В начале 1970-х гг. руководство СССР пребывало в уверенности, что советское идеологическое доминирование в «соцлагере» восстановлено[594]. Идеологи с удовлетворением отмечали, что компартии других соцстран тоже поставили задачу формирования «развитого социалистического общества». При этом не было возражений, что этот процесс может идти по-разному и иметь разную продолжительность, в том числе быть «более длительным»[595], чем в СССР.

Власти констатировали успехи в борьбе с отклонениями от идеологической линии КПСС. Л.И. Брежнев заявил, что в чехословацких событиях Советский Союз одержал «политическую победу», и в Чехословакии «не скоро найдутся люди, чтобы вновь думать о контрреволюции». На заседании ученого совета Института философии АН СССР в феврале 1970 г. диссертант М.С. Савин сделал вывод, что «в плане нормализации отношений в Чехословакии, руководство Чехословацкой коммунистической партии и правительство исходят из того, что необходимо укреплять централизованное начало», то есть встали на советский путь. В марте 1973 г. Б.Н. Пономарев на совещании у Л.И. Брежнева отметил, что в Югославии в результате проводимой КПСС работы, в том числе личных бесед Брежнева с И.Б. Тито, произошли «позитивные изменения. Сейчас югославы по-новому говорят о руководящей роли рабочего класса, коммунистической партии и т. д.»[596].

Звучали позитивные выводы об общей ситуации в странах «соцлагеря». Выступая на Всесоюзном совещании идеологических работников в октябре 1979 г., М.А. Суслов заявил, что «с каждым годом крепнут братская дружба и сотрудничество социалистических стран», их внешняя политика является «согласованной». Л.И. Брежнев считал, что, несмотря на события 1968 г., «наша дружба с чехами будет прочной»[597].

Конечно, власти СССР осознавали «сложности социализма» в соцстранах, однако пытались оправдать их наличие. На совещании в феврале 1970 г. Л.И. Брежнев заявил, что еще сам «Ленин говорил, что самое трудное начнется после свершения революции». Заведующий отделом ЦК КПСС по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран К.В. Русаков отметил, что «социалистическая система» — «это молодая формация по сравнению с капитализмом. Во всех сферах общественного строительства она идет целиной, если брать в глобальном плане. Отсюда и ряд трудностей». На совещании в феврале следующего года Г.А. Арбатов подчеркнул, что «социалистическая система создавалась из разных государств, часто со сложными отношениями, с различными уровнями… Здесь неизбежно должны быть противоречия». Сам Брежнев в марте 1973 г. отметил, что европейские соцстраны «веками принадлежали к Западной Европе, и вся идеология, вся политика воспитания кадров шла в том же духе. Мы им преподнесли революционный процесс, социализм на штыках, на жертвах советского народа»[598]. (Такое заявление означало фактическое признание, как минимум, «неполной легитимности» установления власти компартий в европейских соцстранах.)

Действительно, настрой руководства большинства стран «соцлагеря» к началу 1970-х гг. с «идеологической» точки зрения выглядел не угрожающим для СССР. Советскую позицию относительно событий в Чехословакии поддержали ГДР, Польша, Венгрия, Болгария (военной силой), а также Монголия, ДРВ, КНДР и Куба. По оценкам Госдепартамента США, польская правящая партия еще более сблизилась «с СССР по всем вопросам», а ГДР была «абсолютно и непоколебимо лояльна советской внешней политике». Участие в военной акции стран ОВД в Чехословакии соответствовало целям Восточной Германии, так как первая намеревалась вести «более реалистичную политику» по отношению к ФРГ[599], что угрожало интересам ГДР. В 1974 г. «вечное и безвозвратное союзничество» с СССР было возведено в Восточной Германии в ранг конституционного принципа[600]. Руководство ГДР понимало необходимость опоры на СССР, ведь рядом, на западной стороне, имелся сильный конкурент — другое, более крупное и экономически сильное германское государство (важность этого фактора доказали события 1990 г., когда Западная Германия фактически поглотила Восточную).

