Здание, о котором говорила Диана, сложно было назвать пригодным для жизни. Двухэтажную постройку прямоугольной формы, с двумя подъездами и засиженной голубями крышей готовились либо сносить, либо подвергнуть длительному капитальному ремонту. При этом здание разделили пополам, оставив в кошмаре и ужасе левую часть и не тронув правую. Слева поверхность стен зияла рваными ранами, обнажившими кирпичную кладку, а кое-где и деревянные доски. Там же наблюдался вход в здание, не имевший дверей, но скрывавший в опасных глубинах остатки лестницы, ведущей на второй этаж. Вся левая сторона здания вплоть до середины была обнесена желтыми пластиковыми барьерами, чтобы прохожие не имели возможности подойти близко, и тому была серьезная причина в виде окон с разбитыми стеклами на первом и втором этажах. Это вопиющее безобразие оканчивалось ровно посередине здания, и справа никаких заграждений уже не имелось, а стекла во всех окнах были целыми. Подъездная дверь, в отличие от другой, которая находилась слева, была целой, выглядела надежно и даже имела дверную ручку. На стене рядом Гуров увидел небольшую вывеску и, присмотревшись, удовлетворенно хмыкнул. «Кафе „Участок № 4“».

— Оно? — спросил он у Дианы.

— Оно, — эхом отозвалась Диана с заднего сиденья. — Боже мой, как тут грязно. Если честно, я думала, что этот дом уже снесли, а он, оказывается, еще жив.

— Здесь машину и оставим, — решил Гойда. — Запрещающих знаков нет, а если будут несогласные, то воспользуюсь своим служебным положением. Шутка. Тут прямо перед нами «Лендровер» стоял, а вон и знак. Всё на месте.

Гойда заглушил мотор. Все вышли из машины. Диана с интересом осмотрелась.

— Надо же, как здесь все изменилось. Вон тех новых домов и в помине не было. А вот что с этим — непонятно. Сносить, наверное, будут. Жалко. — Она указала рукой на разруху части здания. — Раньше в этой части была юридическая консультация, а на втором этаже сделали коммерческий магазин. Там продавались заграничные шмотки. Именно там я нашла для себя розовый костюм, и в нем потом бывала на выставках. Ну что, товарищи милиционеры? Пошли? Проверим?

Дверь кафе мягко поддалась и открылась. Первым зашел Гойда, за ним Диана. Шествие замыкал Гуров. «Все получилось слишком быстро, — думал он, придержав за собой дверь на всякий случай. — Слишком быстро нашлось объяснение непонятному содержимому записки дяди Миши. Хотя какое уж тут объяснение? Нет его. Хочется думать, что я на правильном пути».

Как ни странно, кафе оказалось действующим. Для того чтобы попасть в зал, требовалось раздвинуть две тяжелые портьеры зеленого цвета, окаймленные маленькими шелковыми кисточками.

— Офигеть, — вырвалось у Дианы. — Тут время остановилось, что ли?

Зал был небольшим и вмещал всего с десяток столиков на двоих. Стены закрывали темные деревянные панели, под потолком светили кованые светильники неизвестно какого года выпуска, но наверняка с современными лампами дневного освещения. Барная стойка располагалась справа, прямо перед ней можно было рассмотреть обычную белую дверь с нарисованными на ней буквами «Д» и «Т».

— Что это такое? — спросил Гуров у Дианы.

— «Дяди» и «Тети», — объяснила она. — Всех это очень веселило.

Гойда подошел к барной стойке, за которой никого не было. Из всех столиков были заняты только два, и немногочисленная публика состояла из людей зрелого возраста. За одним столом обедали двое мужчин, в их тарелках был борщ, рядом стояла корзинка с хлебом. За другим столиком расположились две женщины, которые в столь ранний час угощались пивом. Женщины недовольно обернулись, когда увидели новых посетителей, одна из них достала сигарету и закурила.

— Раньше здесь можно было курить, — сказала Диана. — Но сейчас, я думала, это запрещено.

Гойда осмотрелся в поисках кого-нибудь из персонала кафе, но в зале их точно не было. Как и за барной стойкой.

— Подождите-ка… Была тут одна интересная кнопка вызова, — пробормотала Диана и зашла за стойку. Там она присела на корточки и скрылась из глаз. Не успела она подняться на ноги, как дверь, ведущая в туалет, распахнулась и на пороге появилась темноволосая женщина в клетчатой рубашке с закатанными до локтя рукавами.

— Ну кто тут у меня балуется? — громко спросила она.

— Это я. Простите, но я здесь бывала раньше и… — обернулась Диана.

Женщина некоторое время смотрела на нее не мигая. «Узнала, — догадался Гуров. — Это и есть Татьяна?»

Диана тоже не двигалась, стояла за стойкой бара.

— Ди? — наконец спросила женщина.

— Да, Таня. Это я.

Они шагнули друг к другу и крепко обнялись.

— Все, хватит, — срывающимся голосом произнесла Диана и убрала руки с плеч женщины. — Таня, это со мной пришли… Им надо с тобой поговорить. Мишу моего… Они объяснят. Я выйду покурить, ладно?

— Кури тут, — разрешила Татьяна, но Диана быстро обошла стойку и вышла на улицу.

