Американская полиция пару раз пыталась его поймать, и ничего не вышло. Но на этот раз всё должно пройти гладко. Мы за ночь вывели людей из гостиницы, там сейчас остался только он, всё здание заняли наши люди. Никуда не денется, будь у него хоть крылья за спиной, не упорхнёт.

Так вот почему, когда я выходила и оглянулась, ни в одном окне гостиницы не горел свет. Если бы я заметила это раньше…

– Позвольте мне стать приманкой, я смогу его выманить, – тихо умоляла я.

– Нет, это слишком опасно! – Дядя Линь нахмурился. – Мы не в кино. Ты просто тихо посиди здесь, никуда не ходи.

Рация снова ожила:

– Все на позициях, полная готовность!

– Спросите у снайпера, видит цель или нет. Может, ему подождать, чтобы посветлее стало.

Короткая, но такая тягучая тишина.

– Снайпер говорит, видимость хорошая.

– Хорошо, действуйте!

У меня даже дыхание замерло.

– Первая группа вошла в гостиницу, всё в норме!

– Заняли все коридоры и выходы, всё в норме!

– Подошли к двери номера!

– Ломайте дверь! – приказал дядя Линь.

Раздался оглушительный грохот. Я чуть не подпрыгнула от внезапности.

– В номере никого!

– Как?!

Ещё мгновение тишины.

– Все проверили, цель пропала!

– Вот гад! – Дядя Линь проскрипел зубами, на шее выступили вены.

Долгое молчание. Я встала и еле слышно проговорила:

– Мне нужно в туалет.

Дядя Линь стоял у окна, торопливо щёлкая кнопками рации и что-то бормоча. Он только кивнул мне.

Я взяла свою поясную сумочку и незаметно вышла.

В туалете стояла полутьма, воняло чем-то дезинфицирующим. Я зашла в кабинку, заперла дверь, достала из сумочки тот бархатный мешочек. Надела наушники, включила, ускорила – голос Пу Шу снова заполнил всё вокруг и зазвучал в два, четыре, восемь раз быстрее.

Я утону во тьме, погаснув навсегда, в разных мирах нам не встретиться больше. Но только не сейчас, мне нельзя умирать прямо сейчас. В любом случае, мне надо вырваться отсюда, чтобы снова увидеть тебя.

Когда я открыла глаза, весь пол был залит темно-коричневой слизью, источающей кислый запах разложения. Знать бы, чем меня вырвало.

Дядя Линь снаружи стучался в дверь, его голос звучал отдалённо и медленно, будто с зажёванной кассеты.

– Сяо Мань… в порядке… Сяо… Мань…

Я в спешке плеснула на лицо холодную воду, собрала свои вещи и открыла дверь.

– Что там… с тобой…

Физиономия у него была ужасно нервная и нелепая. Примерно такая, какая бывает в кино у героев остросюжетных и серьёзных полицейских детективов, если замедлить воспроизведение раз в восемь.

– Ничего, дурно стало. – Я старалась замедлить свою речь, насколько могла, но хотелось расхохотаться.

В этот момент лицо у меня наверняка было как у психопатки.

Я медленно-медленно пошла за дядей Линем и села на прежнее место. Вокруг всё выглядело каким-то нереальным, как через линзу, искажалось и кривилось. У меня здорово кружилась голова, в глазах всё слегка расплывалось, но теперь никому не под силу было меня остановить.

Я потихоньку огляделась по сторонам. Неподалёку от входа, метрах в ста, стояла полицейская машина. Ключи, видимо, были у дяди Линя. Вырубить его, забрать ключи и пистолет, выйти отсюда, прыгнуть в машину, завести мотор, тронуться, десяти секунд должно хватить. Брать его в заложники смысла нет, он меня только затормозит, к тому же не хочется ему навредить.

Решено. Я схватила со стола бутылку с соевым соусом и хотела встать. Подумав, снова села. Написала на салфетке «Прости!» и положила перед ним. Когда до него, наконец, дошло и он поднял на меня обалдевшие глаза, я зашла ему за спину, осторожно замахнулась и жахнула вниз.

Грузный дядя Линь качнулся и стал оседать на пол, совсем как в замедленной съёмке. Я успела подхватить его, уложила лицом вниз, пощупала шею, пульс был в норме. Расстегнула рубашку и нашла пистолет с ключами, а когда уже побежала к дверям, вдалеке неожиданно бабахнули выстрелы.

Я подняла лицо и увидела в робких рассветных лучах, как твой чёрный «Мустанг» возник в конце улицы, словно ласточка, легко скользя по асфальту. Я толкнула двери и выбежала из закусочной. Ты сбавил скорость, открыл боковую дверь, высунул голову и прокричал:

– Прыгай!