От руководства соцстран поступали слова поддержки необходимости идеологических новаций — так, в июле 1968 г. на совещании руководителей пяти соцстран руководитель Польши В. Гомулка сказал о необходимости бороться «с консерватизмом, с догматиками», которые представляют «главную опасность»[601], что в некоторой мере совпадало с курсом на модернизацию идеологии, взятым в СССР.

В начале 1970-х гг. европейские соцстраны официально оценивали свое положение в соответствии с концепцией «развитого социализма». О вступлении в фазу строительства «развитого социалистического общества» заявили, кроме ГДР, Чехословакии и Венгрии, также Румыния, Болгария и Монголия. В октябре 1970 г. идеологи соцстран выработали «общий подход» к проблеме периодизации развития социализма и характерных черт «зрелого социализма» на проведенном в Праге круглом столе, организованном редакцией журнала «Проблемы мира и социализма». В дальнейшем в ГДР было объявлено об «исторической победе, одержанной рабочим классом, всеми трудящимися… в ходе борьбы за построение развитого социалистического общества», а болгарские идеологи констатировали, что в соцстранах «реальный социализм вступает в этап своей зрелости»[602].

На состоявшемся в 1976 г. XI съезде Болгарской компартии был «поставлен вопрос о завершении в общих чертах построения развитого социалистического общества» к 1990 г., на IX съезде СЕПГ — об «осуществлении стратегии» такого строительства, на XV съезде КПЧ было объявлено о сделанном в предыдущем пятилетии «важном шаге в деле созидания развитого социализма в ЧССР»[603]. Такие заявления подтверждали советский тезис, что «развитое социалистическое общество» еще находится в стадии строительства даже в таких индустриально развитых странах как ГДР и Чехословакия, в отличие от СССР, где оно уже построено.

Эксперты ИЭМСС сделали благоприятный для Советского Союза вывод, что в Румынии «программные цели строительства развитого социализма в основном сформулированы с учетом положений марксистско-ленинской теории, опыта Советского Союза и других братских стран», во Вьетнаме «генеральная линия строительства социализма направлена на превращение… в индустриально-аграрное социалистическое государство, экономическую основу которого составляет крупное социалистическое производство», в итоге чего «будет достигнуто безраздельное господство социалистических общественных отношений», на Кубе «период создания основ социализма во всех решающих сферах жизни общества завершен». На I съезде Компартии Кубы, состоявшемся в декабре 1975 г., власти этой страны провозгласили отход от раскритикованной советскими идеологами концепции одновременного строительства социализма и коммунизма, объявив, что «кубинское общество находится на этапе построения социализма», а коммунизм является «стратегической целью»[604].

В соцстранах звучала поддержка и других советских идеологических установок. Так, восточногерманские обществоведы заявили, что внедрение НТР, слияние науки с производством «является одним из существенных признаков развитого социалистического общества», что социальное государство в СССР и других соцстранах состоялось, и оно более эффективно, чем в «капиталистическом мире»[605].

Идеологи соцстран отвергли западные идеологические веяния. Чехословацкий ученый Якуб Нетопилик подчеркивал «вредность» этих теорий указанием, что во время «Пражской весны» их использовали враги-реформаторы для «обоснования ориентации чехословацкой экономики на… государственно-монополистический капитализм»[606]. Восточноевропейские «теоретики ревизионизма» Э. Гольдштюкер (Чехословакия) и Л. Колаковский (Польша), стоявшие на позициях, признанных советскими идеологами «вредными», были вынуждены уехать в эмиграцию.

В ГДР, которая ранее отклонилась от принятого в СССР подхода к социализму и коммунизму, теперь была воспринята советская концепция. В 1970 г. на встрече ученых соцстран директор Института марксизма-ленинизма при ЦК СЕПГ Г. Гейден признал, что социализм — это не полностью, а лишь «относительно самостоятельная общественная формация», «этап к коммунизму», который «создает предпосылки для коммунистического общества». (Интересно, что восточногерманские идеологи делали уступки с осторожностью — возможно, чтобы не подорвать свой авторитет: Гейден отметил, что информация о таких уступках в ГДР пока не публикуется)[607]. В апреле 1971 г. Политбюро СЕПГ приняло постановление, согласно которому в ГДР был принят подход к «развитому социализму», разработанный в СССР[608].