Татьяна зашла за барную стойку и внимательно осмотрела мужчин.

— Чем могу служить? — холодно спросила она.

— Вы Татьяна? — спросил Гуров.

— Татьяна, да.

— Очень приятно. Надо же, как мы вас удачно застали.

Гойда представился, предъявил служебное удостоверение. Гуров ограничился тем, что назвал свою должность и фамилию.

— И что же вам нужно?

— Как и сказала ваша знакомая. Нам нужно задать вам несколько вопросов, — объяснил Гойда.

— Раньше ко мне ваши часто наведывались. Брали что хотели и не платили. Не думала, что снова когда-нибудь увижу тут людей в форме. Я ничего не нарушала, а денег у меня нет. Кафе закрыто.

— Ну, во-первых, мы в штатском, а во-вторых… — начал Гойда, но тут же остановился, наткнувшись на тяжелый взгляд Татьяны. — Надеюсь, вы не заняты.

— Даже если бы была, то вы бы не оставили мне выбора. Занята, но могу сделать перерыв.

— Тогда к делу, — решил Гойда. — Где нам будет удобно поговорить?

— Здесь и удобно.

Двое мужчин закончили с обедом и подошли к стойке.

— Спасибо, Танюш, — добродушно произнес один. — Все было отлично.

— Я заплачу, — засуетился второй и положил перед Татьяной пятитысячную купюру. — Без сдачи.

— Хорошо, — одними губами улыбнулась она, накрыла ладошкой деньги и смахнула их куда-то вниз.

— Что, так и расстанемся? — спросил первый. — Может быть, повезет встретиться в новом месте? Оставить тебе свой номер, Танюш? Если что, то сообщи, и я подъеду. Не хотелось бы потеряться.

— Не получится, — покачала головой Татьяна. — Вряд ли я открою что-то еще.

— До которого часа ты сегодня работаешь?

— Как и всегда — до последнего посетителя. Но последний может быть и через пять минут.

Мужчины с подозрением покосились в сторону Гурова и Гойды, но ничего не сказали.

— Тогда удачи тебе, Танюша.

— И вам удачи, мои хорошие. Борщ-то понравился?

— Как у мамы.

— Я старалась. Пока.

Мужчины ушли. За столиком остались лишь две дамы, наслаждавшиеся пивком.

— Внимательно вас слушаю, — сказала Татьяна.

— Вы знакомы с Михаилом Маковским? — начал допрос Гуров.

— Была знакома. Но давно не виделись. С ним что-то произошло, да? Несложно догадаться. Уголовный розыск, Диана и вопросы о Мишке. Что с ним?

— Убит, — подтвердил Гуров.

— Его застрелили позапрошлой ночью, — добавил Гойда. — В гараже собственного дома, сразу после празднования его дня рождения.

Гуров внимательно наблюдал за Татьяной. Услышав жуткую новость, она растерялась, но быстро взяла себя в руки.

— Я этого не делала, — угрожающе произнесла она.

— Ух ты! — усмехнулся Гойда. — Какое интересное начало. Обычно люди, узнав о чем-то плохом, ахают, охают, рыдают, но сразу никто не заявляет, что он не виновен.

— Но это так. Я его не трогала.

Кажется, Татьяна даже не поняла, о чем ей только что сказали. Словно ища поддержку со стороны, она беспомощно взглянула на портьеры, скрывавшие выход на улицу. «Хочет сбежать? Или ждет Диану? — попытался определить Гуров и на всякий случай принял позу, удобную для того, чтобы задержать Татьяну при попытке к бегству. Но Татьяна отвела взгляд от портьер и посмотрела себе под ноги.

— Мне нужно выпить, — решительно заявила она и достала из-под стойки пузатую бутылку. — Если захотите, то и вам налью, но придется заплатить.

На стойке появился стакан, в который Татьяна плеснула на три пальца жидкость карамельного оттенка и тут же залпом все выпила. Это привлекло внимание двух дамочек с пивом.

— Сегодня последний день, когда кафе «Участок № 4» открыло двери для посетителей, — пояснила Татьяна. — Закрываемся.

Она налила себе еще. В этот момент появилась Диана, слишком жизнерадостная, чтобы это было правдой.

— Ну что, пообщались? — спросила она у Гурова.

— Даже не начинали, — ответила за него Татьяна. — Налить тебе?

Она подняла бутылку в воздух и качнула ею из стороны в сторону.

— Шутишь?! Коньяк? Тот самый?!

— Тот самый.

Татьяна осторожно опустила бутылку на стойку и обняла ее ладонями.

— Нет, не буду, — отказалась Диана. — Хватит. Сейчас нужна ясная голова.

Отказ Дианы прозвучал неожиданно. Гуров посмотрел на нее: не рисуется ли? А то вернется домой, где никто ее не увидит, и пошло-поехало. Но, кажется, вдова Маковского не играла.

— Мишку убили, — тихо сказала Диана.

— Да, я уже в курсе. Не понимаю, правда, при чем тут я. — Татьяна не сводила глаз со своего стакана. — Мы с ним не виделись столько лет, что я даже сосчитать не смогу. И тебя я столько же не видела.

Гуров решил прервать их диалог. А то сидеть тут придется очень долго.

