Возможно, это научно-фантастическая повесть. А возможно, и нет. В любом случае, прежде чем начать мой рассказ, позволю себе одну просьбу: читайте помедленнее.
Очень медленно, очень терпеливо читайте. Если вы читаете этот текст в электронном виде, то закройте все остальные окошки и страницы. Если у вас в руках книга – сядьте в какое-нибудь укромное местечко. Если вам некуда торопиться – можно даже часы куда-нибудь убрать. История моя недолгая, и обещаю вам, что от неспешного знакомства с ней вы только выиграете.
Дайте себе возможность почувствовать, будто бы вас это приключение застало врасплох, словно вы не знаете, куда направляетесь, не знаете, что вам попадётся по дороге, не знаете, какие люди вам повстречаются в пути. И всё же, прошу вас, постарайтесь сбавить шаг.
Вот теперь можно начинать.
Добрый день, уважаемый господин Сяодин,
Давно я подумывала вам написать и только сегодня наконец-то взялась за это письмо. И всё равно не была уверена, как всё лучше описать.
Не знаю, помните ли вы меня. В июле я имела счастье в качестве начинающего автора сидеть рядом с вами на встрече Союза писателей-фантастов в Чэнду. И я тогда заметила, что мне очень нравятся ваши эффектные, бойкие рассказы. Вы скромно улыбнулись мне. Мне многим ещё хотелось с вами поделиться, но в моменте ничего в голову не пришло.
Перед окончанием встречи я набралась смелости и всё-таки попросила у вас адрес электронной почты. А потом вдруг пробежал целый месяц. Я постоянно себя заставляла садиться и дописывать вам письмо, но успокаивала себя мыслью, что завтра будет новый день.
Здесь письмо моё прервалось. Мрачный курсор не переставая мигал в конце предложения. Я сняла очки, спрятала лицо в руках и через силу сделала глубокий вдох. И всё равно в груди всё сжималось, словно меня придавило сверху чёрным как смоль солидным валуном.
Стояла знойная летняя ночь. Только прошёл сильный дождь, и за окном витал тонкий аромат глины. В тесной комнатке царили беспорядок и темнота. Тусклый свет исходил лишь от компьютерного монитора. Долго просидела я наедине с собой. Наконец, я снова надела очки, размяла затёкшие пальцы и стала вбивать на клавиатуре слово за словом.
Да и думается мне, что все люди так поступают: оттягивают простое дело до последнего момента, а потом оно оборачивается сплошным разочарованием.
Кстати, припоминаю, как на встрече Союза вы заметили, что для написания и научно-фантастического, и любого другого произведения самое главное – дать замыслу, композиции, фабуле, языку, персонажам и многому другому прийти к определённому таинственному равновесию. Вроде бы простые слова, но они для меня оказались необычайно важными. Пока я медленно блуждала в потёмках сочинительства, мне казалось, что вы стоите подле меня и наставляете, как стоит написать тот или иной абзац, чтобы сюжет неизменно продвигался вперёд.
Сейчас я столкнулась с одной проблемой. У меня есть история, история, которую я долгое время обдумываю, но всё не могу понять, как к ней подступиться. Много раз пробовала. И каждый раз, когда я себе представляю вводные строки, то сразу же у меня из сердца грозится вырваться бесконечное число вариантов начала, которые принимаются сталкиваться друг с другом и реагировать друг на друга, как сложносоставные реагенты в баке химикатов. В голове возникают сотни тысяч разных результатов, и у меня сразу опускаются руки.
Такая растерянность и мучает, и будоражит. Это чувство стало одной из причин, по которым я осмелилась написать вам это письмо. Возможно, ваш богатый опыт, подобно действенному катализатору, поможет мне внести во всю эту мешанину ясность.
Моя история называется «У реки Мило». Прикладываю её начало к письму. Надеюсь, у вас найдётся возможность взглянуть на текст. Если возникнет такое желание – буду только рада вашим драгоценным советам. Я долго писала этот отрывок. И, кажется, все герои и детали сюжета у меня так и остались в первозданном хаосе. Из диалогов и действий трудно что-то понять. Я сбилась с дороги и будто бы забрела в густой туман. Вот моя история и застряла на том, что ничего, собственно, и не произошло. И я всё никак не могу сдвинуться с этой мели.
Вероятность – штука такая обманчивая и страшная. Мы, как и герои истории, неуверенно барахтаемся и блуждаем среди множества опций. Как сделать так, чтобы сюжет сам собой развивался? Я до сих пор не могу придумать сносную концовку.
Помогите мне, для вас это капля в море, а для меня – спасение. Может быть, от одного вашего слова изменится вся история, а заодно и всё вне её.
Заранее благодарна за ответ.
Я ввела в строку получателя «Xiaoding2006@Tmail.com». И письмо ушло.
С воды дул ветер. Струящийся влажный туман сначала заворачивался ещё плотнее, а потом рассеивался. На тёмно-синей глади то и дело появлялась рябь, напоминавшая наслоения ртути.
Тихое, мрачное утро. Отзвуки приводимого в движение и закручиваемого волнами тростника заставляли трепетать всё вокруг. Изредка над рекой слышался заунывный глас птицы. Бо Ян, обхватив себя руками, стоял один на сыром ветру и дрожал от холода.
Вроде бы май, и вдруг такой мороз. Про себя Бо Ян обматерил всё старческое стадо, заседавшее в комиссии. Непонятно, из какого материала пошита была выданная ему одёжка. Она была вся шероховатая, а ветер все равно задувал по самое не хочу.
Из тумана показалась узенькая лодочка с черными навесами[19] и безмолвно причалила к берегу.
– Экзаменуемый ТС2047–9? – донёсся из-за бамбуковой шторы сладкий голос.
Все ещё дрожа, Бо Ян сквозь сжатые челюсти признал дребезжащим голосом:
– Это я.
Уголок шторы медленно приподнялся. Бо Ян, опустив голову, запрыгнул в лодку. Лицо его обдало тёплым ароматом чая. От примостившегося на жаровне заварочного чайника с кулак величиной поднимался изумительный белый дымок. Сидевшая подле жаровни длинноволосая женщина в белом одеянии двигалась с той же грацией, которую наблюдаешь у придворных дам с древних свитков.
Слишком уж эта сцена напоминала что-то из исторической дорамы. Бо Ян от неловкости усмехнулся и, подыскав себе уголок, где можно присесть, проговорил:
– Такая рань.
Дама подняла голову и глянула на него. У неё было милое кукольное личико со слегка вздёрнутыми уголками рта, из-за чего тяжело было понять, улыбается она или нет. Из-под рукава платья вынырнули белоснежные пальцы, которые подтолкнули чашку к новоприбывшему.
– А это… – осторожно начал Бо Ян, недоверчиво разглядывая плавающие в фаянсовой чашечке бурые листочки неизвестного происхождения.
– Свежий чай с горы Юйсы, заваренный на воде из Мило. Времени мало, а задание у нас ответственное, пей давай.
Бо Ян поколебался, но потом всё же поднял чашечку ко рту и пригубил напиток. Во рту сразу разлился невероятно терпкий вкус.
– Необычненько… – проговорил он, бросая взгляд на женщину, – но пить можно.
Дама в белом сосредоточенно сдувала пену с чая в собственной чашке. Мгновение спустя она подняла глаза к Бо Яну:
– Время есть, поболтаем пока. Не нервничай.
Бо Ян напрягся и подумал про себя: «Ну, чёрт бы побрал, как тут не нервничать». Но вслух проговорил:
– Да, конечно.
– Я твой экзаменатор. Кодовое имя – У-56. – Дама блеснула запястьем, продемонстрировав цифровой идентификатор. – Позволь сначала поинтересоваться, насколько ты осведомлён о своей задаче?
– Да нормально, – Бо Ян почесал в затылке, – читал кое-чего…
– Ты же вроде бы один из лучших студентов на факультете психоистории? Такому юнцу, как ты, тяжело, наверное, приходится.
– Не настолько уж я юный, как вы, – сказал Бо Ян и поспешил добавить: – Когда вы только появились, я немного смутился. Подумал, что как-то не тянет всё это на экзамен. Скорее уж что-то из похождений рыцарей у Цзинь Юна[20]…
– Я как раз об этом тебе хотела сказать. – У-56 легко взмахнула рукой, прерывая поток очевидностей, которые он намеревался ей сообщить. – Это не виртуальный тренинг, смоделированный машиной. В экзаменационных руководствах всё чётко прописано, но многие испытуемые всё равно путаются. Погляди вокруг себя. Всё это – изменчивая погода, смена сезонов, туман над рекой, вкус чая – составляет подлинную историческую картину. Здесь нет места для багов. Мы находимся на вполне реальном отрезке во времени и пространстве.
Бо Ян остолбенел.
– Все действующие лица, которых ты увидишь, – тоже реально существовавшие люди. И это очень важно. – У-56 вытянула пальчик и дотронулась до кончика своего изящно округлого носа. – У настоящего человека всегда есть внутри частичка, которую программе сложно сымитировать и рассчитать. Даже самому сложному алгоритму это не под силу. А нам нужны как раз те кадры, которые способны в реальных обстоятельствах успешно решать проблемы. В программе квалификационных экзаменов для психоисторических аналитиков комиссия решила поставить историческую практику в самый конец испытаний. То, что в конце, – всегда самое важное. Процент сдавших этот экзамен всегда был крайне низким.