Тем не менее, несмотря на такие позитивные оценки советского руководства, опасные для Советского Союза тенденции в «соцлагере» сохранялись и даже усиливались. Одной из ошибок властей СССР было то, что причину идеологических «колебаний» в соцстранах они видели в основном не в глубинном неприятии коммунистических идей частью населения этих стран (возможно, значительной частью, как показали события в Венгрии в 1956 г. и в Чехословакии в 1968 г.), а в происках «внутренней контрреволюции» и «международного империализма», воздействии «сионистов» и Католической церкви. С точки зрения официальной советской идеологии, протестные события в соцстранах (в частности, в Чехословакии) представляли собой «диверсию против социалистического содружества», спровоцированную «врагами социализма»[609]. Кроме того, как в феврале 1971 г. заявил Л.И. Брежнев, вину за события «Пражской весны» в СССР возлагали на слабую работу местной компартии (советский лидер возмущался, что в Чехословакии только «25 процентов коммунистов посещали партийные собрания»)[610].

На самом деле ситуация была намного сложнее. В политической деятельности восточноевропейских режимов был очевиден «упадок идеологии»[611]. В руководстве ряда соцстран под влиянием развернутого «капиталистическим миром» «наведения мостов» определились две группы: одна твердо ориентировалась на СССР, а другая — не менее настойчиво тянула свои страны на Запад. Этот раскол усиливался по мере роста внешней задолженности соцстран[612]. В 1977 г. эксперты ИЭМСС отмечали, что рост долга капстранам прямо предусмотрен планами Венгрии и Чехословакии, и «без существенного пересмотра ряда плановых позиций вряд ли удастся осуществить снижение задолженности Западу», намеченное Болгарией и Польшей. Улучшение в этом вопросе прогнозировалось только в Румынии[613]. Таким образом, у соцстран появилась экономическая зависимость от «капиталистического мира», которая в денежном эквиваленте к 1981 г. достигла почти 100 млрд долл.[614]

Нарастала «западнизация» европейских соцстран, которая была заметной уже в 1960-х гг. (так, во время обсуждения положения в Чехословакии в период «Пражской весны» А.Н. Косыгин заявил, что в этой стране реформаторы «борются, чтобы превратить Чехословакию на первых порах в Югославию, а затем — во что-то похожее на Австрию»[615]). «Идеологический вакуум» в соцстранах заполняли западные взгляды и представления. Этому в некоторой степени способствовал хельсинкский процесс, начавшийся в середине 1970-х гг., который расширил гуманитарные контакты между двумя блоками государств[616]. Особенно податливым к «западнизации» и отходу от коммунистической идеологии было молодое поколение стран Восточной Европы[617]. Западные политологи сделали справедливый вывод, что в европейских соцстранах влияние «капиталистического мира» сильнее, чем в Советском Союзе, и там «коммунизм проиграл битву культурному плюрализму и модернизму», шедшим с Запада[618].

Экономическая интеграция в рамках «соцлагеря» в 1960-х – 1970-х гг. имела успехи — в том числе была создана единая энергосистема «Мир», построены нефтепровод «Дружба» и газопровод «Союз». Однако в целом национальные хозяйственные механизмы соцстран не сближались, а «разбегались» в разные стороны[619]. Многие страны пытались открыто отстоять собственный путь в экономике. В рамках дискуссий, состоявшихся на площадке журнала «Проблемы мира и социализма» в 1970–1971 гг., представители соцстран защищали мелкотоварное производство, говорили о значимости единоличных крестьянских хозяйств[620], что противоречило советским взглядам на социалйзм.

Западные идеологи, в свою очередь, педалировали «имеющиеся коренные различия», «неустранимые противоречия» между соцстранами[621]. В апреле 1976 г. советник Госдепартамента США Г. Зонненфельдт заявил, что «в Восточной Европе почти не осталось истинных друзей Советов, кроме, возможно, Болгарии»[622].