Я стояла, ошарашенная, пока «Мустанг» медленно проезжал передо мной, так приятно и красиво, будто это ехал принц в карете из тыквы, чтобы пригласить Золушку на бал.

– Чего стоишь, быстрей!

Я наконец спохватилась и, напрягая все свои силы, бросилась следом за машиной: один шаг, два шага, три шага давались мне с таким трудом, будто под ногами вот-вот загорится земля.

Подожди меня, только подожди, пожалуйста, в этот раз, в первый раз, в последний раз, подожди меня…

Преодолев сгустившуюся волну жара и дыма, я всё-таки схватилась за твою обжигающую руку и в одном прыжке нырнула прямо в машину. «Мустанг» рванул, обгоняя всё вокруг, и только спустя какое-то время я услышала полицейские сирены и выстрелы.

– Вот, держи пистолет. – Ты вложил мне в руку оружие. – Гляди в оба, пали по всем, кто пальнёт по нам.

– Я… не умею… – выдохнула я, как будто вот-вот лопну.

– Да чего там уметь, смотри!

Ты левой рукой оперся на руль, наполовину высунувшись в окно, поднял руку и выстрелил из пистолета. Преследовавшая нас полицейская машина, будто игрушечная, медленно завертелась в воздухе, поднимая клубы дыма и пыли, и криво застыла как вкопанная прямо посреди дороги.

– Бей по колёсам, если не хочешь никого покалечить! – Ты снова передал мне пистолет. – Давай! Патронов хоть отбавляй, так что не стесняйся!

Сама того не желая, я крепко сжала в руке пистолет, другой рукой не выпуская твою руку. Твой пульс и температура передавались мне волна за волной. Не страшно. Теперь, когда я в твоём мире, я ничего не боюсь. Быстрее нас в этом мире никого нет.

Как ты прорвался, для меня до сих пор остаётся загадкой. Наверное, получилось, как в детской игре: обходишь их сзади одного за другим, а потом убегаешь, прежде чем они оглянутся и заметят. Я тоже играла в такую игру после первого ускорения. В этом медлительном мире мы вольны делать всё, что захотим, словно невидимки.

– Я же сказала, чтобы ты уносил ноги. Зачем ты вернулся?

– Что за ерунда, как я мог тебя бросить? – Стиснув белые зубы, ты холодно усмехнулся. – Куда мне одному, без тебя?

– Ты и раньше всегда один появлялся и исчезал, разве нет?

– Так это же раньше! Теперь другое дело, вдвоём уносим ноги! – пробасил ты. – Куда я, туда и ты. Даже не думай удрать!

Не знаю почему, но мне вдруг захотелось громко смеяться.

Вместе уедем отсюда далеко-далеко?

Вместе будем скитаться по свету, парить крылом к крылу.

Вместе будем жить, вместе умрём.

Совсем как в твоём сне этой ночью.

– А дальше куда ты? Столько полицейских.

– Положись на меня. И не из таких переделок выбирался.

– Но… эта трасса… они перекроют дорогу…

– В пять ноль семь будет поезд, – перебил ты меня, – товарный, идёт без остановок, но сбавит скорость. Мы подождём у железной дороги и, когда поезд будет проходить мимо, запрыгнем в него. Так и выберемся. Поезд идёт на северо-восток, остановок не будет, да и не надо: соскочим где захотим. Лучше какое-нибудь захолустье, где никто новостей не знает. Переждём там немного, и нас точно не найдут.

Я была потрясена.

– Когда всё уляжется, я придумаю, как забрать тебя отсюда. Не бойся, мир огромный, по-любому найдётся место, где нас ждёт свобода.

Свобода?

Вот здорово, свобода!

Вольные, как ветер.

Предоставленные самим себе, как облака.

Я схватилась за ремень безопасности на груди. «Мустанг» с рёвом мчался навстречу горящему ярче и ярче рассвету. Звуки полицейских сирен позади нас делались всё тише и тише, пока наконец совсем не затихли.

Мы переехали мост через реку и оказались рядом с железной дорогой. Ты нашёл укромное место, чтобы оставить машину. Мы выскочили из неё. Перед самым восходом солнца сквозь мрачный воздух просвечивало небо, оно казалось прозрачным, как яшма. Вокруг рельс всё заросло травой, она колыхалась на ветру, а неподалёку где-то чуть слышно журчала вода.

Я шла за тобой. Мы зашли в траву под откосом, уселись бок о бок. Посмотрев на часы, я увидела, что до поезда осталась всего минута.

Эта минута показалась мне такой долгой и при этом такой короткой.

– Холодно? – Ты обнял меня за плечи.

Я покачала головой. Моя кожа горела, совсем как твоя.