– Если всё закончится летальным исходом, то месяцы работы пойдут насмарку. Да, я понял. – Бо Ян вздохнул. – И зачем вы мне тогда говорите не нервничать?
– А мы с тобой просто болтаем, ничего другого за этим не стоит, – ответила У-56 с ослепительной улыбкой. – Может, у тебя есть вопросы?
– Я вот чего не понимаю: раз уж мы с вами по-настоящему преодолеваем время и пространство, то разве всё, что мы делаем, не сказывается на ходе истории?
– Конечно, нет, – сказала У-56, покачивая головой, – весь процесс выверен с предельной точностью. Мы как бы заимствуем из прошлого отдельный участок времени и пространства. И ты можешь сколько угодно раз к нему обращаться. Это как с копией. Оригиналу ничего не грозит.
– Ну, допустим, что ничего и не будет, а всё равно нельзя же так бесцеремонно к делу подходить. – Бо Ян поглядел на воду за окном, над которой струился туман. – Наслышан я о диковинных экзаменационных билетах: Гитлер, Наполеон, Сократ, Клеопатра, «Мейфлауэр»[21], Копенгаген… Вам не кажется, что Старцы, которые предлагают такие темы, сами немного не в себе?
– Тот билет, который тебе достался, никто раньше не сдавал. Нулевой результат. – У-56 подпёрла руками щёки, всё ещё хранившие прежнюю искрящуюся улыбку. – Не повезло тебе.
У Бо Яна из горла вырвался болезненный стон. Обеими руками парень молча схватился за голову.
Чайник продолжал себе кипеть на жаровне, распространяя вокруг уютные запахи. За окном зазвучала доносящаяся издалека смутная песня.
– Это он? – Бо Ян поднял голову и глянул наружу.
Туман над рекой всё крепчал, так что берег был уже едва виден.
У-56 кивнула головой:
– Ну что, готов?
– Сейчас увидим… – с горьким смешком отозвался Бо Ян.
– Хорошо, отсчёт пошёл.
По лёгкому знаку У-56 из ниоткуда появились большие песочные часы, в которых мелкой струйкой начали перетекать чисто-белые песчинки. Зыбкое равновесие.
После затянувшегося замешательства Бо Ян пришёл в себя и ринулся к дверце, но остановился и недовольно бросил:
– Да, и как вас звать?
У-56 сладко улыбнулась:
– Сюньцин.
– «Бамбуковая роща у омута»? Ну, разумеется, у красавицы и имя должно быть под стать, – вставил, кивая головой, Бо Ян. – Ладно, скоро увидимся.
Весь трепеща, он откинул бамбуковую шторку и полез наружу. В спину прозвучал смутным аккордом голос У-56:
– Удачи, и да пребудет с тобой Гэри Селдон[22].
«Со мной – так со мной», – подумал Бо Ян. В голове у него был полный сумбур. Парень вылетел из каюты.
Сквозь туман лилась древняя незнакомая песня. А вместе с ней из дымки приближался высокий, худой силуэт.
Уважаемая X, добрый день,
Вы не подписались, поэтому я только так и могу к вам обратиться.
Если откровенно, то не могу сказать, что я до конца понял вступление к вашему сюжету. Разве в период Сражающихся царств[23] сдавали экзамены по психоистории? Это как-то связано с Цюй Юанем[24]? Интересный замысел. Подозреваю, что вы – студентка, переживаете по поводу сессии. Верна ли моя догадка?
Пока что мне непонятно, какую тему вы хотите раскрыть в вашей истории. Диалоги в первой части занимательные, мне понравилась вставка «да пребудет с тобой Гэри Селдон». Но догадаться, как будет дальше развиваться сюжет, я не могу.
Что касается чувства неопределённости, о котором вы пишете, то оно и мне знакомо. На самом деле не бывает вообще произведений, где всё, выходящее из-под вашего пера, сразу само по себе «встаёт на места». Всегда приходится думать, сравнивать, пробовать и даже терпеть неудачи. И только тогда можно будет достигнуть того самого сокровенного баланса. Попробуйте побольше читать и писать черновиков, показывайте их друзьям. Можно даже всё отложить на какое-то время и почитать что-нибудь ещё, сходить проветриться. Реальная жизнь иногда приносит нам неожиданное вдохновение.
Вы, скорее всего, – человек тонко чувствующий, постоянно возвращаетесь к размышлениям о вещах, которые не сразу удаётся понять. Но мы живём на свете, где далеко не все вопросы можно решить одними помыслами. У великого учителя Конфуция есть фраза: «учиться, но не размышлять – бремя; размышлять, но не учиться – погибель». Невозможно продумать все детали, прежде чем садиться за сочинительство. Возможно, стоит дать себе передышку. В жизни не бывает совершенных вещей, и это тем более касается коротких сюжетов, не находите? Главное – до конца расписать ваш замысел и дать посмотреть результат другому человеку, чтобы можно было определиться с тем, куда дальше направлять усилия. Вы же ещё, наверное, молоды?
Надеюсь на продолжение общения. Удачи 2047–9 и У-56!
Уважаемый Сяодин, добрый день,
Меня очень взволновало ваше письмо, я практически всю ночь не спала. Впрочем, вам, наверное, и нужды нет представлять себе, каково значение этого письма для меня. Вероятно, нет кого-то другого, кто это может себе вообразить, кроме меня самой.
Ваши рекомендации крайне уместны. Позволю себе высказаться несколько резковато: когда я писала вам первое письмо, я вообще не ожидала получить от вас такой честный, бьющий в самое больное место ответ. И это хорошо. Возможно, прежде я слишком волновалась. Не вылезала днями и ночами из душной комнаты и только и делала, что думала. Для меня это не обычная история, и мне важно изложить её надлежащим образом, но чем больше я так думаю, тем тяжелее мне писать. Столько времени утекло, а я всё ещё вспоминаю этот сюжет, много раз подступалась к его началу и столь же много раз забрасывала его. Однако благодаря вашему ободряющему посланию я утвердилась в желании постараться писать дальше. Вы правы: надо сначала написать историю, а остальное оставим на потом.
Я отправилась на прогулку поздним вечером, долго блуждала, молча разглядывала открывавшиеся передо мной виды. Стояла духота, и вроде бы должен был пойти дождь. На дорогах практически никого. А когда вернулась – обнаружила ваше письмо, прочитала – и сразу почувствовала, будто бы меня обдуло свежим ветром. Немедленно уселась за компьютер и на едином порыве написала ещё один фрагмент. Он – в приложении. Надеюсь на ваши дальнейшие наставления.
Незаметно для меня наступила ночь, снаружи блистают молнии и слышится гром. Ливень барабанит в окно, гранатовое дерево во дворике безостановочно трясётся под дождём на ветру.
Приятных вам сновидений.
P.S. 2047–9 и У-56 – просто маленькая шутка в знак уважения к вам и вашему творчеству. Надеюсь, вы не возражаете против этого.
Под бьющим в лицо холодным ветром Бо Ян, как был босой, выпрыгнул на морозный берег и увидел, как к нему вдоль реки медленно направляется Цюй Юань.
Человек этот несколько отличался от поэта, которого рисовало воображение. Мужественность в нём уже иссякла, но выражение лица оставалось мягким и спокойным. Из-за преклонного возраста и истощения щёки Цюя слегка впали. Глаза его отличались туманным блеском, за которым скрывались бездонные глубины. Цюй тоскливо глядел перед собой, в какую-то отдалённую точку.
– Не сановник ли это трёх усадеб[25]? – окликнул его ещё издалека Бо Ян.
Благодаря волнам специального корректирующего устройства его голос автоматически преобразовался в ласковый говор тех мест и времён.
Цюй Юань остановился.
– Собственной персоной. У тебя ко мне дело?
– Дела нет, увидал вас на дороге, вот и окликнул, – учтиво поприветствовал чиновника Бо Ян. Всё в нём, от облика до речи, теперь выдавало вышедшего прогуляться от безделья поутру рыбака. – Какой ветер вас к нам занёс?
– Какой ветер? Дурной ветер, носящийся в мире, – проговорил Цюй Юань. На бледном лице всплыла горькая усмешка. – Весь мир погряз в пороке, и только мне открывается чистота, все люди пьяны, и лишь я трезв[26]. Велик свет между Небесами и Землёй, но полон он одних злых духов, что рыщут по горам, водам, деревьям и скалам, среди грязи, смуты, вони и проказы. Куда ещё мне направить стопы, как не к этим водам?
– Если вы так будете говорить, то я вас понимать не буду. – Бо Ян с подчёркнуто озабоченным видом схватил поэта за рукав. – Чужие люди вам чужды, так будьте наедине с собой. Если вам кто-то нелюб, то стоит ли опускаться к нему на дно? Мы, работяги, книг не читаем, только и знаем, что ловим рыбу да смотрим в выси. Разве человеку дано когда-нибудь вымахать так, что он сможет добраться до Неба? Надо плыть по реке времени. Вы – совершенный мудрец, вам ли не знать эту прописную истину?
– «Чужие люди вам чужды, так будьте наедине с собой». Недурно сказано. – Цюй Юань перевёл взгляд на ряженого рыбака. Глаза пятидесятилетнего с хвостиком мужа по-прежнему оставались прозрачными, как у юноши. – Вот ты с восходом солнца отправляешься на реку, а с заходом солнца идёшь отдыхать. А в моих хоромах мимо меня проносятся и дни, и ночи. Мне не дано узнать покой сна. Твоё прекраснодушие мне нелегко даётся. Впрочем, и ты не способен ощутить мои страдания.