— Рядом с телом полиция нашла записку, адресованную лично мне, — сказал он. — Там упоминается это кафе, а также ваше имя. И еще одно — Паскаль.

Татьяна сдвинула брови.

— Лично вам? — переспросила она.

— Как выяснилось, мы с Михаилом были давними знакомыми.

— В записке про тебя и твое кафе. Почему так, Тань? — быстро заговорила Диана. — Я слышала от Мишки это имя. Генка Паскаль. Они были знакомы, это точно. Почему в записке и твое имя тоже, Тань?

Татьяна убрала бутылку под стол.

— Потому что моя фамилия Пасквалева, — медленно проговорила она. — А Паскаль — это кличка моего брата.

— Так вот кто такой Гена, который был другом моего Мишки, — протянула Диана. — А я и не знала, что вы родственники.

— У них были свои дела, в которые я не вмешивалась.

— Вы его родная сестра? — на всякий случай уточнил Гойда.

— Роднее некуда. Младшая. Я бы хотела взглянуть на записку, можно?

Гуров открыл фотографию записки в телефоне и показал Татьяне. Она нахмурилась еще больше.

— Почерк вроде бы его. Но я так давно не виделась с Мишкой, что сейчас не могу утверждать точно. Ди, посмотри, это же его почерк?

Диана всмотрелась в фотографию.

— Я тоже плохо помню, — призналась она. — Ну откуда? Он мне любовные записки под подушкой не оставлял. Кажется, почерк похож. Нет, серьезно. Я действительно не обращала на это внимание.

— Так, давайте разбираться, — сказал Гуров. — Татьяна, почему Михаил упомянул в записке ваше имя и имя вашего брата? Про название кафе я уже понял — скорее всего, Михаил хотел таким образом направить меня к вам. А с остальным что делать?

Посетительницы заказали еще по пивку. Татьяна отнесла им поллитровые кружки и поставила перед ними тарелку с сухариками.

— Чесночные. За счет заведения, — объяснила она. — Ко мне проверка пришла, девочки. Надеюсь на понимание.

— О, мы не будем отвлекать, не будем, — радостно пообещали дамы.

Татьяна вернулась в бар.

— Надо было вам, наверное, сразу сказать. Брата нет в живых. Умер неделю назад.

— Что с ним случилось? — спросил Гуров.

— Последние полгода он провел в хосписе.

— Наши соболезнования.

— Спасибо. У меня больше никого не осталось.

Она резко отвернулась и занялась кофемашиной.

— Если хотите курить, то можете делать это здесь, — бросила она через плечо. — Здесь хорошая вентиляция, а сегодня последний день работы кафе. Поэтому выполняются все желания клиентов. Ну, знаете, чтобы они вспоминали это место добрым словом.

Перед Гуровым и Гойдой Татьяна поставила по чашечке эспрессо, а Диане подала вишневый сок.

— Ты всегда его заказывала, — добавила она. — И каждый раз просила разбавить водой, потому что сок слишком сладкий.

— Ты и это запомнила, — с благодарностью улыбнулась Диана.

— Да уж, — протянула Татьяна, медленно обводя взглядом зал. — Какие были времена… Вы спросили, почему Мишка привел вас ко мне? Не ко мне, мои хорошие, а к моему брату. Я должна вам кое-что рассказать. То, что Гена просил передать вам. Его чистосердечное признание, если желаете. — Татьяна посмотрела на Гурова. — В том, что Мишка попал в тюрьму, был виноват именно мой брат. Он себе не мог этого простить всю свою жизнь. Генка, вообще-то, имел неплохие перспективы с самого детства. Я младше на шесть лет, но помню, что он постоянно был впереди остальных. Его посылали от школы на различные олимпиады, его дневник лопался от пятерок по каждому предмету, он постоянно приносил домой медали, грамоты и прочую фигню. Родители им гордились, ставили его в пример, а я… Я ненавидела его пятерки. Однажды даже порвала его дневник. Да, я сделала это нарочно. Позже я поняла, что мой брат не совсем придурок, а я не настолько уж плохая, какой меня пытались выставить папа и мама. А с братом мы позже стали дружить. Ну хватит про детство, оно все-таки было обычным, со своей завистью и своими радостями.

После школы Генка, разумеется, с лету поступил в МГУ, на физмат. Вот прям легко и просто. Родители от счастья чуть штаны не обмочили, но они не знали о том, о чем знала я. Иногда я заставала его с кем-то из друзей, они стояли на улице недалеко от дома, и люди, с которыми он разговаривал, были гораздо старше его. Причем друзей-сверстников я никогда рядом с ним не видела. Чувствовалось, что те его взрослые знакомые на самом деле нехорошие люди. Они подозрительно выглядели. Что им было нужно от парня, который только что закончил школу? Что связывало Генку с ними?

Само собой, скоро я нашла ответ. Однажды я заглянула в комнату брата в поисках какой-то книги. Нам задали в школе что-то прочитать, а у нас дома была обширная библиотека, но нужные книги приходилось искать по всей квартире, потому что родители распределили их по своей системе. У брата в комнате был шкаф с иностранной литературой, в гостиной на полках стояла фантастика, а у меня русская классика. И если кто-то искал что-то определенное, то без зазрения совести заходил в чужие комнаты, чтобы покопаться в книжном шкафу.