– Да, я же принесла тебе еду, – вспомнила я, доставая из рюкзака мятый пакет. – В закусочной взяла лепёшек, ещё горячие.

– Ну ты даёшь, – улыбнулся ты и потрепал мне волосы. – Погоди, ещё успеется, в поезде поешь, давай пока уберём.

– Ты пока возьми.

– Хорошо.

Я осторожно положила голову тебе на плечо. Стук сердца эхом отдавался в ушах.

– Теперь можешь мне рассказать, – тихо произнёс ты.

– О чем?

– Кто ты?

– Правда хочешь знать?

– Ещё бы. А ты собиралась и дальше скрывать от меня?

– Ну ладно, только пообещай мне кое-что.

– Что?

– Бросить курить.

– А?

– Не пообещаешь, тогда не скажу.

– Окей. Брошу.

– Вот так просто?

– А я что, похож на балабола?

– Сказано – сделано?

– Сказано – сделано.

– Ладно. Сейчас в поезде я тебе расскажу.

Ты кивнул, и разговор стих. Время, медленно и плавно, ускользало секунда за секундой.

Я протянула руку в сумку, нащупала увесистый бархатный мешочек и достала наушники.

– Что слушаешь? – спросил ты.

– Тсс, не говори. – Я сжала твою руку.

– Хочу запомнить этот момент.

Я нажала на кнопку воспроизведения, и знакомая мелодия зазвучала сладко, горько, нежно, жестоко, горячо, холодно, мгновенно, вечно.

Я закрыла глаза, слезы, наконец, хлынули из глаз.

Я открыла глаза и взглянула на тебя, и у меня на лице застыли слёзы. Ты сидел, точно статуя, неподвижно: брови, ресницы, нос и губы вырисовывались так отчётливо, что казалось, их можно коснуться. Твоя рука в моей, твой взгляд в моих глазах, твоё сияние собралось в одном этом миге, сфокусировалось на мне. Мне больше никуда не хотелось, и я долго-долго смотрела на тебя в этом давно позабытом мгновении.

Смотрела на тебя год.

Смотрела на тебя три месяца.

Потом неделю.

Потом день.

Потом час.

Потом минуту.

Потом секунду.

Вдалеке послышался гудок поезда, ты потянул меня за собой.

– Вот он, бежим!

Последняя слезинка с моей щеки ударилась оземь.

Ты помчался, как молния на краю пропасти, как ветер в буйном пламени, а я, спотыкаясь и падая, неслась за тобой, снежинками в зимнее утро, лепестками сакуры, которые ветер разносит по переулкам в конце весны. Поезд громыхал, проносясь мимо, его стальная масса и жар заполняли собой всё вокруг. Ты лёгким прыжком вскочил на последнюю ступеньку. Обернувшись, потянул меня за собой:

– Ну давай же!

Я улыбнулась тебе, а потом отпустила твою руку.

Твоё обалдевшее лицо застыло, как на холсте, вместе с одеревеневшей в воздухе рукой, держащей помятый пакет. Чёрный вагон поезда казался картинной рамкой, в которой светлело небо.

Я думаю, что перед смертью непременно снова переживу то, что запечатлела эта картина.

А ты? Ты ведь тоже вспомнишь меня, правда? Эту оставленную тебе тайну, надеюсь, ты не разгадаешь за всю свою жизнь.

Поезд унёс тебя вдаль, гудки звучали один за другим, невероятно протяжённые и мрачные. Я всё сбавляла шаг, пока не остановилась на путях, махая рукой тебе на прощание, задыхаясь, но улыбаясь. Твой силуэт ещё мелькал в моём поле зрения, а потом совсем исчез.

Ну что ж, прощай. Прощай.

Чем смачивать друг друга слюной и увлажнять жабрами, подобно рыбам у высохшего пруда, лучше забыть друг о друге в вольных просторах рек и озёр.

В твоём мире мне больше не остаться долее.

Я столько гналась за тобой, но теперь наконец-то пришла пора остановиться и передохнуть.

А там возвратиться в свой собственный мир.

Возвратиться в недосягаемое для тебя время.

Я достала увесистый бархатный мешочек, подержала его в руках, глянув напоследок, а потом с разбегу закинула в реку. В пока ещё неярком свете только и услышала, как он с глухим бульканьем ушёл под воду. Никаких других звуков больше не было слышно.

Повернувшись, я медленно зашагала по путям в обратную сторону.

Вокруг всё стихло. Я шла и сиплым голосом напевала ту знакомую, но все-таки такую далёкую детскую песенку, ту самую, которую много лет назад не допела:

Ветер задул с другого берега реки, унося слова моей песенки невесть куда. Вдалеке вроде бы послышался вой полицейских сирен, но я не оборачивалась.

Солнце наконец-то взошло.

Май 2011 года