– Я имел в виду…
Цюй Юань, покачивая головой, прервал его. Голос поэта зазвучал ещё мрачнее:
– Несчастен Цюй Юань, рожденный в лихое время. И с каждым утекающим годом всё больше любит он его, всё больше понимает его и всё больше отдаляется от него. И постольку так заведено, всё ощущаю я, что время есть время, а я есть я. И если я оставлю это смутное время, то после меня останутся мои чистые душа и дух. Если же время оставит меня, то по-прежнему будет существовать беспорядочно движущийся мир. Разве несправедливо, что мы со временем ужиться не можем? И если это так, то может ли всё пребывать в довольстве и радости?
– Что вы… говорите… – У Бо Яна на висках проступил горячий пот. – Вашему превосходительству стоит посмотреть на всё под другим углом. Давайте о людях поговорим. Вот к чему живёт человек?
– На этот вопрос я не смогу ответить. Если опустить пропитание и размножение, то, вероятно, это вопрос о том, к чему были созданы Небеса и Земля.
– Ага, на него за всю жизнь ответа не сыщешь. И, боюсь, не найдёшь, даже если проживёшь тысячу или десяток тысяч лет. Но вы же пожили на этом свете, искали правду повсюду несколько десятков лет. Вам ли не знать, что тревожиться об этом совершенно нет смысла?
– В сущности, не столь уже велика разница между миллионом лет и несколькими десятками лет. – Лёгкая улыбка тронула губы Цюй Юаня, от чего кожу у уголков рта пересекли глубокие морщинки. Посетило уныние и неверие светлый разум, который по Небу скорбит и о народе тревожится. – А ты умный человек, и я рад, что с тобой поговорил. Как тебя зовут?
– Я лишь простой рыбак, только и всего, – подавленно отмахнулся Бо Ян.
– Отлично, тогда иди своей дорогой. – Во взгляде Цюй Юаня вновь разверзлась бездна. Глаза устремились к необъятной водной глади. – Позволь мне остаться одному.
Простояв некоторое время, Бо Ян со вздохом повернулся и ушёл.
У-56 продолжала медленно потягивать чай в лодочке. Насквозь промокший в тумане, Бо Ян молча вошёл и сел, чтобы просушиться.
– Ну как?
– Так вы же сами всё видели.
– Я спрашиваю, как ты? В порядке?
Бо Ян озабоченно свесил голову и не ответил. У-56 снова налила и пододвинула к нему чашку чая. Поколебавшись, Бо Ян осушил её залпом.
– Вот скажите, почему некоторые люди так упрямы? Что бы мы им ни говорили, всё равно дадут от ворот поворот…
У-56 задумчиво подпёрла голову рукой.
– Наверное, потому что восточная философия преимущественно выстроена по принципу круга. Всё живое одновременно содействует и противодействует всему остальному. Единичное порождает бесконечность, чтобы потом всё равно обратиться в единичное. Подобные методики ведения споров и расспросов сильно отличаются от того, чему нас учат в школе. Это софистика от школ древнегреческих мудрецов. Но, по итогу, все эти теоретические построения – просто упражнения на риторику.
– Судя по тому, что вы говорите, с таким человеком болтать можно хоть до того, что язык счешешь, а толку ноль.
– Если бы одной беседой можно было решить все проблемы, то разве нужны были бы мы, психоисторики-аналитики? Вспомни: чтобы по-настоящему убедить человека изменить себе, надо полагаться на…
– Знаю, знаю. – Бо Ян отставил пустую чашку. – Много мы говорили о человеческих чувствах на занятиях. Возвращаемся. Ещё раз попробуем.
У-56 усмехнулась и, вытянув руки, три раза хлопнула.
В следующее мгновение лодочка беззвучно понеслась вперёд, наперерез замершей подобно ртути водной ряби, откатывая назад временную ось. Собирались и расступались воды реки Мило, продолжая нестись к грядущему будущему.
Приветствую, X,
Читать ваши письма – что смотреть сериал, каждый раз – понемногу, это так увлекательно.
Очень рад, что ваша история имеет продолжение. Отрывки у вас небольшие, но производят неожиданный эффект. Продолжайте писать. Мне не терпится узнать о дальнейшем развитии сюжета. Жизнь или смерть – вот в чём вопрос. Впрочем, догадки по поводу финала строить ещё слишком рано.
В последнее время навалилось много дел, я, возможно, не смогу вам отвечать сразу, но обязательно всё прочитаю.
P. S. Это не замечание, но У-56 что-то уж кажется слишком суровой, не находите?
Приветствую, X,
Давно от вас не было новостей, всё ли у вас в порядке, получил ли сюжет продолжение? Как поживают 2047–9 и У-56?
Сегодня у нас зимнее солнцестояние, дома лепят пельмени, и вдруг жена вас помянула (она тоже читала ваши весточки). Вот я и решил вам написать.
Холодно на улице, берегите здоровье!
Добрый день, господин Сяодин,
Спасибо вам за заботу! Так много времени утекло, я уже и не думала, что вы мне напишете. У меня не всё хорошо со здоровьем, слишком уж морозная выдалась зима. Я практически не переставая болею, колени и руки ледяные с утра до вечера.
Сижу у окна, гляжу на улицу. Вдалеке за жилыми домами пробивается солнце. Иногда лучи кажутся чарующими, иногда – мутными. Дует такой жестокий ветер, что всё, что только может издавать звуки, шелестит и гудит. Изредка виднеются стайки голубей, отливающие жемчугом. Кружатся птицы беспорядочно вокруг какого-нибудь окна, замирают вертикально в пустоте, хлопая крылышками. И красиво, и печально, ведь это значит, что они разлетаются по гнёздам.
Мне часто думается в такую морозную погоду: какое же счастье, что голуби могут сгрудиться кучкой в узенькой голубятне, потереться друг о дружку пёрышками да надышать вокруг себя плотное, густое облако тепла.
Повесть продвигается всё медленнее, но я стараюсь её не бросать. Прикрепляю для вас ещё один отрывок и по-прежнему надеюсь на ваши рекомендации.
Персонаж сестрицы Нюйсюй мне всё больше напоминает маму. Сами понимаете – кровь не водица, и это замечательно! Разумеется, мы разные люди, большую часть времени о взаимопонимании между нами даже говорить не приходится. Однако её тревога и забота безоговорочные, а любовь ко мне крепчайшая. Эти узы вызывают и страх, и стыд, на сердце чувствуешь печаль, потому что знаешь, что никогда не сможешь отблагодарить человека по заслугам.
Иногда мне кажется, что у отчаявшихся людей практически всегда есть в сердце один такой голосок, тихий, но вкрадчивый, который служит им единственной привязкой к этому холодному миру.
И вам доброго здравия!
Технологии всесильны. Пока Бо Ян наворачивал круг, он даже слышал, как с мягким шелестом трутся юбки.
– Тебе идёт. – У-56 выдала натянутую ухмылку. – Только настрой пока не совсем тот. Не надо смотреть так, будто бы ты пережил великое горе и испытываешь ненависть к своим обидчикам. Улыбнись. Не так устрашающе! И зачем сразу скалить зубы?
Бо Ян долго думал и, наконец, принял решение. Изобразив улыбку, тронувшую губы Будды, прозревшего при созерцании цветка у себя в руке, он заявил:
– Если провалюсь, то только молю, чтобы вы меня не наказывали.
– Получится или нет, зависит от того, как ты исполнишь роль. Форма следует за содержанием. – Склонив голову, У-56 отступила на три шага и, придав одеждам и поясу соответствующий вид, добавила: – Ладно, пора.
Прелесть голографической рентгенографии заключается в том, что всестороннее реалистическое моделирование образов, звуков, света и цвета по всем углам – удовольствие дорогое, достигаемое нескончаемо долго, зато полученный эффект точный и надёжный. В реальном мире любой человек может, подобно овладевшему семьюдесятью двумя перевоплощениями Царю обезьян[27] или же как герой RPG, быстро и легко изменить свой облик, выдавая мнимое за истинное.
Особенно в утро со столь густым туманом.
Бо Ян вышел на берег, мурлыкая себе под нос неизвестную древнюю детскую песенку голоском женщины средних лет, низким, мягким, таящим в себе и покой, и твёрдую силу. Мелодия по мере дробных шажков рассеивалась в тумане, вздымавшемся и опускавшемся над берегом подобно бледным цветам тростника. Бо Ян чувствовал себя воином во всеоружии, подсматривающим из-за плотно пригнанных доспехов за тем, что творилось снаружи, и шаг за шагом приближающимся к цели.
Тот самый высокий и худой силуэт выступил вперёд, поглядел на Бо Яна недоверчивым взглядом и, отступив на три шага, остановился.
– Сестрица… – тихонько позвал Цюй Юань и больше ничего не сказал.
Так и стояли они, уставившись друг на друга.
На мгновение охватившие Бо Яна замешательство и робость улетучились. Он вдохнул и шёпотом спросил:
– И куда это ты направляешься?
Неожиданно Цюй Юань, точно ребёнок, который так сильно заигрался, что забыл дорогу домой, отвёл взгляд. И только через некоторое время рассмеялся поэт, будто бы над самим собой, и пробормотал:
– Куда иду? Сам не знаю.