Книгу я нашла. Теперь уже не помню, как она называлась. Нашла сразу и тут же уселась на кровать брата, чтобы полистать эту книгу. Потом прилегла и задремала. Во сне я уронила книгу на пол, проснулась и наклонилась, чтобы ее взять. Черт меня дернул заглянуть под кровать. Там стояла спортивная сумка, но это была не сумка брата. Его сумка, с которой он ходил на тренировки, всегда была на виду, под окном, как и в тот раз. А чья тогда пряталась под кроватью? Ну я и полезла. Достала, расстегнула молнию и увидела много денег. Это были доллары. Настоящие. Некоторые выглядели довольно потрепанно, были смяты, но попадались и новенькие. И я, недолго думая, сперла одну купюру в сто баксов. Выбрала самую грязную. Подумала, что он не заметит, но, как вы понимаете, я очень ошиблась.

Вечером он пришел ко мне и в лоб спросил про сумку. У него в тот момент такое страшное лицо было, что я чуть не обделалась на месте и, конечно, призналась. Тут же вернула деньги. А зачем взяла, я объяснить не смогла. Я ведь знала, что доллары не примут в магазине, что я себе ничего на них не куплю. Но, держа их в руках, я почувствовала себя богатым человеком. Будто бы у меня было что-то такое, чего у других никогда не будет. Наверное, в глубине своей глупой детской душонки я представила, что покажу деньги кому-то в школе. Похвастаюсь и молча уйду, оставив всех в изумлении. Типа, я взрослая и таинственная. Ну дура малолетняя была, вообще без башки. И вот Генка тогда, мне кажется, все и понял обо мне. Просек, что я глупая, но ни разу не хитрая. Что не хотела ему как-то навредить, а просто еще не выросла. Он объяснил, что эти деньги — не его. Он их охраняет. Его, мол, кто-то из старших товарищей попросил. Я спросила: «Из тех, с которыми я тебя на улице видела?» Он закивал и тут же взял с меня слово, что я никому об это не расскажу. Ни о его приятелях, ни о сумке с деньгами. Все это мне привиделось, приснилось. Ну в каком я тогда была классе? В пятом или шестом, наверное. Что я понимала-то?

С тех пор я так и жила, будто бы ничего и не было. Послушная сестра — находка для старшего брата, который занимается чем-то незаконным. Но я тогда об этом даже не думала.

Родители развелись, когда я окончила школу. Прямо перед моими выпускными экзаменами. Мать свалила к новому мужу, а папа уехал жить на дачу, там тоже нашел себе кого-то. Оба были уже на пенсии, поэтому могли себе позволить. А мы с братом остались одни. Родители навещали нас, конечно. Генка во время их визитов держал спину прямо, смеялся, угощал супом, который сам же и готовил. Родители оставляли нам деньги и снова исчезали на неделю или две. Говорят, чем ты старше, тем больше шансов, что ты поймешь своих родных. Но я их так и не поняла. И Генка тоже не понял. Могли ведь остаться с нами… хоть кто-то из них. Но они просто сбежали.

Брат, кстати, тоже вскоре переехал. Оставил меня одну в квартире, а сам стал жить с какой-то девушкой. Я осталась совсем одна, но быстро привыкла. Потому что одиночество пришло не сразу — оно входило в наш дом постепенно, взамен забирая по одному человеку. Мать, отец, брат… В какой-то момент я поняла, что пора перестать загоняться. Да мне радоваться нужно, я же теперь одна тут живу! Вся хата моя! Родные живы, деньги есть! Такие были мысли, да.

«И снова исповедь», — подумал Гуров. Подобные откровения он выслушивал не один раз, но интересовало его только то, что могло помочь делу. Татьяна пока что до главного не добралась.

Однако он должен был. Должен сидеть, слушать и не перебивать. Короткая предсмертная записка Маковского не просто так привела его в это место. Кафе «Участок № 4» осталось существовать меньше суток, и уж если Татьяна нашлась именно здесь, то Гуров просто обязан проявить терпение и такт. Главное, чтобы не засобиралась куда-нибудь в срочном порядке.

Гойда давно уже выпил свой экспрессо, но тоже не скучал. Гуров и он обменялись быстрыми взглядами, перебросив друг другу идентичные сигналы: «Ждем. Судьба такая».