Ситуация в Чехословакии внешне успокоилась, особенно после проведенной в апреле 1969 г. смены руководства страны (А. Дубчек был снят, и вместо него на должность генсека КПЧ был назначен более лояльный к Советскому Союзу Г. Гусак). Наступила так называемая «эпоха нормализации». Главы западных государств, прежде всего США, выбрали тактику безучастного наблюдателя, считая «Пражскую весну» и связанные с ней разногласия внутри коммунистического блока «домашней сварой» коммунистов[623], что несколько ослабило внешнюю критику военной акции Варшавского договора по подавлению «Пражской весны». Однако негативные морально-политические последствия этой акции надолго сохранились в памяти народа Чехословакии (актуальны они до сих пор). Эта акция была, мягко говоря, неоднозначной с точки зрения международного права, что понимали и в СССР — так, в 1971 г. на совещании у Л.И. Брежнева его помощник по международным делам А.М. Александров-Агентов критически отметил, что по «чехословацкому вопросу» проект отчетного доклада ЦК КПСС XXIV съезду партии «выглядит как отчаянное оправдание наших действий»[624]. Чехословакия стала одной из первых соцстран, где коммунисты мирным путем были отстранены от власти в рамках «Бархатной революции» 1989 г.

В Польше в декабре 1970 – январе 1971 г. произошли забастовки и другие волнения, вызванные повышением цен и замораживанием заработной платы (правительство объяснило такой шаг «экономическими трудностями»). Подавление этих волнений вооруженным путем привело к жертвам со стороны и бастующих, и правоохранительных органов. Руководству Польши пришлось пойти на стабилизацию цен и повышение зарплат низкооплачиваемым работникам.

В стране были усилены экономические реформы. Еще в 1965 г. пленум ЦК ПОРП принял решения, похожие на меры «Косыгинской реформы» в СССР, — сокращение числа директивных показателей, перевод отраслевых объединений на хозрасчет, расширение оперативной самостоятельности предприятий[625]. С 1971 г. особый упор был сделан на закупке новейших зарубежных технологий и расширении связей с Западом. Однако это дало положительный результат только на первом этапе. Затем началась инфляция, стал быстро расти внешний долг. Четверть внешней задолженности стран «народной демократии» приходилась на Польшу[626].

В ряде аспектов внутренней политики эта страна шла своим путем, сильно отличавшимся от советского. В марте 1973 г. Л.И. Брежнев с тревогой отметил, что Польша «не решила вопрос о коллективизации. Там растут костелы, растет кустарничество, [частные] хозяйства, которые обзаводятся тракторами»[627]. В 1976 г. по стране вновь прокатились волнения, вызванные резким повышением цен. По мнению западных политологов, «поляки поняли, что они могут заставить руководство отступить путем забастовок и протестов»[628].

По экономическим причинам Польша стала самым «слабым звеном» «мировой системы социализма». Летом 1980 г. под давлением кредиторов польское правительство вновь произвело повышение цен. Ответом была волна забастовочного движения, во главе которого встало независимое профсоюзное объединение «Солидарность»[629]. К сентябрю 1981 г. в его рядах состояли 10 млн чел., то есть почти треть всего населения Польши (включая детей и пенсионеров) и в 3,3 раза больше людей, чем в правящей партии.

В период этого кризиса политика польских властей оценивалась в СССР и большинстве европейских соцстран как «уступки контрреволюции» (в первую очередь, из-за подписанных соглашений с «Солидарностью»)[630], подрывающие монополию коммунистов на власть. В СМИ стран «соцлагеря» (кроме Румынии) была развернута идеологическая кампания в поддержку «основ социализма»[631] в Польше.

В октябре 1981 г. руководителем ПОРП был назначен лояльный СССР и достаточно жесткий лидер В. Ярузельский, который в декабре того же года ввел в Польше военное положение. «Солидарность» была запрещена, а ее лидеры арестованы. Положение в стране успокоилось, но ненадолго — в 1989–1990 гг. ПОРП потеряла власть.

Зыбкость положения в «соцлагере» закономерным образом проявилась в «румынском вопросе». После ввода войск стран-участниц ОВД в Чехословакию руководство Румынии стало маневрировать, чтобы не дать повода для подобной интервенции в эту страну. Румыния пошла на укрепление сотрудничества в рамках ОВД и СЭВ, отошла от негативного отношения к советской идее о созыве международного совещания коммунистических и рабочих партий[632]. Однако очевидно, что такое изменение румынской позиции было в определенной мере вынужденным.