«Куда дальше направить разговор?» – задумался Бо Ян. Заговорить о делах в стране? Войне? Погоде в родных местах? Детских воспоминаниях? Все материалы по этим вопросам он заранее подготовил и последовательно проштудировал. Однако в данной ситуации, при исполнении такой роли, у него в мыслях зиял большой пробел.
Бо Ян сделал ещё шажок вперёд, сократив дистанцию настолько, что легко мог выдать себя с головой.
– Давно не виделись. – Он выдавил из себя печальную улыбку. – Рассказывай, как тебе живётся.
– Плохо. – Цюй Юань вдруг и сам расплылся в улыбке, которая, правда, получилась такой же горькой.
– Даже хуже, чем раньше?
– К чему сравнивать, когда всё плохо сейчас? – Цюй Юань снова усмехнулся. – По молодости в моём сердце всё роптало от чувства несправедливости. Никак не мог усвоить те вещи, которыми ты, сестрица, делилась со мной по поводу человеческих взаимоотношений. А теперь все людские проявления, которые во мне когда-то вызывали злобу и возмущение, ушли в прошлое. Потихоньку ушла и малая доля недовольства на сердце. Когда вспоминаю твои слова, думаю, что в них действительно был смысл. Вот только понял я его слишком поздно.
– Ты по-прежнему слишком много думаешь. – Бо Ян и покивал, и покачал головой. – Как это «поздно»? Понял – и хорошо, никак опоздать здесь нельзя.
Цюй Юань выдохнул и плавно, но непреклонно покачал головой:
– Поздно.
– Что же ты такое говоришь и что прикажешь сестрице с этим делать?
Голос задрожал, и Бо Ян сам не понимал, была эта дрожь наигранной или нет. Он просто ощущал смятение и в сердце, и в мыслях, будто бы пытался рукой ухватиться за что-то, но тщетно.
– Так ты же сама мне говорила: у каждого – своя доля, и с этим ничего не поделаешь, как ни старайся, – заметил Цюй Юань. – Такая у меня судьба.
– И тут-то ты уверовал в судьбу. – Бо Ян поднял глаза и смерил поэта выразительным взглядом. – Разговоры излишни. Пойдём домой. Считай, что это моя последняя просьба.
На лице у Цюй Юаня проявилась нерешительность. Встали они, не готовые уступить друг другу, и стояли так долго. Наконец, поэт снова улыбнулся.
– Хорошо, послушаюсь тебя, – тихо проговорил он, – но и у меня к тебе просьба.
– Что за просьба?
– Испачкался у меня платок. Тот самый, который ты мне сшила, он всегда со мной. Найди в верхнем течении заводь почище и выстирай его для меня, – и он достал из рукава халата повязку, наподобие тех, которые обыкновенно украшают головы учёных мужей. Та настолько полиняла, что уже нельзя было рассмотреть, какого цвета она была изначально. – Это моя последняя просьба к тебе.
Бо Ян принял головной убор и на время онемел. Это что, ловушка? Или же искренняя просьба? И если это отговорка, то что ему делать? Вопреки прохладной погоде Бо Ян ощутил, как у него на висках выступил слой пота, начавший густой пеленой сползать по лицу. Вокруг стояла жуткая тишина, которая прерывалась лишь монотонными накатами одной волны на другую. Вода лилась медленно, но неуклонно.
Вдруг у него в ухе раздался тихий голос У-56:
– Всё!
– Что? – спросил он как можно мягче, зажимая мини-коммутатор.
– Продолжать не имеет смысла. Снова неудача. Даже я со стороны это вижу, – отозвалась У-56.
– Ты что-то сказала? – с недоумением поинтересовался Цюй Юань.
Бо Ян стиснул зубы и придал лицу ласковое и трогательное выражение:
– Нет, нет, говорю только: дожидайся меня здесь.
И, подхватив пропитанную потом повязку, Бо Ян развернулся и зашагал широким шагом вдоль берега. В спину ему сквозь туман устремился едва различимый вздох. А потом – только тоскливое журчание воды.
Так Бо Ян понял, что снова провалил экзамен.
У-56 по-прежнему сидела всё на том же месте и заваривала чай, и каждое её размеренное движение, как и прежде, отличалось красотой и мастерством.
– Недурно сыграно, с чувством.
– Да каким там чувством, мне до цели ещё далеко, – проговорил Бо Ян, удручённо свешивая голову. – Как же так? Я всё про него знаю: характер, увлечения, гороскоп… А в его внутренний мир пробиться не могу.
– В нашем мире каждый человек – отдельный микрокосм, не зависимый от других и самодостаточный. Кто может по-настоящему проникнуть в сердце другого человека? Отдохни немного, не мучай себя, не надо так глубоко погружаться в роль. Не сдашь экзамен – ничего страшного. А то я опасаюсь, как бы тебе самому после него не пришлось записываться на психотерапию. Каждый год у нас так.
– Кто сказал, что не сдам? Я в ваше «не сдам» не верю. – Бо Ян вскинул голову. – Ещё одна попытка, благо время есть!
– Решительный ты, – сказала с кивком У-56.
Три мягких хлопка, и лодочка снова скрылась в вертевшемся у берега реки тумане.
Приветствую, X,
От чтения такого текста в холодную погоду немного расстраиваешься. Да и к тому же этой зимой много всего произошло.
Не знаю, случилось ли с вами что-то нехорошее (это только догадка). Сюжет стал заметно печальнее. Пишущим повести и рассказы людям нередко оказывается сложно погружаться в переживания собственных героев, я частенько с таким сталкиваюсь. Говорят, что в тот вечер, когда Флобер убил Эмму Бовари, он ощущал, будто бы прикончил самого себя. Надеюсь, вы не впадёте в такие настроения.
У меня в последнее время ухудшилось зрение, врач велел мне поменьше сидеть за компьютером, поэтому есть вероятность, что я не смогу сразу уделять внимание вашей повести. Но желаю вам много радостей и здоровья! К чему печалиться по поводу человека, который умер тысячу с лишним лет назад? Важны те люди, которые ещё с нами.
Счастья вам в новом, 2007 году. Нас ждёт ещё больше вещей непредвиденных и прекрасных.
Добрый день, господин Сяодин,
Снова некоторое время не писала вам, подумалось, что неправильно будет отвлекать вас от радостного праздника Весны затянувшимся, скучным рассказом.
Правильно вы пишете в прошлом письме, память о давно ставшем частью истории человеке по большей части – западня, через которую, если позволишь себе, легко впасть в тоску или даже апатию.
С прошлым уже не поспоришь, и живущим остаётся отважно идти вперёд, чтобы история продолжалась и дальше.
Дописав повесть до этого момента, я потихоньку приободрилась. У героев уже сложились характеры, мне не приходится ломать голову над тем, как их описывать, они живут на бумаге собственной жизнью, а я за ними только наблюдаю со стороны. Бывает так, что пишу, пишу – и вдруг осеняет чудная мысль, побуждающая пройти туда, куда я и предугадать не могла, что пойду. Это одно из благ сочинительства. Как и вам, мне очень интересно, чем закончится этот сюжет.
Скоро весна, с прошедшим праздником Весны вас, пускай все желания исполняются, здоровье остаётся крепким, а дом ваш всегда будет полон счастья. Всё это, конечно, заезженные слова, но надеюсь, вы примете мои искренние поздравления.
На этот раз я ввела новый адрес – «Xiaoding2007@Tmail.com» – и нажала кнопку «Отправить».
Неизвестно, в который раз едва отогретые ноги снова опустились в студёную речную воду. Песня, пробивавшаяся сквозь извечно неотступный туман, казалась и отдалённой, и близкой. Бо Ян просто встал, не двигаясь, сложив руки под широкими рукавами.
– А ну-ка стоять! – ледяным тоном окликнул он путника и не без злорадного блаженства полюбовался тем, как взволновалось лицо идущего и как задрожали его плечи.
По сердцу Бо Яна разлилось удовольствие от собственной проделки.
«С ума сошёл, – сказал он про себя. – Я, видать, совсем сбрендил».
– Давай поспокойнее. Ты что, правда хочешь угодить в закуток? – тихонько вставила У-56.
Под «закутком» подразумевалась, конечно же, приёмная психотерапевта. Поговаривали, что у Старцев были средства, которыми можно было поиграться с мозгом так, что ты становишься сам не свой.
Бо Ян так и остался стоять с той же улыбкой. Усмешка врезалась в тонкие, но притягательные уголки губ. В них читалась угроза, которая может исходить только от человека, правящего всем миром.
– Государь… – проговорил дрожащим голосом Цюй Юань.
В глазах его мелькнули и испуг, и сомнение, и чуточка упоения. В то же мгновение Бо Ян подумал, что и человек перед ним в той или иной мере умалишённый, и оттого улыбка на его устах заиграла ещё ярче.
– Что с тобой? Разве не меня ты хотел увидеть? – безразлично спросил он. – Всё плакался и ныл, что я тебя не соглашаюсь выслушать. Сейчас мы здесь с тобой вдвоём, и нам никакие церемонии не нужны. Говори, что пожелаешь.
– Хорошо, выскажусь. – Цюй Юань закивал, его взор воспылал огнём. – Государь, а вы кто: человек или демон?
– Скучный это вопрос. Какие люди? Какие демоны? Ты целыми днями беседуешь и странствуешь с бесами и богами. Что же ты меня пугаешься?
