Летняя ночь, вечная летняя ночь. Сквозь окно задувает влажный ночной ветер, который не даёт заснуть.

В такие моменты я всегда пытаюсь самой себе рассказывать истории, простенькие сюжеты о чём угодно. Времени хоть отбавляй, да и вся моя аудитория, молчаливая и преданная, – я сама. Только и надо, что придумать начало, а потом терпеливо выжидать, пока в голове станут неторопливо всплывать воспоминания, сами по себе сложатся в историю и тихонько зашелестят у меня в ушах.

Вы и сами это можете попробовать со мной вместе. Погасите свет, отключите мобильник, вырубите все испускающие свет приборы, спрячьте часы под подушку, укладывайтесь в кровать и негромко скажите прохладным стенам: «Давным-давно»…

Давным-давно я оказалась на острове, откуда нельзя было сбежать. Там было жарко и влажно, и каждый вечер случался ливень…

Речь пойдёт о прошлогоднем лете, но оно кажется столь же далёким, как воспоминания о жизни наших бабушек и дедушек.

В июне каждому будто бы было о чём похлопотать: заняться написанием диссертации, напиться и объесться, пофлудить на форумах. Немного пофлудил – немного пописал диссер. Я всё время проводила в лаборатории: пересекала с каждым днём становившийся всё более необъятным кампус, взбиралась на пятый этаж, доходила до комнатки без окон в конце коридора. Лабораторные компьютеры не отключали круглый год, так что громоздкие машины вечно гудели заодно с кондиционерами. Электрических мощностей не всегда хватало, и нередко случались отключения. На столах высились шаткими горками книги и неизвестно как долго дожидавшиеся нас бытовые вещи, вроде подушек, одеял, ракеток и кед. Из открытых нараспашку упаковок из-под еды распространялись разные запашки. Была у нас ещё большая коробка с запасом быстрорастворимого кофе всех известных марок.

Я работала за самым изношенным компьютером в самом тёмном углу лаборатории. Видеокарта у машины была настолько древней, что даже самые базовые графические программы отказывались на ней запускаться, что уж говорить о том, чтобы резаться в онлайн-игры. Вот на таком аппарате я каждый день боролась с массивом данных. Результаты летних наблюдений Пекинской метеовышки за десять с лишним лет кучковались холмиком, укрытым толстым слоем пыли. Моя работа заключалась во вводе этих данных, внесении корректировок для сглаживания кривых, в фиксировании узловых точек, расчётах разнообразных средних величин, выведении по осям времени, составлении всевозможных таблиц, графиков, диаграмм, устранении цифровых шумов и повторной корректировке таблиц и чертежей.

Месяц с чем-то я каждое утро поднималась, снимала с зарядки MP3-плеер, выходила на улицу купить завтрак и, пока ещё было прохладно, шла в лабораторию, включала компьютер, вносила, считала, пересчитывала, снова вносила данные под странные русские песни в ушах, пока мысли у меня в голове уносились на все восемь сторон света. В полдень я заказывала себе по телефону еду навынос, ела и резалась в «Сапёра», один за другим обновляя давнишние рекорды на лабораторном компьютере.

С наступлением июня из лаборатории стали призраками исчезать один за другим аспиранты, пока не осталась одна только я да ещё какой-то бакалавр. И хоть научный руководитель у нас на двоих был один, мы друг друга знали не особо хорошо. Мой напарник по лаборатории был легендой в Институте физики – на занятиях вообще не появлялся, но стипендию получал, как и все, а со второго курса начал помогать нашему научнику с подготовкой заданий. Справочники у него на столе были сплошь на иностранных языках. Мир, в котором крутился мой коллега, отличался от моего ровно настолько же, насколько различались его новёхонький, сверхмощный компьютер непроизносимого бренда и моя допотопная, видавшая виды развалюха. Совершенно разные измерения, как ни посмотри.

Я до сих пор даже не могу чётко вспомнить имя того парня, слишком уж много парней в Институте физики, да и по манерам все они в целом схожи. Помню только, что в первый раз мы обменялись приветствиями как-то днём в мае, когда лил затяжной дождь. И, разумеется, знакомство наше случилось в той самой лаборатории без окон в конце коридора на пятом этаже. Мы сидели лицом к лицу и, как принято у естественников, сдержанно улыбнулись и кивнули друг другу.