«Оппозиционность» со стороны Румынии продолжалась, что осознавали власти СССР, отстраняя румынских коммунистов от коммуникации между КПСС и другими компартиями. Так, по решению Политбюро ЦК КПСС от 28 марта 1977 г. об ознакомлении «братских партий» с критическим письмом в адрес ЦК Французской компартии, румынская партия не была включена в число получателей копии этого письма[633]. «Фронда» Румынии ярко проявилась по поводу ввода советских войск в Афганистан в 1979 г. — она осудила эту акцию (как и Китай, Югославия, КНДР)[634]. Во время польских событий 1980–1981 гг. румынская пропаганда подавала их исключительно под знаком стремления Польши к независимости от СССР[635]. Однако такая «оппозиционность» не спасла руководство Румынии от народного протеста. В 1989 г. в этой стране произошел переворот, завершившийся свержением и казнью Н. Чаушеску, руководившего этой страной с 1965 г.

В Венгрии пришедший к власти после событий 1956 г. Я. Кадар проводил взвешенную политику, которая позволила несколько успокоить ситуацию в стране. С одной стороны, как отмечал Госдепартамент США, венгерское руководство «следовало советскому курсу по всем вопросам», хотя и «с разной степенью энтузиазма» — так, хотя эта страна приняла участие в военной акции в Чехословакии, но власти Венгрии «душой… были не с этим»[636].

С другой стороны, внутренний режим в стране был весьма либерализован. Венгры имели возможность посещать западные страны, в первой половине 1980-х гг. в Венгрии были введены альтернативные выборы в парламент. Будапешт завоевал себе право на самостоятельные внешнеполитические акции (правда, лишь в отношении стран третьего мира)[637]. Характерно, что Я. Кадар не пытался восстановить численность членов правящей компартии (ВСРП) до размеров, имевшихся в начале 1956 г., и к концу 1960-х гг. она была весьма скромной[638].

В стране был взят курс на экономические реформы. Еще в мае 1966 г. ЦК ВСРП принял решение о «реформе экономического механизма» — в том числе была введена система материальной заинтересованности и свободное ценообразование в некоторых сферах[639]. В Венгрии было отменено директивное планирование, открылась возможность для существования мелкого частного сектора. Однако расширение связей с Западом поставило венгерскую экономику в зависимость от положения на мировом рынке. Рос внешний долг страны: с 2 млрд долл, в 1973 г. до 20 млрд к середине 1980-х гг.[640]

Ситуация чем-то напоминала польскую, однако в Венгрии сложилось более благополучное положение. Уровень жизни населения был одним из самых высоких в «соцлагере» (недаром политику Я. Кадара называли «гуляш-коммунизм»). Характерно, что в 1980–1981 гг. венгерская пропаганда даже играла на этом, указывая, что «слабым звеном» «соцлагеря» является Польша — так венгерские власти пытались объяснить народу причины экономических проблем в собственной стране[641].

Я. Кадар, сумевший примирить народ с коммунистическим режимом и превративший Венгрию в своего рода «витрину» социалистического содружества, обладал международным авторитетом не только в коммунистических кругах — о нем с почтением писали западные эксперты, анализировавшие венгерскую модель социализма. Однако идеологические проблемы в стране сохранялись. В конце 1970-х гг. серьезным гонениям подверглись местные интеллектуалы, разработавшие программу постепенной передачи власти коммунистической партократией интеллигенции и технократии. В свою очередь, идеологи ВСРП никакой жизнеспособной реформаторской альтернативы предложить не могли[642]. В 1989 г. коммунисты в Венгрии потеряли власть.

Попытки экономического реформирования были характерны и для неевропейских соцстран. Во Вьетнаме с конца 1970-х гг. начали проводиться рыночные эксперименты, произошел отход от прежней экономической модели социализма. Это вызвало осуждение со стороны СССР[643]. Тем не менее такой курс оказался жизнеспособным. Власть во Вьетнаме по-прежнему находится в руках компартии.