– Верно подмечено, Ваше Величество. Тогда осмелюсь поинтересоваться: если вы здесь, то, значит, вы почувствовали, что у Цюй Юаня на сердце?
– Почувствовал, почувствовал. – Бо Ян нетерпеливо кивнул. – То, что у тебя на сердце, известно всему миру. Но что значит понять? Почувствовать не значит уразуметь, уразуметь не значит сопереживать, а сопереживать не значит разделять помыслы. Цюй Юань, ты – чудак, а чудакам плохо живётся в их времени. Ты – чувствующий человек, а чувствующих людей ранят чувства. Ты – хороший человек, а хорошим людям издавна жилось плохо. Разве оттого, что я тебя выслушаю, судьба твоя изменится?
Цюй Юань задумался. На лице его проступило лёгкое изумление.
– Государь, всё, что вы говорите… Откуда это взялось?
– От тебя же, от тебя самого. Но много чего можно сказать. Я выскажусь в двух словах. – Бо Ян потоптался на месте. – А впрочем, нет, давай-ка я сначала тебя спрошу. Скажи, как так получилось, что властитель и сановник, скитаясь без дела, в конечном счёте встретились здесь?
– Пути Неба непостоянны, за пределами нашей державы – коварные разбойники и вредоносные царства, внутри – мелкие людишки и неустроенный двор. И все это ведёт государство наше к краху, а народ – к гибели.
– Ты говоришь о непостоянстве, а я – о постоянстве пути Неба. Законы природы обыденны, всё вертится не вокруг славных правителей и жестоких деспотов. – Бо Ян холодно усмехнулся. – История течёт себе, как эта река, из верховий в низовья, то расходясь многими ответвлениями, то соединяясь в единый поток, и течёт она так с незапамятных времён, чтобы в итоге излиться в океан. И мы с тобой, и два града, и даже любые два царства существуем для того, чтобы погибнуть. И будет ли до нас дело людям, которые будут жить тысячи и десятки тысяч лет после нас?
– Ваше Величество… – Цюй Юань, нахмурив брови, собирался что-то сказать, но Бо Ян остановил его взмахом руки.
– По моему мнению, царство Чу рано или поздно должно пасть, – продолжил он, уже заранее смирившись с провалом. – И не только оттого, что у царства Цинь имеется коварный замысел вобрать в себя остальные шесть царств. Здесь другое – правитель Цинь видит намного дальше нас. Ему надобно не захватить пару крепостей и выиграть несколько сражений, не подмять под себя собственный народ. Он хочет увидеть Поднебесную, где все читают одни письмена и говорят на одном языке, чтят одного правителя. Он лишь следует течению истории. Понимаешь, о чём я?
– Мне… Мне страшно…
– Тебе не столько не дано понять, сколько не хочется понять. – Бо Ян вздохнул. – Умный ты человек. Ещё тебя спрошу. Если бы ты мог откатить всё обратно на сорок лет, что бы ты выбрал? Смогли бы мы с тобой устроить всё так, чтобы это Чу, а не Цинь, поглотило остальные царства?
– Об этом… – Цюй Юань слегка склонил голову, – об этом я никогда не думал…
– Потому-то и побуждаю тебя об этом подумать сейчас! Ты долго рассуждал о том, что вселенная состоит из противостоящих друг другу тёмного и светлого начал, восьми дальних краёв, а равно зенита, надира и четырёх сторон. Но задумывался ли ты когда-нибудь о том, что составляет материю времени и пространства?
– Осторожно, – снова зазвучал в ухе у Бо Яна слегка охрипший голос У-56, – нельзя поднимать темы, связанные с путешествиями во времени и пространстве. Это нарушает правила.
– Тихо! – шёпотом отрезал Бо Ян. Цюй Юань озадаченно посмотрел на него. Бо Ян в ответ мрачно улыбнулся. – Не смотри на меня, а говори, что думаешь.
– Ваше Величество, при всём уважении к вам, у меня нет ответа на этот вопрос. Так полагает Цюй Юань.
– Как это нет?
– Если мы с вами начнём сначала, то разве и у царства Цинь не будет возможности начать всё сначала? А у его последователей? Так чьи же достижения в конечном счёте будут приняты во внимание?
– Ладно уж, будем считать, что это ты быстро отреагировал. – Бо Ян протяжно выдохнул. – Такой хитроумный ответ и мне не придумать.
Он поспешно обернулся, чтобы одним глазком посмотреть на реку. Утренняя дымка начинала постепенно рассеиваться. Вечно времени не хватает.
– А теперь ответь мне на последний вопрос. – Он устремил пристальный взгляд прямо перед собой и заговорил крайне серьёзным тоном: – При данных обстоятельствах, куда ты намерен держать путь?
После краткой паузы владыка услышал ответ:
– Вместе с вами, – произнес Цюй Юань, – вместе с вами отправлюсь в мир бесов и духов.
– И что ты ответил? – проронила У-56 сквозь плотно сжатые губы, сдерживая приступ смеха. Пышущий жаром чайник булькал на плите.
– А я и говорю ему, ну и пошёл ты на все четыре стороны! – злобно объявил Бо Ян. – Сдаюсь, задолбал он меня.
– О манерах не забывай. – Надув губы, У-56 смерила взглядом экзаменующегося и успокаивающе продолжила: – Не тревожься, в этот раз ты показал недурной результат. Вот только историческими личностями прикидываться у тебя плохо выходит.
– Только вы мне это в деле не отмечайте. – По спине Бо Яна неожиданно пробежал холодок, он недоверчиво посмотрел на собеседницу.
У-56 ещё слаще улыбнулась:
– А как же, разве не в этом суть работы инспектора-экзаменатора?
– И потом ещё всем будете рассказывать, чтобы посмеяться?
– Экзаменационные протоколы надо запечатать и передать на рассмотрение комиссии. – У-56 выдохнула. – Но экзаменаторы тоже люди, нам же надо разбавить скучные будни.
– Я очень вас прошу, если кто-то узнает, то я же никогда не смогу добиться успеха в профессии… – простонал Бо Ян.
У-56 вытянула хрупкий пальчик, напоминавший по цвету наливающуюся луковку, и потрогала стоявшие рядом песочные часы. Пространство и время вокруг постепенно смыкались, и только песок беззвучно утекал, не зная передышки ни на секунду.
– Чем волноваться об этом, ты бы лучше на время посмотрел. Экзамен ещё продолжается. – На лице женщины появилась таинственная ухмылка, точно у ведьмы.
Бо Ян вяло кивнул. Он ни слова не проронил, пока они отматывали время вспять.
Приветствую, X,
В первую очередь позвольте поблагодарить вас за поздравления.
Человек – поистине удивительное животное. Возьмём, к примеру, меня. Раньше я постоянно жаловался, что перегружен работой и что у меня совсем нет времени, чтобы читать и писать книги. Я мечтал о дне, когда заработаю достаточно денег, чтобы можно было со всеми удобствами разместиться дома и чувствовать себя вольготно, писать, что хочу. Но за эти каникулы, когда я по-настоящему был предоставлен самому себе, я вдруг осознал, что не могу и слова из себя выдавить. Я выбрал пару давно прочитанных книг, сложил их грудой у изголовья кровати, а потом брал по одной – пролистаю пару страниц и зависну, просижу так долгое время, потом снова пару страниц, а потом уж и спать хочется. Притомившись, я засыпал, проголодавшись, брёл к холодильнику в поисках съестного.
Заниматься литературой – дело сложное, и ни в коем случае нельзя верить лукавым писателям, кто громко заявляет, что просто взял ручку, и всё – текст сам собой пишется. Сочинительство требует, чтобы человек долго копил в себе замысел, думал, пробовал, правил, сжигал неудачные главы, скрежеща зубами проклинал себя, заявлял сквозь горькие слёзы, что готов всё бросить, а потом продолжал писать и сносить муки, идя дальше, когда дальше идти уже нет сил. И в какой-то момент ты ощущаешь, что писательство стало неотъемлемой частью твоей жизни. И что для того, чтобы жить дальше, ты обязан писать, не пишешь – нет и жизни. И как же мучительно – но в то же время отрадно – это чувство!
Я завидую вашему упорству и тому, что вы неустанно трудитесь над одной и той же повестью. Вне зависимости от того, что у вас получится в итоге, этот процесс сам по себе очень важен для жизни, для того, чтобы расти над собой. Продолжайте в том же духе!
У Джеффри Ландиса есть рассказ «Рябь на море Дирака», и там тоже речь о путешествиях во времени и смерти. Это одно из лучших фантастических произведений, которые я когда-либо читал, и перевод красивый. Может, вы и сами читали эту работу. Если нет – поищите.
И вас, пускай запоздало, с праздником Весны!
Добрый день, господин Сяодин,
Пишу вам это письмо, а уже наступила весна.
В детстве меня всегда раздражала весна, ведь у нас на севере так быстро всё меняется, что даже и насладиться не успеваешь – многие вещи пропадают так же стремительно, как появляются. К примеру, розовые, как пудра, и чисто-белые цветы персиков и слив, или множество полевых цветов, названий которых не упомнишь, или затмевающий небо ивовый пух, или зыбкий жёлто-зелёный цвет только что раскрывшихся почек фирмианы, или же аромат софоры.
За окном с каждым днём все больше света, который обильными лучами пробивается между кончиками ветвей. Поспешно заливается цветом, словно красочной акварелью, и тут же опадает весь сад. И только гранатовое дерево по-прежнему стоит как ни в чём не бывало. Будто бы ни единого следа не оставил на нём только недавно минувший затяжной мороз.