– А я тебя помню, – сказал он. – Я всегда сидел на последнем ряду на военной теории, ты садилась прямо передо мной.

Я неловко рассмеялась:

– Ну, естественно, на таких занятиях надо отсаживаться подальше, чтобы можно было клевать носом.

– Но ты всё время задумчиво глядела в потолок. Или писала и рисовала в тетради.

В глубине души я ощутила глубочайший стыд и увела разговор в сторону:

– Над какой темой работаешь?

– «Моделирование эффектов и анализ релевантности регулируемых переменных острова тепла города Пекин», – нарочито медленно проговорил он.

– «Острова тепла»? – Я попыталась представить, что это такое.

Наградив меня типичной улыбочкой естественника, он пояснил:

– Пекин – мегаполис с явно выраженным эффектом острова тепла. Незначительный уровень растительного покрова, но высокий уровень отражения. Если проанализировать циркуляцию воздуха между городом и прилежащими районами, то обнаружится что-то вроде бриза, как там, где суша встречается с морем. А город – сам по себе неравномерный источник тепла. И вот характеристики такого микроклимата меня и интересуют.

Благо я всё-таки отучилась парочку лет, а то бы ничего и не поняла из того, что он сказал.

– То есть ты строишь модель? – уточнила я. – Модель острова тепла.

– Да, так будет проще проводить исследования потом.

– Какие исследования?

– Это… Этого я не могу говорить. Оборонный проект.

– Метеооружие? Потрясающе! – Я искренне восхитилась.

И он снова наградил меня их типичной улыбочкой.

За лето много всего произошло: парочка новых знакомств, парочка расставаний, куча мероприятий и тусовок – вот ты в очередной раз напиваешься на вечеринке, а вот уже снова рыдаешь по тому или иному непредвиденному поводу в каком-нибудь укромном местечке. Старый фильм, несколько снов, пара телефонных звонков издалека, затяжная простуда, а ещё один незабываемый день рождения…

А так я продолжала свою рутину, покуда ноги позволяли карабкаться, захаживала в лабораторию, уединялась в своём мрачном углу, садилась перед немощно мигавшим экраном компьютера, вводила данные и рассчитывала вводные, полностью изолируя себя от внешнего мира, где стоял невыносимый зной и беспрерывно стрекотали цикады.

На следующий день после моего дня рождения солнце потускнело, а зной достиг новой точки кипения, будто бы воды в нашем омуте вот-вот должны были забурлить. Я выудила из аппарата в дверях здания Института физики холодную баночку апельсинового сока и, приложив её ко лбу, чтобы охладиться, отправилась в лабораторию. Там я пошелестела изрядно пожелтевшими листами с метеоданными и обратила внимание, что в июне 1989 года фиксировалась такая же душная и влажная погода. Я попыталась представить, как наше здание выглядело тогда. Стучался ли в окна буйно разросшийся плющ? Переговаривались ли столь же невнятно на ветру тополя? Спешили ли с охапками документов на руках вниз по коридорам и прочь, вон из дверей, бледные как привидения студенты? Слышны ли были уже тогда отдалённые выстрелы?

Минуло десять с чем-то лет, но изменился ли столь уж разительно наш мир?

Я удручённо улыбнулась и, понурив голову, вдруг обнаружила затесавшийся среди хаотичного скопления книг горшочек с кактусом размером с ладошку.

– Это тебе подарок, – обратился ко мне напарник.

Подарок меня невероятно растрогал. Сморщенный зелёный малыш выглядывал из тёмно-красного горшочка. Кактус переливался и блестел, как жемчужинка. Получить подарок в такой испепеляющий и безнадёжный день казалось чем-то нереальным.

– Спасибо, – ответила я.

Напарник лишь коротко улыбнулся.

Через какое-то время он снова заговорил:

– Подготовил первичную модель. Хочешь посмотреть?

Я подкатилась к его компьютеру. Если по правде, то я не совсем помню, что там увидела. Кажется, слившиеся в один комок кривые и цветовые обозначения, которые действительно напоминали остров.

– Это ещё только схема, здесь показаны вариации уровней тепла и сырости в Пекине.

Он защёлкал мышкой, и тут только я поняла, что это была 3D-модель. Голубые изобары и красные изотермы складывались в крупные и мелкие хребты колеблющейся высоты, громоздясь и накладываясь друг на друга. И когда мой напарник подтащил к себе мышку, чтобы сменить угол обзора, вся картинка изящнейшим образом преобразилась в подобие трёхмерной карты. И, естественно, о её изяществе я могла судить лишь с эстетической точки зрения.