Характерно, что граждане СССР проявляли интерес к социально-экономическим моделям других соцстран. В 1970 г. они даже критиковали осуждение советской пропагандой «югославского опыта привлечения трудящихся к управлению производством, [ведь] это признак демократии, приближения к производству», в то время как в самом СССР им виделось «большое отчуждение трудящихся от результатов труда наличием единоначалия». В 1979 г. люди спрашивали у партийных руководителей, «что представляет собой венгерский опыт ведения сельского хозяйства»[644].

Китай, с одной стороны, не достиг успехов в переманивании на свою сторону стран «соцлагеря»[645] и компартий в капстранах. Несмотря на создание маоистских групп во многих регионах мира, среди большинства коммунистов китайская позиция не имела авторитета. Итальянская компартия уже в середине 1960-х гг. заявляла о глубоких противоречиях с КПК и боролась «с прокитайскими тенденциями в рабочем движении». В 1965 г. первый секретарь посольства СССР в Италии О. Иваницкий сообщил в Москву, что прокитайские элементы в этой стране не имеют широкой опоры, хотя и тратят большие средства на пропаганду, направленную против руководства ИКП. В том же году член ЦК Итальянской компартии А. Минуччи отметил наличие «благоприятных условий для борьбы с прокитайскими тенденциями в рабочем движении»[646].

Прокитайская группа в Компартии Австрии, возникшая в 1963 г., подверглась остракизму и была фактически разгромлена — к октябрю 1965 г. из партии было исключено 20 маоистски настроенных членов. Хотя Компартия Великобритании сначала придерживалась нейтралитета в советско-китайских разногласиях и подчеркивала единство коммунистического движения, в 1967 г. ее руководство призвало членов партии осудить тактику Мао Цзэдуна и его приверженцев[647].

Китай не приобрел авторитет среди западных коммунистов еще и из-за своей политики по отношению к ним — например, КПК прямо указывала на Итальянскую компартию как на «передовой пример реформистской ереси»[648], что явно не могло привлечь симпатии ИКП.

Неудача постигла Китай и в соседних соцстранах. Вьетнам и Лаос остались дружественны Советскому Союзу, а с 1967 г. от Китая отдалилась КНДР, заняв курс «поближе к СССР»[649]. В 1979 г. произошла приграничная война между Китаем и Вьетнамом, и затем, до 1990 г., продолжались вооруженные столкновения между этими странами.

Как отмечают Ю. Чжан и Дж. Холлидей, все маоистские партии на Западе (даже самая крупная — португальская) имели незначительную поддержку местного населения, а «большинство западных маоистов были фантазерами или нахлебниками» (жили на деньги Китая. — Ф. С.). Одним из ключевых факторов внешнеполитического провала Мао Цзэдуна было его настойчивое требование, чтобы иностранные радикалы встали на его сторону в противостоянии с СССР. Однако мир видел главную антиамериканскую силу в Москве, а не в Пекине. Маоистские группы не достигли больших успехов и в странах третьего мира[650] — к концу 1960-х гг. к расколотым компартиям добавилась только Сирийская[651].

Снижению влияния Китая способствовали ошибки его внутренней политики — в первую очередь, широко известные эксцессы «Великой пролетарской культурной революции», развернутой в 1966–1969 гг. Эти акции негативно повлияли на мнение коммунистов стран Азии, Африки и Латинской Америки (не говоря уже про коммунистов стран Запада. — Ф.С.), часть из которых сначала с симпатией относилась к Мао Цзэдуну[652]. Хотя, как отмечали на Западе, «и китайская критика русских, и русская критика китайцев [были] достаточно убедительными»[653], очевидно, советская критика и действия самого Китая оказались более действенными для снижения авторитета КНР.

С другой стороны, новая концепция советской идеологии не изменила отношения между СССР и КНР в лучшую сторону — наоборот, с точки зрения Китая, это был еще больший «ревизионизм», чем политика Н.С. Хрущева. Отношения обострились вплоть до вооруженных конфликтов на границе в 1969 г., после чего КНР перешла в разряд потенциальных военных противников Советского Союза[654].