По весне все люди томятся и ленятся, вечно спят и не приходят в сознание. Я же здесь сижу и продолжаю слагать мой сюжет, выписываю слово за словом и всё думаю, моё тело становится как-то легче, будто я немного пьянею под этим солнечным дурманом, и меня в любой момент унесёт ветром. Герои уже полностью вышли из-под моего контроля и невозмутимо продвигаются навстречу какой-то заранее заготовленной развязке. Я пишу в упоении, сочиняю то ли в дрёме, то ли наяву, точно сторонний наблюдатель, не сознающий происходящее, или же прорицатель, теряющийся в смутных догадках. Во сне иногда мне является концовка этой повести. Но она покидает меня по пробуждении.
Скажу так: раз уж всё идёт своим чередом, то к чему вообще беспокоиться о том, какой будет развязка?
За окном снова пошёл дождь. И в плотном отзвуке ливня маячит вперемешку с ароматом пыли дыхание свежей травы. Это весенний дождь. Элиот в начале «Бесплодной земли» пишет: «Апрель – жесточайший месяц, пробуждающий фиалки из мёртвой земли, смешивающий воедино память и желание, тревожащий весенним дождём заснувшие корни».
Всё колеблется между чаянием и отчаянием. Хочу поскорее дописать историю, но боюсь потерпеть крах и погрязнуть во множестве вероятностей, которые меня настигнут по окончании. Как бы не остались от меня одни пепел да дым.
Всего наилучшего вам!
P. S. Согласна с вами по поводу «Ряби на море Дирака». С моей точки зрения, это действительно одно из лучших произведений, которое я когда-либо читала в жанре фантастики.
– Что ты задумал? Ничего не понимаю.
– Так и надо.
– Что надо?
– Ничего, просто хочу кое-что попробовать.
– Только веди себя прилично.
– Да какие уж там приличия, времени мало осталось, верно? Пора идти ва-банк.
– Ладно, – У-56 кивнула, – удачи тебе.
И снова они встретились с Цюй Юанем.
– Кто вы?
– Хм, не признал меня. А ты кто такой?
– Ваш покорный слуга Цюй Юань, сановник трёх усадеб в царстве Чу.
– Чу? А разве Чу уже давным-давно не сгинуло? Где это во всей Поднебесной найдётся клочок земли, который бы не принадлежал Цинь?
– Вы… Так вы…
– Несравненный государь всея земли, первый владыка, объединивший всё под верховными сводами со времён, когда Пань Гу создал Небо и Землю. Передо мной склоняют головы тьмы-тьмущие народов. А мои потомки будут из поколения в поколение верховодить этими реками и горами. Ха! А ты меня не узнаешь, потому что умер рановато!
– Я… Не верю… Если я умер рано, то как же я вас вижу? Получается, вы – фальшивка!
– Это башка у тебя дубовая! Поддельный или настоящий – велика ли разница? И всё, что я тебе сейчас поведал, ты никогда не увидишь! Ха-ха!
– Умалишённый!
– Умалишённый? Так это само собой! Только помешанные и вершат историю! Лучше на самого себя погляди: уверился, что все под Небесами – дурни, и только ты один – нормальный? Как раз наоборот, подлинный умалишённый – ты один, а потому изволь издохнуть!
– Все мы умрём. И смерть Цюй Юаня в этот день и час не будет срамом для Небес и Земли!
– Правильно излагаешь, всех нас не станет. И через десятки лет будут умирать, и через сотни. И первейшие наши императоры обратились в гнилые кости, и последние наши тираны обратятся в те же гнилые кости! А ты знаешь, как я умру?
– Вы?
– Сорок лет я буду возводить себе огромную гробницу, уверовав, что смогу и после смерти сиять наравне со светилами в небе и многие поколения здравствовать и преуспевать. А по итогу сдохну внезапно в повозке, и будут вяленой рыбой перебивать смрад оставшегося от меня зловонного мешка.
Из уголков рта перевоплощённого в Цинь Шихуанди вырвался угрюмый, диковатый смех. Упав назад на отмель, он обратился в смердящий до небес труп.
– И как это понимать?
– Да никак. Возвращаемся. Ещё раз.
Снова берег реки. На этот раз там предстал убелённый сединами старик с осунувшимся лицом и обнажёнными руками в шрамах.
– Старый хрыч, ты видал океан? Боролся когда-нибудь в открытом море с волнами и акулами? Охотился на львов в африканской саванне? Таскал мёртвых под градом пуль? Знаешь, что такое, когда у тебя голова раскалывается, а сон не идёт? Знаешь, что значит потерять один глаз? Охватывал тебя ужас смерти? Читал собственный некролог в больнице? Да, всё то, что я говорю, тебе непонятно, непонятно совсем. Я уже предостаточно повидал. А ты? Что ты видел в жизни? Послушай меня, старикашка, не давай трудностям перемолоть тебя, не давай опозорившим тебя вещам наваливаться на тебя мёртвым грузом. Надо бороться со всем, что хочет тебя уничтожить, биться с тем, что тебя валит оземь. В том числе с самим собой!
Объявив это, старичок достал инкрустированный серебром дробовик, сунул дуло себе в рот и спустил разом двойной курок[28].
И снова там же. Явился на этот раз в облике пригвождённого к распятию мученика.
– Отче! Прости им, ибо не ведают, что творят, – заявил он, вздымая голову к небесам.
– Сегодня же ты окажешься со мной в райском саду, – произнёс он, опуская голову к апостолу.
– Мать, вот твой сын! – проговорил он, переводя взгляд на Марию. А затем, обращаясь к Иоанну: – Сын, вот твоя мать!
– Eli, Eli, Lama Sabachthani? – бессильно воззвал он.
– Хочется пить. – Он прикоснулся губами к смоченной уксусом губке, привязанной к кончику ветви иссопа. – Вот и всё.
Последним, что он сказал, было следующее:
– Отец, я отсылаю дух мой в твои объятия!
И тогда он склонил голову и отдался мучительной, но вечной смерти.
– Хочу, чтобы перед лицом моря по весеннему теплу открывались цветы, – зачитал он строчку из стихотворения, трижды хлопнул в воздухе и дал колесу скорого поезда размозжить себе череп[29].
– Быть или не быть, вот в чём вопрос, – объявил он.
– Света! Чуть больше света![30]
И вновь и вновь пересекал он густой туман и ступал на берег реки, то в образе Джона Леннона, то в образе Вирджинии Вульф, то в образе Авраама Линкольна, то в образе Винсента Ван Гога, то, наконец, в образе Сиддхартхи Гаутамы.
Добрый день, господин Сяодин,
Концовка повести – извечный повод для головной боли. Будто бы сидишь одна посреди погружённого в мрак кинозала, а на экране медленно проступают крупные, бледные буквы: «THE END» или «FIN». В такие моменты всегда ощущаешь себя потерянной. Тешила я себя когда-то мечтами о Небесном царстве, где никогда не выпьешь до дна все запасы превосходного вина, все красавцы никогда не состарятся, все дороги и тропы никогда не исходишь до конца, все истории никогда не постигнет развязка.
Впрочем, Небесное царство существовало лишь в моих грёзах.
Я всё ещё помню первое письмо, которое вам написала. Тогда я была на том ещё распутье. Я не знала, как поведать мою историю, не знала, как мои спутанные и неясные чувства обратить в слова. Тогда я себе всё приговаривала: бросай уже, хватит! И только с вашей поддержкой и помощью я добралась до сегодняшнего дня. Гегель как-то заметил, что творчество – применение человеческого потенциала к какому-то объекту для создания чего-то абсолютно нового и для созидания самого человека. Наконец-то я дописала свой рассказ и чувствую, что обрела новую жизнь. И вы выступили непосредственным участником этого творческого процесса. Настоящим передаю вам развязку истории. Только так она может закончиться.
Надеюсь, вам понравится.
– Времени мало.
У-56 обеими руками сжимала огромные песочные часы. Кончики пальцев и щёки побелели. Чистый белый песок пролетал прямо перед её лицом тонкой спиралькой.
– Это последний раз?
– Да, пожалуй, последний.
– Ладно, я пошёл, – выдохнул Бо Ян. – Пожелайте мне в последний раз удачи.
У-56 склонила голову и скрестила пальцы.
– Удачи, да пребудет с тобой Гэри Селдон.
В последний раз он вышел на место действия, теперь уже приняв собственный облик. Стоял Бо Ян один-одинёшенек на берегу, ожидая предначертанную судьбой случайную встречу.
– Доброе утро, вот мы и снова встретились, – поспешно сказал он, притрагиваясь к пересохшим уголкам рта. Голос у него от усталости был трескучий, как гравий под ногами. – Наверняка тебя удивляет, что я говорю «снова». Но это всё мелочи. Послушай меня, а то времени мало. Принимай меня за кого хочешь, бога или демона. Но всё, что я тебе скажу, – чистая правда…
Сел он там и стал непрерывным потоком пересказывать, как он в первый раз вступил в это роком ему назначенное место, как они в первый раз встретились, первый их разговор, первые детали, первые слова… И так фраза за фразой, пока не рассказал всё с исчерпывающей откровенностью.