— Дальше уже неинтересно, — отвернулась Татьяна. — Долгие годы каторги, немного счастья и немного вина перед сном. Замужество, правда, без детей. Попытки поудобнее устроиться в тяжелое время, не потерять себя и не дать упасть в пропасть любимому человеку. Развод, безработица. Запоздалая попытка получить высшее образование, безнадега, одни и те же желания на Новый год. Вот и вся биография. Между всеми этими событиями я пришла работать в это кафе. Взяли без опыта, бегала с пивными кружками, по четыре штуки в одной руке могла унести. После закрытия драила полы, выносила мусор и пересчитывала стаканы. Здесь директором был Пал Палыч, толстый такой дядька, очень добрый. Относился ко мне как к дочке, руки не распускал. Иногда освобождал от обязанностей и сажал в своем кабинете. «Будет проверка, надо все бумаги в порядок привести. Если найдешь что-то неправильное, то зови», — говорил. Я спрашивала: «А на что смотреть-то?» Он отвечал: «Если где-то цифры не сходятся, например». Ну я и помогала ему. Как-то зимой он позвал меня к себе и говорит: «Хочу сделать тебе подарок. Как ты посмотришь на то, чтобы занять мое место?» У меня глаза на лоб, челюсть об пол. «Чего?!» — спрашиваю. А он, оказывается, готовился эмигрировать и искал на кафе покупателя, но никак не мог найти. Вы сами видите, что место тут не очень проходное, а кругом и рестораны, и торговые центры начали появляться. А у меня ни образования, ни, простите, рожи, только опыта немного в бухгалтерии. Ну и к тому моменту я уже чуть-чуть разбиралась в общепите, подружилась с персоналом и, само собой, знала, где лежат документы. Спросила у Пал Палыча, почему именно я? Тут же персонал дольше меня работает, все вроде бы нормальные. А он ответил, что никто не подойдет. Либо мразь последняя, либо ворюга, либо слаб характером. Убедил. Подумала я недельку, посоветовалась с Генкой, и мы решили, что это кафе — просто подарок судьбы. Пал Палыч в конце концов уехал, а кафе так никто и не купил. Кстати. Персонал тоже сменился. Из стареньких остались только повар с помощником и барменша, а потом и она в декрет ушла. Ну что? Как-то выжили. Пал Палыч научил меня правильно общаться с нужными людьми, о каждом проверяющем уже имел свое мнение, и мне пришлось этому научиться. Генка был рядом, конечно. Предлагал помощь деньгами, но я уперлась. Особенной нужды брать у него деньги не было, и потом она так и не появилась. И слава богу. Мы с ним все так же были прописаны в одной квартире, но чаще я там жила одна. Он иногда пропадал, иногда надолго возвращался. Родителей к тому моменту мы похоронили, а дачу решили оставить себе. А вдруг у кого-то из нас будет семья, а тут и дача в наличии. Но ни он, ни я так и не связали свои жизни с другими людьми. Я даже не знаю, окончил ли брат МГУ. Он не говорил, я не лезла, жизнь тогда была такая, что все важное могло показаться мелочью. У брата появилась крутая тачка, потом следующая, подороже. Он курил дорогие сигареты, хорошо одевался. В общем, поднялся он неплохо. Я даже не знала, чем он занимается. А когда узнала, то было поздно что-то менять.

Как-то во время уборки я наткнулась на спортивную сумку под его кроватью. Обычно он сам у себя убирался, но в тот раз я об этом не подумала. Глазам не поверила — что, опять сумка?! Но на этот раз там были не деньги, а пистолеты. Настоящее оружие, понимаете? Я даже рассматривать не стала, закрыла сумку и задвинула ее обратно. Но молчать не стала. Устроила ему допрос в первый же вечер. Оказывается, он работал с бандитами. Это его слова. Объяснил мне, что иначе было не выжить, а он вот смог. Нет, он не киллер. Он не похищает людей, не пытает их, не собирает долги с коммерческих ларьков. Он просто хорошо разбирается в оружии. Научился в армии. А какому уважаемому бандиту не нужен свой личный «ствол»? Вот Гена и снабжает их всем необходимым. Где он все это берет, у кого, я не спрашивала. И сейчас не вижу смысла. Ну что бы мне дала эта информация?

Я ему тогда закатила скандал. Он в ответ сказал, что доверяет мне, поэтому и поделился. Потому что я для него единственный близкий человек. Но я так и не поняла, почему он вдруг решил мне рассказать. Зачем? Чтобы я психовала?

— Потому что ты для него была единственным близким человеком, — прошептала Диана. — Что тут непонятного?

— Близких берегут, ты это понимаешь?! — Татьяна подалась к Диане, в ее голосе слышалась ярость. — А он обо мне не думал.

— Берег. По-своему, — спокойно ответила ей Диана. — Не заводись, Тань.

— И ты не злись, — уже более спокойным тоном попросила Татьяна. — День сегодня сложный, а мне еще работать. Да и у тебя не все дома. В прямом смысле.

На это Диана ничего не ответила.

— Когда Михаил Маковский познакомился с вашим братом, вы, случайно, не припоминаете? — спросил Гойда. — Когда примерно Геннадий начал упоминать его имя или что-то в этом роде?

— Год вам назвать? — удивилась Татьяна. — Конец двухтысячных. Да не помню я точно. В то время он уже иногда приводил к нам домой своих знакомых и Мишку однажды привел. Потом объяснил, что Мишка в прошлом мотал срок, но все это забыто и похоронено. Потом брат привел его в мое кафе, а позже мы и с Дианой познакомились.

Татьяна улыбнулась.

— Она пришла в фиолетовых джинсах, в белой кожаной куртке и пахла классными духами. Вся такая стильная, с серебряными ногтями в полкилометра. На меня взглянула — чуть не заморозила. Помнишь, Ди, как ты в свой первый вечер тут чуть не растянулась на мокром полу? Молчи. Вся спесь с нее сразу слетела. С тех пор когда она тут появлялась, то сразу обходила то место. А сейчас вот не обошла. Ты все забыла, Ди.

Женщины с пивом засобирались на выход. Гуров подсчитал, что они выпили не меньше трех кружек пенного, но при этом обе выглядели вполне адекватными. Женщины подошли к барной стойке и поставили на них свои сумочки.