Визит президента США Р. Никсона в Китай в 1972 г. привел к нормализации американо-китайских отношений. В 1975 г. эту страну посетил президент Дж. Форд, а в 1979 г. были восстановлены дипломатические отношения между США и КНР. В дальнейшем отношения между ними стали развиваться по нарастающей, что существенно укрепило политические и экономические позиции Китая.

Китай продолжал поддерживать маоистские партии и группы по всему миру. Так, в 1974 г. советские дипломаты сообщали в Москву, что маоисты ведут «активную и все более расширяющуюся антисоветскую деятельность» в Швеции. При этом они располагали «пропагандистскими возможностями, непропорционально большими [по отношению к] их численному составу». В 1975 г. прокитайские группы продолжали «действовать довольно активно, ставя антисоветизм в центр своей активности»[655]. Несмотря на то, что эти группы имели мало сторонников, китайская материальная помощь давала им значительные возможности.

КНР продолжала деятельность в «развивающихся» странах. В докладе, составленном ИЭМСС в 1978 г., говорилось, что «ряд стран социалистической ориентации получает экономическую помощь от Китая, стремящегося упрочить свои… позиции в этих районах мира как плацдарм для идеологического наступления»[656]. (Характерно, что и в настоящее время Китай ведет активную деятельность в ряде стран Африки.)

Ситуация в советско-китайских отношениях имела потенциал для улучшения после смерти Мао Цзэдуна в 1976 г. Сотрудница ИЭМСС Э.П. Пивоварова в аналитической записке, составленной в 1977 г., отмечала: «Обусловленная сменой руководства возможность как бы заново выбирать партнеров путем предпочтения капиталистического или социалистического мира (и в первую очередь СССР или США) сулит на данном этапе Китаю определенные экономические выгоды. Данное обстоятельство не будет сбрасываться со счетов китайским руководством». Однако Китай не стал идти на сближение с Советским Союзом. Пивоварова сделала прозорливый вывод, что китайское руководство «скорее всего… не будет спешить с выбором партнеров, получив и на этом дополнительный выигрыш. Говорить о возврате КНР в лоно социалистического содружества трудно», «тем более, что процесс переориентации его на капиталистический мир уже закрепился», а «антисоветизм успел довольно прочно укрепиться если не в китайском народе, то, по крайней мере, в его руководстве»[657].

Советские эксперты констатировали сохранение в Китае маоистского направления идеологии и то, что все его «принципиальные положения… остаются… в силе». Ф.М. Бурлацкий даже использовал термин «мумизация маоизма»[658].

Идеологическое противостояние СССР и КНР продолжалось. Советская пропаганда жестко критиковала китайскую идеологию, называя ее продуктом «социально-экономической отсталости Китая и великоханьского шовинизма», обвиняя в общности с анархизмом и троцкизмом, шовинизме и антисоветизме. В 1979 г. М.А. Суслов заявил, что Пекин «выступает заодно с империалистической реакцией и милитаристскими силами», ведет «великодержавную, гегемонистскую идеологию и политику», которые «глубоко враждебны марксизму-ленинизму, интересам социализма, делу мира и освобождения народов»[659].

В конце 1970-х гг. в Китае была разработана доктрина «трех миров», которую в других соцстранах оценили как «важнейшую идеологическую акцию китайского руководства за последнее десятилетие». Согласно этой доктрине, США и СССР были отнесены к «первому миру», Япония, Европа и Канада — ко «второму», Китай и все остальные страны — к «третьему». Основанием такого деления было то, что в Советском Союзе и США, по мнению китайских идеологов, «государственный аппарат контролировался монополистическим капиталом в его наиболее концентрированной форме». В состав «третьего мира», в свою очередь, были включены страны и народы, которые «находятся на переднем крае борьбы против двух гегемонистов», то есть против СССР и США[660]. (Интересно, что в таких идеях наблюдается некоторое сходство с позицией скандинавских социал-демократов относительно противостояния «сверхдержавам».)