– Вот где мы сейчас находимся, – сказал он, переключая модель на вид сверху и указывая мне на какую-то точку.

Я увидела перед собой карту Пекина, на которой закручивались красные и голубые линии. Зрелище очень напоминало метеорологические графики, которые мы рисовали на занятиях, когда анализировали прогнозы погоды.

– А это данные за какой период? – спросила я.

– С вечера позавчера по вчера.

– Ага. – Я пододвинулась, чтобы получше всё разглядеть. Голубые изобары и красные изотермы давили и выталкивали друг друга. Следовало ожидать возникновения ложбины – области пониженного давления. – Тогда сегодня вечером, получается, ждём дождя?

– Вероятно, – проговорил он, кивая головой. – Зонтик взяла?

– Нет, да и ничего, пережду дождь и пойду домой. Всё равно мне ещё работать и работать над данными.

– Угу, да и ливень долгим не будет.

Он снова поколдовал с клавиатурой, и кривые на графике поменялись, а в правом верхнем углу появилась, утекая, клеточка за клеточкой, временная координата.

– Это динамическая модель? – От изумления у меня глаза на лоб полезли. – Значит, прогнозы будут точными?

– Да. Модель покрывает только Пекин, но с точностью у неё всё отлично. – Он остановил цифры на карте и, повернувшись ко мне, добавил: – Максимум польёт часов до одиннадцати. Так что никуда не спеши, я тебя потом провожу.

– Даже не думай, – замотала я головой. – Заканчивай со своей моделью и уходи пораньше, пока дождь не начался.

– А мне спешить некуда, дел у меня нет, – заметил он. – Занятия уже закончились, по вечерам в общежитиях пьют и играют в карты, а мне товарищей не перепить и не переиграть. Так что лучше уж я приведу материалы в порядок и посижу над диссертацией.

– Ты ещё не написал диссертацию?

– Ну да, ни единого слова. Потратил всё время на создание модели. А ты как, начала уже?

– Да уж давно. Но надо построить кучу графиков, а до защиты уже меньше месяца. Иной раз думаю, может, и помереть лучше.

– Помощь нужна?

Поразмыслив, я сказала:

– Я не могу у себя установить графический редактор. Можешь мне отрисовать розу ветров? Данные я тебе дам.

– По рукам.

Роза ветров – диаграмма, которая показывает частоту возникновения ветров по направлениям. Обычно эта «роза» представляет собой светло-зелёную окружность с красным центром, от которого веером расходятся шестнадцать разных секторов, похожих на пышные светло-голубые лепестки. Смотрится это очень красиво.

У меня даже был написан стишок про серебристо-голубую розу, который я предпочла захоронить в забытой за ненадобностью папке на компьютере, воображая, как мои строфы случайно обнаружит через много-много лет другой студент, когда сядет за этот компьютер обрабатывать данные. Восхитится новичок и будет гадать, кто это развёл тут такую романтику.

Я представляла, как он или она посреди тонны данных откроет моё стихотворение, молча – но с выражением – прочитает его про себя и вдруг устремит глаза с навернувшимися слезами за окно, к тёмно-зелёным теням деревьев.

К середине июня погода стала даже ещё более влажной и знойной. Я начала страдать бессонницей и из-за непереносимой погоды, и из-за приближавшейся защиты. К тому же я умудрилась подхватить тяжёлую простуду. Выходила я на службу пораньше, а возвращалась к себе попозже, днями просиживала под колпаком холодного воздуха от кондиционера, укутавшись в толстенное одеяло и то и дело запуская руку в салфетницу. И писала, считала, чертила, сводила таблицы, составляла автореферат.

Напарник, как и я, был завален делами, и я даже в какой-то мере завидовала его по-скотски немому, но неукротимому подходу к работе. К тому же тема у него была глубже и многограннее, а исследование – обширнее и актуальнее. У этого парня бы точно вышла полноценная, высокотехничная диссертация, а у меня – одни таблицы и диаграммы с показушной библиографией из китайских и английских источников, позаимствованной из электронных изданий. Так мы и сидели, спина к спине, с головами уйдя в работу. Затемнённую комнату эхом оглашали перестукивания клавиатур. Потупить я себе позволяла лишь для того, чтобы подлить воды кактусу, и тогда поворачивала голову и бросала взгляды в сторону коллеги. У него на экране расцветали, подобно пышным лотосам, непредсказуемые сочетания цветных линий.