— Сколько с нас, Танюш?

— За счет заведения, — ответила Татьяна.

— С ума сошла? — возмутилась одна из женщин. — Ну-ка? Сколько?

— Повторять не буду.

— Тогда вот. Это от нас подарок. Купи себе все, что захочешь.

На стойку легли три тысячные купюры.

— Жаль, что вы закрываетесь, — с жалостью в голосе произнесла одна из женщин. — Блин, тут было так круто…

— Спасибо.

— Счастливо, Танюш.

В зале никого не осталось, ни одного посетителя. Татьяна с грустью взглянула на пустые столики, там все еще оставалась посуда.

— Вот и все, — устало вздохнула она. — Осталось убрать за ними, а потом можно и вещи складывать.

— Мы так и будем ходить кругом да около? — беззлобно возмутился Гойда. — Татьяна, соберитесь. При всем уважении к вашему почившему бизнесу и к этому чудесному месту, но, может быть, мы продолжим?

— Ну не помню я, когда Генка познакомился с Мишкой! — раздраженно ответила Татьяна. — И что они делали вместе, я тоже…

Она осеклась.

— Продолжайте, — попросил Гуров. — Вы знали, что их связывало, не так ли?

Татьяна как-то грубовато вытерла рот ладонью и с вызовом взглянула на Гурова.

— В последний раз я была у брата за день до его смерти. Принесла ему сухарики со вкусом бекона, он их постоянно просил. Надо было чаще к нему приходить, но у меня не получалось из-за работы. В тот последний раз он рассказал мне о том, что Мишке Маковскому грозит опасность. Попросил его предупредить. Сказал, что сын собирается отомстить за отца. Если бы вы услышали такое от умирающего, то поверили бы ему? Я — нет. И не потому, что мне было плевать на Генкину просьбу, а потому, что он уже иногда бывал не в своем уме.

— О чьем сыне он говорил? У него есть дети?

— Нет у Генки детей. Я бы знала. Уверена, что нет. Он очень хотел стать отцом и вряд ли скрыл бы от меня наличие ребенка.

— Он больше ничего не говорил странного или непонятного? — спросил Гойда.

— Нес иногда чушь, но в тот раз все было очень осмысленно. Через минуту он уже забыл об этом. Метастазы в головном мозге превратили его разум в месиво. Он мог называть меня мамой, а потом требовал принести елочные игрушки, чтобы нарядить палату к Новому году. Ребят, ну серьезно, на дворе лето. Или вдруг заявлял, что женился. «Да когда же ты успел, Гена?» — спрашивала и в какой-то момент поняла, что мне в какой-то мере труднее, чем ему. Он-то живет в выдуманном мире, но в своем, он по-другому уже не может, а я должна видеть это его глазами, но вот не умею, не могу. Это ад. «Жена сейчас приедет, Таня. Мы еще со школы знакомы, не помнишь?» Ну какая жена, господи?

Она опустила голову и провела ладонью по столу, смахивая невидимые крошки.

— В каком хосписе находился ваш брат? — спросил Гойда.

— Да тут недалеко. Пешком дойти можно. Но зачем вам туда?

— Для протокола, нужно опросить персонал, — отрезал Гойда и посмотрел на Гурова: — Готов?

— Всегда готов.

— Стойте, — попросила Диана. — Я остаюсь. Помогу тут. Дел полно, она одна не справится.

Диана вопросительно взглянула на Татьяну.

— Фургон будет к шести вечера. Дел действительно много. Смотри сама, — только и сказала она. — От помощи не откажусь.

— И куда вы это всё денете? — Гуров осмотрел зал, полный мебели.

— Что-то заберу домой, а что-то выброшу. Может быть, продам или отвезу на склад. Придумаю. Это не проблема, — ответила Татьяна. — Здесь было мое место. А теперь его не будет. Ничего не останется. Здание не сносят только из-за меня, хотя предписание уже на руках. А я все тяну и тяну. Видели, наверное, что на другой половине творится? Вот и тут скоро одни обломки останутся. Подождите, я напишу адрес хосписа. Или так объясню. Как выходите, то сразу направо и вверх, там «Почта России» будет…

Гуров покидал кафе с ощущением тяжести на душе. Теперь, когда содержание предсмертной записки уже не казалось набором незнакомых имен и названий, оставалось самое сложное — понять, на что или на кого указывает его последнее в жизни Маковского послание. И почему бы ему не рассказать обо всем Гурову тогда, когда они сидели на балконе огромного дома и выпивали, глядя на звездное небо? Почему Маковский не решился на это, когда вокруг не было ни одного свидетеля? Неужели Гуров сам все испортил, проявив отчужденность? Нет, вряд ли. Если человек хочет, то он сделает. Но Маковский как будто сам решил умолчать.

Гойда взялся за ручку двери машины и тут же отпустил ее, вынул из кармана телефон.

— Да, слушаю. Что? Сейчас? Занят. Скажи, что занят, а когда буду, то сам к ним зайду. И что? Так… Давай. В двух словах можно?

Гуров отошел в сторону и закурил. Здание, из которого они только что вышли, смотрелось нелепо на фоне новых жилых высоток. Сколько же лет этому кафе? Минимум тридцать или что-то около того. И почему же такое странное название? А сам домик стоит, наверное, лет уже сто, если не больше.