Я – начало. Я – конец. Я – альфа. Я – омега. Я – правитель Хуай из царства Чу. Я – первый император и последний Сын человеческий. Я – поэт. Я – совершенномудрый. Я – умалишённый. Я – тот заурядный рыбак, которого ты увидал в первый раз. Прошлое, настоящее и будущее едины здесь в вечности.
И с тем Бо Ян исчез, не оставив после себя, как и во все прошлые разы, ни следа.
– Что ты ему такого наговорил? – У-56, вытаращив глаза, глядела в сторону берега.
Высокий и далёкий силуэт всё ещё стоял там, будто окаменевшее изваяние.
Бо Ян забился в уголок и свесил голову, прикрывая чёлкой глаза.
– Устал, – прохрипел он. – Спасать человека поутомительнее будет, чем убивать.
– Расскажи, а то я не смогу подготовить отчёт.
– Да к чёрту все эти отчёты, – процедил сквозь зубы Бо Ян. Помолчав, он продолжил: – Простите.
– Прекрасно понимаю, – откликнулась У-56. – Я и сама в своё время пережила нечто подобное. Но всё-таки мне хотелось бы понять: почему?
– У каждого человека, обитающего в перекрёстных параллельных временах и пространствах, остаются более или менее смутные обрывки воспоминаний об этом, – медленно, утомлённо сказал Бо Ян. – Дежавю каждый из нас так или иначе переживает. Думаешь, где-то я такое уже видел. И в какой-то момент вдруг ощущаешь, что происходящее у тебя перед глазами уже когда-то произошло, хотя ты явно оказался в абсолютно не знакомой тебе обстановке или общаешься с совершенно не знакомым тебе человеком. А эти знакомые чувства – проявления других линий времени. Это знание – особенность по-настоящему талантливых людей, и это не то же самое, что заново поставить кассету или продолжить сохранённую компьютерную игру. Вот я и пересказал нашему поэту всё то, через что он прошёл. Да и он сам припомнил куда больше. Из прошлого, будущего, настоящего, иллюзорного. Нет ничего более чудесного, чем мозг человека. В тот момент его осенило многое, он ощутил нечто далеко за пределами эпохи, в которую жил.
– И что мы имеем в результате?
– Он теперь уже сам не свой, не тот сановник трёх усадеб при царстве Чу и не тот тоскующий по родине поэт. Любопытство к этому миру превозмогло небытие и безнадёжность. Я ему предложил совершенно иной путь. Может, он теперь потратит отведённое ему время на дальнейшие поиски. – На юном лице Бо Яна всплыла горькая улыбка. – Ведь его путь уходит далеко в вечность и конца не имеет.
У-56 повесила голову и какое-то время молчала. Перед ней неспешно упала последняя песчинка в часах, и всё стихло, как после вздоха из глубины души.
– Ладно! – прервала У-56 с кивком затянувшуюся паузу. – Поздравляю тебя, экзамен ты выдержал.
– Да какие там экзамены! – Бо Ян по-детски сжал руки в кулачки. – Вы понимаете, что я сделал? Что мы с вами здесь делаем? С какой стати это мы должны решать судьбы людей? Можно ли вообще выбирать между жизнью и смертью?!
– Сбавь обороты…
– И не подумаю! – Бо Ян глубоко вздохнул и поглядел прямо в чистые глаза У-56. – Я просто не думаю, что продолжать влачить одинокое существование – большое счастье для человека, который опередил свою эпоху.
– Возможно, ты прав. – У-56 избегала его взгляда. – Как бы то ни было, мы закончили.
– Да, закончили. – Бо Ян немного помолчал, ошарашенный, а затем тихо продолжил: – В уже зафиксированном историческом времени его судьба всегда будет повторяться, верно? Когда мы откатим всё на стартовую точку, то будет так, будто бы ничего и не произошло. Время застынет.
– Ты слишком много думаешь. – У-56 помотала головой. – Помни: это только начало. У тебя и потом будет уйма времени обо всём этом подумать. А пока что – отбываем.
Бо Ян склонил голову и прикрыл тяжёлые веки.
Прозвучало три звонких хлопка, от которых во влажном, плотном тумане всё задрожало.
Следом за этим во все стороны ринулись, проносясь над стихшими водами, потревоженные серовато-белые стаи птиц.
И, словно реагируя на что-то внешнее, отдалённое, наконец-то двинулась в путь и было застывшая на берегу реки фигура.
Конец
Приветствую, X,
Поздравляю с окончанием работы над вашим шедевром. Отличная получилась история. У вас, конечно, ещё будет много возможностей её подкорректировать, чтобы она стала изящнее, совсем филигранной. Но сюжет сам по себе любопытный, и не просто любопытный, а весьма глубокий.
Попробуйте дать знакомому редактору посмотреть текст, это поможет вам сделать ещё один шаг вперёд. Так всегда бывает в писательстве: кто-то продвигается быстрее, кто-то – медленнее; важно – иметь храбрость идти дальше, пускай на полшажка, но каждый день.
Никаких других слов у меня, собственно, для вас и нет, но я и прежде так много успел написать вам. Спасибо за доверие, за то, что вы поделились со мной тайнами вашего творческого процесса. Для любого из нас такое дорогого стоит. Ещё раз благодарен вам за всё!
Меня скоро должны на какое-то время положить в больницу, поэтому я, вероятно, не смогу вам отвечать незамедлительно. Надеюсь, когда я вернусь в строй, то увижу ваш текст уже в печати.
К сожалению, я до сих пор не могу припомнить ваше имя. Может быть, получится встретиться на заседании Союза писателей в этом году. И тогда мы с вами обязательно наговоримся вволю.
Добрый день, Сяодин,
Это моё седьмое и последнее письмо тебе.
Я долго колебалась, перед тем как сесть за его написание. И не только потому, что я опасаюсь попасть под проверку админа. Или из-за того, что боюсь, как бы утёкшая по моей вине информация не повлияла необратимо на ход истории. Нет, я лишь беспокоюсь, что если я честно признаю истину, то моё собственное слабое сердце не выдержит всего этого.
Думаю, твоё состояние здоровья уже крайне тяжёлое. Вероятно, даже если у тебя будет возможность прочитать это письмо, оно тебе покажется нелепым. Впрочем, уже без разницы. Прямо сейчас я хочу только продолжать писать, излить в письме всё, что я прежде не могла сказать тебе. По крайней мере, теперь у меня есть на это время.
Моя история не подошла к концу. И я должна самолично довести её до точки.
Вскоре после случившегося, после события, от которого любой человек испытает потрясение и душевную боль, мне приснился сон. Во сне я пересекла время и вернулась в прошлое, в надежде, что смогу тебя вызволить в критический момент. Как и всегда бывает в научно-фантастических рассказах, эта «я», вернувшаяся в прошлое, узнала, что всё подстроила злонамеренная корпорация. Во сне я дала им бой, всех перебила, прорвалась через все Небеса и всю Землю, прыгнула, наконец, с вышки в несколько тысяч метров в воду. Всё вокруг меня закрутилось. Когда меня вывезли из операционной, я увидела, что ты лежишь на больничной койке неподалёку от меня. Лицо твоё было прикрыто марлей. Ты безжизненно молчал, но в тебе ещё угадывался проблеск сознания. Да, у меня получилось, я спасла тебе жизнь, сберегла тебя от безжалостной, холодной смерти. И решилась я так и остаться в прошлом, чтобы заботиться о тебе. В самом конце сна мы оказались в заполненной солнечным светом чистенькой больничной палате. Ты лежал с безмятежным видом, а я сидела рядом, читала тебе книгу.
Долго я не могла успокоиться после пробуждения. Очень хотелось, чтобы мир из грёз стал явью. Я даже близким не могла поведать о том, что увидела во сне. Только открываю рот – начинаю лить слёзы.
Как-то в один погожий день я приводила в порядок написанные по юности дневники и обнаружила запись о том сне. И, схороненный у меня глубоко-глубоко в сердце почти на всю жизнь, сон в одно мгновение вернулся ко мне, и я увидела перед собой саму себя полвека с лишним назад, наивную, добрую девчушку двадцати лет от роду, которая не могла отделаться от скорбной складки меж бровей. Я сделала шаг вперёд и крепко обняла её, дрожащим голосом поклялась, что постараюсь в оставшиеся мне годы претворить в жизнь её мечту.
В наше время ещё не придумали технологии, для того чтобы путешествовать во времени. Но у нас есть вещь, которую ты предвосхитил в одном рассказе. Да, Tmail. С помощью платформы можно отправлять сообщения в любой момент во времени. Правила и принципы работы этой системы очень сложные. Здесь и «парадокс убитого дедушки»[31], и определённость прошлого, настоящего и будущего, которая сковывает наши слова и дела в текущем времени. Я никоим образом не полагаю, что моё письмо как-то поменяет развязку той истории, которая уже произошла. Но и не лелеять в себе эту надежду я не могу.
Письмо, которое ты сейчас читаешь, пришло к тебе из 2077 года и написано трясущимися руками старухи за девяносто лет. Так я с августа прошлого года по настоящий момент, уже почти год, поддерживаю с тобой связь. Шесть писем и одна кое-как дописанная повесть соединили тонкой, но податливой ниточкой два конца времени.