В последнюю неделю перед защитой на Пекин, словно разом проклятый город, обрушился яростный ливень. Дождь бил по нам каждый день ровно с семи часов вечера до часа ночи. Осадки были крайне пунктуальны, будто бы кто-то врубал и вырубал рубильник. После каждого ливня дорожки по всему кампусу уходили под накатывавшую волнами мёрзлую воду. Вышагивая одной ночью в шлёпках по дороге в общагу, я подслушала, как девушки, у которых с диссертациями уже всё было решено, жаловались, что не могут сходить поесть чего-нибудь на сон грядущий. Изрядно намочив ноги в дождевой воде, я сразу забралась в кровать и заснула, провалившись в нескончаемую череду сновидений. По пробуждении я обнаружила за окном светлое небо и редкие лужицы, в которые ветром надуло кучки опавших листьев. От земли шли обильные клубы пара, в которых ощущалось дыхание тлеющих трав и деревьев.

В лаборатории начались частые отключения электричества, словно для местной энергосистемы поддерживать два компьютера, четыре лампы дневного света и один кондиционер было пределом всех возможностей. И с каждым отключением я теряла наработанные за полдня, а то и за целый день объёмы работы. После нескольких приступов безнадёги и прострации я просто стала носить с собой в лабораторию ноутбук и продолжила свой безумный бой с данными, так что вопрос свёлся к бесконечному циклу борьбы за мои душевные силы. Из раза в раз среди всеобщего жужжания доносился вдруг странный звук, и вмиг лампы гасли, а кондиционер, дрожа, медленно затихал. А я пользовалась моментом, чтобы сглотнуть накопившуюся слюну, помассировать скручивавшиеся от боли запястья да попялиться без слов в потолок.

И каждый раз мой напарник вставал и, шелестя тапочками, быстро проходил в коридор, чтобы врубить рубильник. По возвращении мы переглядывались друг с другом под бледным светом загоравшихся ламп и под аккомпанемент снова запускавшегося кондиционера. И на лице парня проступала та самая улыбочка естественника.

Ночь накануне защиты – насколько помню, это было 19 июня – стала для меня мёртвой и бессонной. Мне рассказывали, что множество лабораторий и общежитий на кампусе в ту ночь сияли всеми огнями. Все корпели над работами в последней агонии. Под водопадом с небес разливалась атмосфера полной тоски и измученности.

Я сидела у ноутбука, последний раз меняла шрифты и форматы в презентации и погружалась в тотальную неопределённость. Всё вокруг меня – тесная, мрачная лаборатория, гудящий кондиционер, хаотично обустроенные рабочие места, замолкшие компьютеры, уже до невозможности изгвазданные подушка, одеяло и салфетница, а равно и водружённый на груду книг маленький кактус – выглядело таким фальшивым. Я пробыла в этом месте более месяца, и оно выглядело для меня одновременно и знакомым, и лживым.

– Всё готово? – спросил, оборачиваясь, напарник.

– Готово, а у тебя? – Я тоже повернулась к нему.

Наши голоса и лица казались чуждыми, я даже не могла припомнить, когда мы последний раз заговаривали.

– Модель ещё надо подлатать, но и её хватит, чтобы защититься. – Глаза у него впали, а тело усохло до плотной хворостинки.

В мерцании компьютера его лицо окрасилось в скорбно-зелёный цвет. Допускаю, что в тот момент я и сама выглядела точно так же.

– Молодчина! – Я рассмеялась и свернулась калачиком у себя в кресле. Показалось, что тело стало невесомым, а голова, напротив, потяжелела.

Мы вдруг не нашли, что сказать друг другу. За окном журчал дождь, сверкали молнии и звучал гром.

– Можно было бы сходить промочить горло, отметить как-то, если бы не этот треклятый дождь, – заметила я. – Каждый вечер уже неделю с лишним. Это всё остров тепла?

– Ага, остров тепла.