— Лев Иванович, мне нужно вернуться в прокуратуру, — оповестил Гурова Гойда, подходя ближе. — Не могут там без меня. И вот еще что: результаты экспертиз готовы. Не всех, но в общих чертах что-то представить уже можно. Записку Маковский писал сам, при этом он не торопился и не стрессовал, если судить по почерку.

— Да как они так быстро сделали-то? — чуть не подавился Гуров. — А вдруг какая ошибка? У нас трупу всего двое суток, а они там у себя в лаборатории уже определили, в каком состоянии он составлял последнее письмо?

— Я поднажал на них, Лев Иванович. В некоторых случаях иначе никак. Сейчас лето, и если кто-то из экспертов уйдет в отпуск, то результатов можно будет ждать ой как не скоро. Было такое, знаем. У них завал, а у нас простой. И не забывай, что результаты предварительные. Нужно подождать. Они тоже, знаешь, не волшебники.

— Итак, Маковский знает, что его жизнь может оборваться в любой момент, так? — предположил Гуров. — Но при этом он спокоен и не спеша набрасывает мне прощальное послание. Не думаю, что он относился к жизни настолько философски, что ходил вразвалочку и вообще не думал об опасности. Его что-то терзало, он ясно дал это понять. Он хотел предупредить меня, из-за этого и позвал. Почему же передумал в последний момент?

— Этого я не знаю, — ответил Гойда. — Он не совершал суицид, это мы уже выяснили. Плюс на полу гаража обнаружились следы, указывающие на то, что Маковского поместили в машину уже после его смерти. Ну и самое очевидное: пистолет на соседнем участке. Как бы Маковский его туда выбросил, если выстрел был смертельным?

— Да никакого суицида нет, это ежу понятно…

— Тебя не смутило то, что Татьяна рассказала о брате? — спросил Гойда. — Ничего странного не заметил?

— Если не учитывать тот факт, что бред вообще штука странная, то я тоже услышал нечто интересное. Брат Татьяны сказал, что сын собирается отомстить за отца.

— Только сына нам и не хватало, — проворчал Гойда и, отвернувшись, сплюнул в траву. — Пылища тут, ужас. Небось, от этой гробницы ветром нанесло.

Гойда и Гуров одновременно посмотрели на двухэтажный серый дом, с его нелепым разделением на две части, одна из которых была населена призраками. Да и другая, наверное, тоже.

— Галина Михайловна, клинический психолог, — представилась полная женщина в очках с толстыми стеклами. — Чем могу помочь?

— В вашем отделении недавно лечился Геннадий Пасквалев, — сказал Гуров. — Не припомните такого?

— Он не лечился, — мягко поправила женщина. — Ему оказывалась паллиативная помощь.

— Простите. Конечно. Я знаю разницу, — смутился Гуров.

— Ничего страшного. Скорее, это я веду себя дотошно.

— У вас найдется для меня несколько минут свободного времени? Главная медсестра сказала, что сейчас вы как раз свободны.

— Свободна, — подтвердила Галина Михайловна. — Можем выйти на территорию, если вы не против. У нас тут прекрасный парк, деревянные скамеечки и вообще все очень красиво.

Гуров согласился. Воздух в отделении хоть и был свежим, а больничный запах отсутствовал, но находиться в гостях у смерти было неловко. А смерть была тут везде. Она угадывалась в морских пейзажах на настенных картинах, чудилась в мерцании прямоугольных потолочных светильников, просачивалась сквозь оконные стекла солнечным светом и разговаривала разными человеческими голосами, доносившимися из глубины длинного светлого коридора.

— Вы идете?

Гуров очнулся и поспешил к Галине Михайловне. Она стояла возле лифта, сложив полные руки на животе, и с мягкой улыбкой смотрела на Гурова.

Они медленно двинулись по аллее, извивающейся по всему парку. Место для хосписа было великолепным, тихим, малолюдным даже за его пределами. Звуки стройки сюда не долетали, жилых домов поблизости также не было. Лишь изредка становилось слышно, как где-то проезжала машина.

— Я начала работать с Геной как раз незадолго до того, как его не стало, — сказала Галина Михайловна. — Примерно за пару месяцев до его смерти. Он уже не ходил, но любил прогулки. Мы с ним иногда тут бывали. Его вывозили на каталке, мы выбирали уютный уголок, и он рассказывал обо всем, о чем болела его душа. Гена прожил сложную жизнь и очень жалел об ошибках, которые совершил. Но я даже не знаю, имею ли право делиться с вами чужими секретами. Это же как нарушить тайну исповеди. Но я понимаю, что вы из полиции, а значит, мне придется.

— Совершенно верно, Галина Михайловна. Присядем?

Гуров заметил впереди пустующую скамейку, и Галина Михайловна согласилась сделать перерыв во время пешей прогулки.

— Что вы хотите знать? Только конкретно, — сразу обозначила она. — Мне скоро нужно будет возвращаться на работу.

— Прежде всего я хотел бы спросить о том, были ли у Геннадия дети.