Начало первого письма я написала ещё летом 2006 года, а начало повести – и того раньше, но и то, и другое оставила неоконченными, обрывочными файлами. Сберегла я их вместе с дневником на стареньком жёстком диске. Я всё пеняла на себя за нерадивость и небрежность, с которыми я предала все это вечной тишине, давая материалам медленно тлеть и потихоньку уходить в забвение. Но теперь, теперь, когда минуло столько лет, эта «я», уже на склоне лет, снова взялась за эти фрагменты и, из последних оставшихся сил, сплела их воедино слово за словом.
Может быть, в потустороннем мире всё уже давно за нас организовали. Возможно, наши с тобой времена находятся под контролем каких-то невидимых рук, которые уже довели нашу с тобой историю до логического завершения.
Переписываться с тобой было для меня большой радостью, я будто бы снова вернулась в те годы, когда мне было двадцать с чем-то лет. Тогда будущее казалось таким отдалённым, и всё было подёрнуто очаровательным флёром неведения, подобно длящимся вечность летним ночам. Даже смерть представлялась одинокой, далёкой и спокойной падающей звездой, случайно рассекающей ночное небо, непроницаемой головоломкой.
Я всю ночь не могла уснуть после твоего первого ответного письма. Время рекой разделило твоё будущее и моё прошлое на два берега, между которыми завис насыщенный утренний туман. Я стала усердно писать письма, одно за другим, иногда ликуя всем сердцем, иногда замыкаясь в печальной неопределённости. Иногда отбрасывала я от себя клавиатуру и неожиданно для самой себя рыдала.
Но какой всё это смысл имеет для тебя, да и для меня? У меня нет ответа на вопрос, можно ли изменить то, что уже произошло. Перед лицом утекающего времени все мы, как те люди у реки: из раза в раз заходим в студёные воды, но каждый раз остаёмся лицом к лицу с одной и той же рекой.
И если это так, то что же мы имеем в остатке?
Наверное, мы заступаем в неистощимые волны лишь для того, чтобы издалека увидеть мельком уже покинувших нас близких по ту сторону реки.
Много слов и мыслей у меня в голове, и не все их я могу передать в письме.
Воспоминания постоянно возвращают меня в то лето 2006 года, на ту многолюдную конференцию, к тебе, сидящему подле меня и кивающему мне со скромной улыбкой. Мимолётной, но продержавшейся вечность улыбкой.
Для меня большая честь, что на исходе жизни появилась возможность снова повстречаться с тобой и пообщаться, пускай самое незначительное время.
Какой бы тяжёлой ни была дорога впереди, прошу – не оставляй надежды. В будущем мир принесёт нам ещё столько всего замечательного, гораздо более фантастичного, чем вся эта научная фантастика, и гораздо более прекрасного, чем любое Небесное царство, которое мы можем себе вообразить.
Заранее благодарна за ответ.
Очень, очень жду твоего ответа.
Дрожащими руками я ввела адрес: «Xiaoding2007@Tmail.com».
Нажала кнопку «Отправить», положив начало затяжному ожиданию.
Так и осталась я ждать.
Как утомительны летние ночи.
В ожидании прошёл весь июнь, а я так и не получила ответа.
Возможно, моё послание заблокировали админы. Может, я нарушила какие-то правила по пересылке информации во времени. Или во время пересылки в спутанной как паутина системе произошёл сбой. Или, возможно, письмо моё легло в единую кучу со множеством других и ещё не дождалось того дня, когда его откроют.
Дождь лил две недели с лишним. Только в июле наконец-то распогодилось, и на гранатовом дереве за окном снова запели цикады. Единым пучком расцвели ярко-красные бутоны. Под лучами пленительного света дня я стала выхватывать новостные сюжеты семидесятилетней давности.
Это было непросто. Столько лет веб-ресурсы менялись, обновлялись, ломались. Данные утрачивались, сжираемые вирусами, и выстраивались заново из осколков.
Оставшиеся с того времени материалы можно было по пальцам пересчитать. После долгих поисков я, к своему удивлению, не обнаружила никаких материалов, которые свидетельствовали бы о том, изменился ход истории или нет.
Возможно, из-за моего вмешательства мир уже раздвоился. И, вероятно, в этом, моём, мире тот круглолицый, пухленький мужчина средних лет уже перескочил роковой миг в июле 2007 года и продолжил жить счастливо, работал, зарабатывал, писал, иногда публикуя труды, которые вызывали всеобщее восхищение, и так до истечения жизни.
Или же этот человек обернулся котом Шрёдингера и теперь колеблется меж двух противоположных состояний в ожидании прибытия более основательного наблюдателя.
«Нет, это уж фантастические бредни», – подумала я с горькой улыбкой в свой адрес. Время – та ещё загадка, и за всю жизнь её не разгадаешь.
Такова и смерть.
Я снова села за компьютер, открыла аккаунт Tmail и ввела в поле получателя: «Xiaoding2006@Tmail.com».
Воды реки Мило обтекали меня, закручивая в себе и унося в далёкое прошлое воспоминание. А я, подобно одинокому рифу, стояла посреди этого потока, окутанного плотным, непробиваемым туманом.
Добрый день, уважаемый господин Сяодин, – вывела я трясущимися пальцами. В ушах звучали строки Хаусмана:
Издалека, от вечера и утра,
А равно неба на двенадцать ветров,
Дух жизни для слияния в меня
Прибыл сюда. А вот и он – я.
И на единый вдох я задержусь,
Прежде чем распасться вновь, —
Возьми меня за руку и скажи,
Что у тебя на сердце…[32]
– Время, – пробормотала я, вглядываясь в колыхавшиеся в солнечном свете тени гранатового дерева, – так много времени осталось.
– И мне его довольно, – отозвался издалека с улыбкой знакомый голос.
Конец
Август 2007 года
Я никогда не писала писем Сяодину. Я только по воле случая пересекалась с ним пару раз. Посредством нескольких ничего не значащих коротких сообщений кое-как затесалась к нему на форум, один раз прислала свой материал. Мне не посчастливилось поговорить с ним о сочинительстве, о бытии, о времени и научной фантастике, о жизни и смерти. Тот он, которого я знаю и воображаю себе, – дядечка среднего возраста, человек простодушный и надёжный. Если кто-то действительно писал ему, обращаясь за наставлениями, то могу вас заверить – он добросовестно отвечал на сообщения. Благодаря изумительному таланту и прекрасному чувству юмора он в нескольких бесхитростных словах мог выразить что-то особо проникновенное. На тысячу читателей приходится тысяча Гамлетов. Вот я и описала того Сяодина, который остался в моем сердце. Не более и не менее[33].
И я хотела ещё заметить, что сон из последнего письма – подлинный. Летом 2007 года я постила его у себя в блоге. Главное имя я скрыла за чёрными квадратиками. Тем самым в сообщение закралось ощущение гнетущей тишины, и читателям это не понравилось. Я просто не хотела приводить имя. По крайней мере, тогда мне казалось, что это было не к месту.
Тот сон я до тех пор не могла поведать посторонним. Только собиралась произнести его имя – у меня непроизвольно сжималось горло.
Повесть я начала писать в июле 2007 года, сочиняла её урывками целое лето и целую осень и, наконец, отправила в журнал Science Fiction World. Я терпеливо ждала, пока история, которую младший редактор раскритиковал и назвал слишком «литературной», слишком печальной, требующей от читателя слишком большого бэкграунда, не прошла наконец скрупулёзную проверку у главного редактора, господина Яо. И не подумала бы, что официально моя история увидит свет, когда на дворе будет октябрь уже 2008 года. В тот заветный день я, проходя по дороге мимо газетного киоска, привычно задержалась и вытянула шею, чтобы прочитать названия публикаций. На глаза сразу попалось: «У реки Мило». Мне тут же показалось, что я вижу сон.
И ещё хочу сказать вот что: несмотря на то что по большей части я сочиняю, будто играю в игру, только эта повесть далась мне так мучительно, так тягостно, и только её я неизменно хотела увидеть в печати. Слова, хранившиеся в глубине сердца, с трудом обратились в текст, и я не хочу, чтобы они рассеялись по ветру, я хочу, чтобы как можно больше людей их услышали или прочитали. Я себе напоминаю скитающегося по свету артиста XVIII века. Сажусь я на улице и запеваю мою бесхитростную песенку на три гроша. Люди добрые, спешащие мимо меня, я для вас пою и, надеюсь, вы меня услышите.
А потому прошу вас: читайте медленнее, не стоит наспех пролистывать повесть, устремляясь к самому концу, не надо спешить, мне не хочется, чтобы мой скорбный труд был стремительно предан забвению.
А тем из вас, кого моя история тронет, я хочу сказать, что нам нужно делиться подобными воспоминаниями и чувствами, такая эмпатия многократно важнее моего сочинения. Писать в одиночку подобные сюжеты в глубокую ночь – занятие сиротливое и даже отчаянное. Река времени течёт стремительным потоком, убывая без остановки, и всё, что я могу сделать, – сесть посреди этой реки и наблюдать за тем, как постепенно уносится вдаль всё, что было при мне. Но остаются воспоминания, сохраняется тоска, есть и сочинение, и скорбь, которые позволяют скрепить вместе осколки того, что ушло в прошлое, и которые связывают меня с Сяодином, каждого из вас со мной и всех нас вместе друг с другом.
Это и фантастика, но и не такая уж фантастика, потому что в сравнении с куда более фантастическим 2077 годом, будущим, которому мы адресуем бесконечные надежды, это ещё более отдалённые от нас блуждания где-то на линии горизонта. И если до конца моей жизни Tmail действительно станет явью, то я обязательно напишу письмо Сяодину.