Вспомнила я старичка, который преподавал нам физику атмосферы. Вставал он у доски с сознанием полной уверенности в себе и размашисто заполнял всю поверхность формулами ветров и облаков. Днём городской воздух прогревается, температура повышается, а ветер ещё приносит с берегов водоёмов пары. К вечеру же происходит резкое похолодание, воздушные массы ожесточённо сталкиваются, и поднимающиеся грозы высвобождают скрытую теплоту. Просачивающаяся под землю вода запускает цикл локальной циркуляции, устойчивый, но замкнутый. Непостижимая стабильность.

– Вот скажи же, какое совпадение, – вставила я, – каждый вечер над городом будто бы кто-то устраивает дождепад. Даже люди не бывают настолько пунктуальны.

Улыбка оставила лицо моего естественника. Он молча, изнеможённо посмотрел на меня, словно выжидая чего-то.

– Последний день, – проговорил он чуть погодя, почти что обращаясь к самому себе.

– Последний день чего? Ливней? Или работы над диссертацией?

– И то, и другое, вот и конец.

– Ну да, вот и конец. – Я расслабленно откинулась в кресле и вытянула ноги перед собой. – От нахлынувших воспоминаний даже не знаешь, что сказать. Отучились в универе четыре года, и вот уже всё.

– Угу, четыре года, – отозвался он, кивая головой. Голос его прозвучал тускло.

Некоторое время мы вообще не заговаривали друг с другом. Проведя языком по потрескавшимся от сухости губам, я повернулась к напарнику и спросила:

– Хочешь перекусить? Я могу сбегать к автоматам внизу.

– Я схожу. – Он встал.

– Да не надо, я сама предложила, ты же меня так выручил.

– Темно на лестнице, давай всё-таки я схожу.

Он не дождался ответа. Толкнул дверь и вышел. Звуки шагов постепенно рассеялись в длинном коридоре. Ливень не прекращался, и я не знала, когда он стихнет. Может, за ночь пройдёт, а может, весь год будет идти.

И в этот самый момент снова вырубилось электричество.

Комната погрузилась во мрак. Замолкли кондиционер и лампы дневного света, и только силуэты деревьев яростно качались за окном. В кромешной тьме я завернулась с головой в мягкое одеяльце, свернулась в кресле и так и осталась сидеть неподвижно, словно птичка с взлохмаченными перьями.

Был слышен лишь протяжный звук моего собственного дыхания.

Компьютер напротив упорно сиял. На экране всплыла та самая мудрёная модель, походившая на дело рук художника-сюрреалиста. Я медленно придвинулась прямо в кресле к компьютеру и, боязливо взявшись за мышку, пригляделась к изображению.

За две недели модель стала ещё более головокружительно пёстрой. Я осторожно сменила режим обзора и будто бы перенеслась в громадный город, который сверкал люминесцентно-зелёными координатами и коэффициентами. Небо было сплетено из горизонтальных изотерм, походивших и на громоздкие пики, и на утонувшее под горами и облаками туманное озеро. Беспрестанно двигались, складываясь в единое полотно, многоцветные мелкие стрелочки: поля течений, поля температур, дивергенция, завихривание, переносы скрытой теплоты и потоков – все эти факторы оказались завязаны друг на друге многочисленными неизведанными путями, которые были скреплены строжайше выверенной, слаженной и упорядоченной системой уравнений. От такой грандиозной и величественной гармонии посреди хаоса я даже задрожала. Здесь всё было настолько прекрасно, что и я, затесавшаяся в рядах научников художница, затаила дыхание.

За окном облака продолжали яростно толкаться друг с другом. Точь-в-точь как предписывал бездонный океан проносившихся калейдоскопом передо мной цифр и линий. Вдруг я приметила время в углу: «2008/6/20/2.00». Разворачивающаяся передо мной модель претворялась в жизнь над городом в тот же самый момент.

Трепещущей рукой я сдвинула курсор, стала рыскать по карте, скорректировала масштаб, продолжила искать, снова увеличила обзор, пока не увидела до боли знакомый студенческий городок и столь же привычное здание. Поле течения образовало на малой высоте накрывшую собой всё вокруг зону сдавленного низкого давления, напоминавшую и громадный водоворот, и вылупившийся глаз.

И в том глазочке мелким шрифтом значилась надпись:

«Испытательный полигон № 1.

Контролируемая область

частично замкнутого низкого давления.

Время действия:

10 июня 2008 года по 20 июня 2008 года».

Тут же врубился свет.

У меня перед глазами всё побелело. Я выставила перед собой руку, разворачиваясь к двери. Там с двумя баночками апельсинового сока стоял мой напарник.