— Ох, какая больная тема. Он очень переживал из-за того, что не смог оставить после себя наследников, — грустно ответила Галина Михайловна. — А он хотел, да. Очень хотел. В молодости у него была постоянная девушка, и он думал, что у них все получится. Но девушке, как позже выяснилось, нужна была уверенность в завтрашнем дне, которую Гена ей дать на тот момент не мог. Они прожили вместе какое-то время, а потом мирно разошлись. В течение всей жизни он так и не смог найти кого-то, с кем бы можно было завести семью. Были какие-то случайные связи, но не более. Все люди абсолютно разные, вы же понимаете. Кто-то спокойно идет по жизни один, ему никто не нужен. А другой ищет, но не находит. Даже не знаю, что больнее.

— Так. Значит, детей у Геннадия не имелось. Так и запишем, — резюмировал Гуров. — Скажите, у него были посетители?

Галина Михайловна взглянула на Гурова и поправила очки.

— Были. К нему иногда приходила его родная сестра. Слегка суровая, немногословная. Даже в чем-то грубоватая, я бы сказала. Но она хороший человек, это прям видно. Гена после ее визитов расцветал, даже строил какие-то планы. Но, знаете, его планы иногда звучали фантастически. Всему виной болезнь. Он порой проваливался в галлюцинации, не узнавал окружающих, называл их другими именами, но это быстро проходило. Разумеется, потом он ничего не помнил. Так, ну кто еще к нему приходил? Потом друг его навещал. Михаил, кажется. Каждый раз он брал каталку и надолго увозил Гену в парк, постоянно что-то ему рассказывал, а Гена в ответ даже смеялся. Я просто их из окна видела, и смотреть на них было приятно. Гена говорил, что Миша один из тех людей, кто помнит хорошее, что он очень надежный человек. Ну что тут сказать? Я была рада за Гену, потому что очень много людей, к которым никто не приходит. Представляете? Они просто молча ждут конца. Один раз я видела в палате Гены молодого человека, он представился его знакомым. Но это был единственный раз, когда я его заметила в отделении.

— А вы могли что-то пропустить, Галина Михайловна? Может быть, Геннадия навещал еще кто-то, но вы по какой-то причине не заметили?

— Могла. Но обычно я стараюсь следить за такими вещами. Да и охрана у нас хорошая. Вот, например, вы. Как вы сюда попали?

— Я пришел на пост охраны, предъявил служебное удостоверение, но меня не пропустили. Я попросил соединить меня с кем-то, кто поможет решить этот вопрос, потому что дело срочное. Ребята связались с кем-то из отделения, и мне пришлось объясняться с какой-то ну очень серьезной женщиной. Правда, она мне сразу разрешила пройти на территорию.

— Это наша завотделением, — пояснила Галина Михайловна. — И да, тон у нее командирский.

— Ее я не видел. Просто объяснил еще с поста охраны, что мне нужен кто-то из персонала, кто был в контакте с Геннадием Пасквалевым.

— И она назвала мое имя, — вздохнула Галина Михайловна. — Так мы с вами и встретились. Но вот, вы и сами все уже поняли. Попасть на территорию можно только через пост охраны.

— Охрана ведь фиксирует все посещения? — на всякий случай уточнил Гуров.

— Обязательно.

— Надо бы мне к ним сходить.

Галина Михайловна поднялась со скамейки.

— Мне пора, — сообщила она. — Надеюсь, я сумела вам помочь. Здесь очень красиво и спокойно, но нужно возвращаться. Знаете, я немного скучаю по Гене. Он умер, когда я была в отпуске. Пришла — а на его месте уже другой человек.

— Какого числа его не стало, вы не помните?

— Почему же? Помню. Гена умер седьмого июля. Последние три дня он провел в коме. Этого стоило ожидать, ему становилось все хуже и хуже.

— Вы помогли, спасибо, — поблагодарил Гуров. — Вы знаете, а у вас здесь действительно райское место.

— В прямом смысле, — согласилась Галина Михайловна. — Райское. Точнее не скажешь. Но там, где говорят про рай, обязательно вспоминают и ад. Особенно с учетом того, что наши пациенты не совсем обычные. Люди боятся смерти, каются в грехах, хотят получить прощение и прощают сами. Порой им не к кому обратиться, и тогда к ним прихожу я. Вы верите в Бога?

Гуров не нашелся с ответом. Галина Михайловна понимающе улыбнулась.

— В каком-то смысле он у каждого свой, — пояснила Галина Михайловна. — Но обращаются к тому, который ближе. За все время нашего общения, которое было не таким уж и продолжительным, Гена меньше остальных говорил о Боге. Он не молился и не просил принести ему иконы. Говорил, что никакой бог ему на том свете не поможет, поэтому, когда наступил его час, он будет держать ответ честно. Что ж, думаю, так оно и случилось.

Гуров поймал себя на мысли, что и сам хотел бы лично пообщаться с Пасквалевым. Но если не вышло раньше, а теперь уже никак не получится, значит, была не судьба.

— Провожу вас до поста охраны, — сказала психолог и взяла Гурова под руку. — Вы позволите? Помогу найти посетителей, которые были у Гены. Мне и самой теперь интересно. Он был очень хорошим человеком. Во всяком случае, так казалось многим. Его любили тут. А на прошлое людей мы здесь не смотрим — какая теперь разница, правда?