Доктрина «трех миров» усугубила китайско-советское идеологическое противостояние. Польский ученый В. Наметкевич в статье, опубликованной в 1978 г. в журнале «Проблемы мира и социализма», отметил, что с помощью этой доктрины, «как и прежде, пекинские идеологи стремятся отделить Советский Союз от других социалистических стран, противопоставить эти страны ему», готовят «идеологическую базу… для новых диверсий… в отношении международного коммунистического движения» (в таких заключениях видно влияние концепции «идеологических диверсий», применявшейся в СССР относительно западных идей и пропаганды. — Ф.С.). Наметкевич сделал вывод, что «доктрина “трех миров” имеет явно китаецентристский характер», а Китай выдает себя за «главную силу, борющуюся с империализмом и гегемонизмом»[661]. Это было, разумеется, категорически неприемлемым с советской точки зрения.

Тем не менее Л.И. Брежнев пытался наладить с Китаем отношения, в том числе происходил обмен посланиями с руководством КНР, пришедшим к власти после Мао. К концу правления у Брежнева сложилось впечатление, что ситуация может наладиться[662]. В августе 1982 г. Политбюро ЦК КПСС предложило Китаю начать консультации[663]. В сентябре того же года на заседании Политбюро советский лидер поставил цель «освободить… советско-китайские отношения от ненужной заостренности и предубеждений»[664]. Однако диалог между двумя странами начал восстанавливаться только после смерти Брежнева[665], во времена перестройки.

Не произошло улучшений в отношениях между СССР и Албанией, которая, хотя и разорвала в 1978 г. отношения с Китаем, к «советскому блоку» не примкнула.

В Югославии, по оценке Госдепартамента США, занятая И.Б. Тито негативная позиция по отношению к вводу войск стран-участниц ОВД в ЧехослоdЬакию, дала всему народу «новое чувство общности». Американские эксперты считали, что в 1968 г. советско-югославские отношения «упали до их низшей точки после исключения Тито из Коминформа в 1948 г., тогда как связи с Западом уверенно двинулись вперед». Кроме того, после чехословацких событий в Югославии значительно усилилось влияние либерально настроенной части элиты. В стране был принят закон о привлечении западных инвестиций и усилении частного сектора экономики[666]. В 1969–1970 гг. были восстановлены торговые и дипломатические отношения между Югославией и Китаем[667].

В Югославии была доработана собственная концепция социализма, которая по-прежнему противоречила советской: здесь выдвигали тезис о двух стадиях развития социализма — «этатистско-бюрократической» и «самоуправленческой»[668]. При этом «югославский самоуправленческий социализм» противопоставлялся «этатистскому», сложившемуся в СССР и других странах «соцлагеря». Советские эксперты считали, что такая концепция «неизбежно толкает» Югославию «на путь политической и идеологической борьбы» с другими соцстранами, и эта страна по-прежнему ведет независимую политику, заключающуюся в «балансировании между двумя общественно-экономическими системами» и расширении влияния на страны третьего мира, в итоге чего «извлекает… немалый политический капитал»[669].

Югославы продолжали активно пропагандировать свою систему за рубежом. В частности, ежегодно проводился семинар «Югославский социализм в теории и практике», в котором принимали участие молодые ученые из многих стран. В январе 1970 г. в Амстердаме с участием представителей 13 государств был организован симпозиум «Самоуправляющаяся общественно-политическая система в Югославии». Советские идеологи отмечали, что такая пропаганда «несомненно, дает свои плоды и, в известной мере, способствует популяризации “югославской модели социализма”». Так, профессор Брайтонского университета Ботомар заявил, что югославский опыт в области самоуправления является экспериментом, от которого Запад «может многое ожидать и многому научиться»[670].

Таким образом, после «Пражской весны» 1968 г. в соцстранах не было зафиксировано новых открытых попыток поколебать «идеологические устои». Принятие властями этих стран концепции «развитого социализма» и их согласие с другими идейными новациями, разработанными в СССР, имело «успокаивающий» вид. Однако на самом деле глубинные идейно-политические проблемы в соцстранах не были решены. Концепция «развитого социализма» не смогла заполнить образовавшийся в них «идеологический вакуум» (как и в Советском Союзе). Ситуация в «соцлагере» не только не улучшилась, напротив — в нем нарастали негативные с точки зрения интересов СССР тенденции.