– Ты… всё видела? – пробурчал он после долгого молчания с необычайной хрипотцой в голосе.

Я не ответила, но глаз с него не сводила. В голове у меня зияла безбрежная пустота, клокочущая, подобно облакам за окном, а я всеми силами пыталась её преодолеть. Таща за собой ставшее неожиданно тяжёлым тело, я медленно выкарабкалась наружу.

– Это и есть твой «оборонный проект»? – тихо спросила я.

Каждое слово, холодное и грубоватое, вылетало из меня проржавевшим лезвием, постепенно утрачивая остроту во влажном воздухе.

– Да… Я сейчас изучаю…

– Метеооружие, так?

– Я…

– И из-за тебя всю неделю по вечерам лил дождь, правильно?

– Я… на самом деле…

– На самом деле что?

Голова у него опустилась ниже некуда, он замолчал. Внезапно я ощутила слабость во всём теле, беспомощность того же рода, которая наступает, когда тебя окатывают с головы до ног мёрзлой водой и ты чувствуешь, как холод извне просачивается внутрь тебя, а тепла ждать неоткуда.

– Мне пора.

Я неспешно выбралась из кресла. Ноги задубели. Слишком уж долго я просидела, до полной утраты всех ощущений.

– Дождь ещё льёт, – в недоумении сказал он.

Под мерцанием ламп дневного света его лицо казалось полностью бескровным.

– Мне надо идти.

Я нацепила шлёпки и принялась отключать компьютер, поднимая вокруг себя волну щелчков, треска и хлопков. Напарник подошёл ко мне, поставил на стол баночки с соком, которые уже начали покрываться капельками конденсата. Выражение лица его стало очень суровым. Я старалась не поднимать голову.

– Ещё час – и дождь закончится. Не торопись, – чем дальше, тем глуше звучал его голос. – Что будешь делать, если завтра сляжешь с простудой?

Подхватив сумку с ноутбуком, я решительно выскочила за дверь. Я всегда была упорной, и никто был не в состоянии меня остановить, если я хотела уйти. А напарник остался стоять как вкопанный под беспрерывное гудение кондиционера.

Всё, что было дальше, я помню не слишком отчётливо, события проносятся передо мной невразумительным коллажем изображений: защита, болезнь, полная сумятица в мыслях, потом – выпускной, формальности, общие фото, еда под выпивку, выпивка под еду, крупные и мелкие сходки.

Единственное, что задержалось в моей памяти, – со дня защиты дождей больше не было, каждый день сияло солнце.

На последнем прощальном ужине все дали себе волю повеселиться. Когда допили пиво, взялись за водку; когда и водка закончилась – снова потребовали пива. Голова у меня кружилась до смерти, но я так и сидела в своём уголке с гораздо более трезвым видом, чем остальные. Вдруг я поняла, как вокруг меня много незнакомых лиц – мы четыре года провели вместе, а всё равно остались чужими друг другу.

Напарник мой занял другой уголок. О его существовании я будто бы забыла. Позже он стал обходить столы и чокаться со всеми сокурсницами, чествуя их не самыми удачно подобранными словами. Скажет своё – и сразу пьёт.

Я с улыбкой подняла бокал:

– За сотрудничество, коллега.

Он улыбнулся в ответ:

– Тебе лучше?

– Ещё нет, голова кругом, – сказала я, – и физикой я заниматься не собираюсь. Буду переквалифицироваться в писательницу.

– Отлично. Главное – чтобы тебе нравилось.

– А ты? Останешься в Пекине?

Он поколебался, но все-таки ответил:

– В Сычуань поеду.

– Зачем? – Я правда удивилась. – Тебя продолжить обучение не пригласили?

– Я из целевого набора. Теперь буду работать в Девятой академии, продолжать исследования. Всё тот же остров тепла.

– Ага. – Я прикинулась, будто всё поняла.

Девятая академия, читай – Китайская академия инжиниринговой физики[49].

– Академия инжиниринговой физики – бюджетное научно-исследовательское учреждение, которое преимущественно занимается развитием стратегического вооружения и передовых технологий для целей национальной обороны. Академия обеспечивает исполнение ответственных и трудоёмких задач в области государственной безопасности, готовит для страны высококвалифицированных специалистов в сфере высоких технологий. В декабре 2001 года Пекинский университет подписал «Соглашение о совместной таргетированной подготовке бакалавров» с Академией инжиниринговой физики. С 2002 года при вузе реализуют четырёхгодичную программу подготовки студентов-бакалавров для академии.

Я припомнила его мощный компьютер, вспомнила и сложнейшие диаграммы на мониторе, подумала и о бесконечном ливне, под низким давлением которого глаза привычно закрывались сами собой.

– Метеооружие? – с улыбкой спросила я.

Он выдал немного озадаченную усмешку естественника. Я подняла бокал. Холодная пена струилась у меня между кончиками пальцев.

– Ну что ж, напарник, трудись и дальше на благо страны.

Мы чокнулись.

– В тот вечер… – начала я.

Он посмотрел на меня.

– Спасибо, что в тот вечер проводил меня до общежития.

Он кивнул. Затем, под воздействием хмеля, приобнял меня. И, прежде чем кто-то успел из-за этого поднять шум, отстранился и чокнулся со следующей студенточкой.

В тот вечер дождевая вода уже достигла входных дверей и затопила коридор на первом этаже. Сжимая сумку для ноутбука, я стояла на внешней лестнице. Он подъехал на велосипеде и остановился передо мной.

– Давай подвезу.

Я пристроилась сзади и подняла единственный зонтик над нашими головами. Дождинки жемчугом скатывались с краёв зонта, смачивая ему волосы и одежду. От его плотной спины исходил едва заметный пар.

– Честно… – донёсся сквозь пелену дождя скрипучий голос. Звучал он мрачно. – Если честно, я…

– Не надо, – сдавленно отрезала я.

Он остановил велосипед и через силу повернул голову, чтобы посмотреть на меня. Мокрые волосы прилипли ко лбу. В свете уличных фонарей глаза его отливали сыроватым золотисто-красным блеском.

– Что ты сказала?

– Сказала, нечего говорить, – повторила я уже громче. – Я всё знаю!

– Знаешь? Что ты знаешь…

– Так или иначе, но знаю.

– А, ну раз знаешь, то ладно. – Он улыбнулся и продолжил сосредоточенно крутить педали.

Я всматривалась в бесчисленные нити дождя, упорядоченно сверкающие подобно мелким лезвиям поверх пунцового ночного неба. Мои голые ступни скользили по водной глади.

Ах, напарник, язык у тебя не слишком хорошо подвешен. Четыре года мы проучились вместе в универе, долго воевали бок о бок с наукой в одной лаборатории, а ты так ничего мне и не сказал.

Но ты помогал мне чертить, учил меня обрабатывать данные, бегал врубать рубильники, когда в лаборатории отключалось электричество, вспомнил о моём дне рождения и подарил мне кактус. И тебе под силу сделать так, чтобы в этом городе десять дней подряд, ровно с семи часов вечера до часа ночи лил дождь.

– Вот же, – я тихо засмеялась, – как-то же додумался до этого.

Сквозь проливной дождь мы проносились меж затопленных улиц. Колеса велосипеда рассекали студёную и бездонную воду, оставляя после себя эхо поднимаемых одна за другой волн. Как запомнившееся с детства плавание на лодочках в парке.

Хороший звук.

Всё последующее я вспоминаю как в тумане. Собрала вещи, продала то, что можно было продать, выкинула то, что следовало выкинуть. Сходила в лабораторию, забрала махровое одеяло, подушку, шлёпанцы, чашки, салфетницу, недопитый кофе и всё ещё зеленевший кактус, запихнула всё это в картонную коробку и забрала с собой.

В тот день, когда я покинула Пекин, на небе не было ни облачка. И я подумала, что никогда ещё не видела в жизни такого голубого неба.

Я ехала в поезде одна. Постепенно за окном рассеялись свинцово-серые жилые массивы, улицы и развязки. За городом открылись бескрайние нивы, пышущие зеленью. Под знойным летним солнцем веяло ароматами цветения. Так уходил июнь и зачинался июль. Сквозь зелень унеслась я прочь из оставшегося позади города, одинокого, пылающего острова тепла, всех оставшихся там воспоминаний в ожидании дня, когда мне снова будет дано туда вернуться.

С концом моей истории на небе забрезжила заря. Закончились сразу и шум, и жара. И наконец я заснула тяжёлым сном, сжимая уголок одеяла, под безостановочное жужжание вентилятора. Но во сне я внимала непрерывному журчанию дождя.

Июль 2007 года