Советское руководство тревожили идеологические вызовы, исходившие из «капиталистического мира». Было оглашено, что «империализм в борьбе против коммунизма использует во все возрастающих масштабах подвластные ему идеологические ресурсы, начиная от респектабельных профессоров философии, социологии, экономической науки, истории, психологии и т. д., вплоть до различных официальных и полуофициальных пропагандистских служб»[526].

Особенно неприятное ощущение у властей СССР вызывали перетягивание «буржуазией» «социалистической повестки» и «социал-демократизация» стран Запада. На совещании у Л.И. Брежнева в декабре 1969 г. В.В. Загладил отметил, что «сейчас все выступают от имени социализма… Берется то, что есть у буржуазной страны, и это приспосабливается к социалистической концепции», в том числе «все западные партии борются за участие трудящихся в управлении производством» (указание на концепцию «социального партнерства»). В «Материалах по вопросам идейно-воспитательной работы к XXIV съезду КПСС», говорилось, что в 1960-х гг. «идеологический противник с помощью различных псевдосоциалистических концепций “демократического”, “либерализованного” социализма пытался опорочить всемирно-исторический опыт СССР, подорвать доверие к испытанным принципам и формам организации социалистического общества»[527]. Советские руководители и идеологи, очевидно, не ожидали, что западный социализм «другого образца» станет успешным социально-экономическим конкурентом советской системы. Кроме того, «социал-демократизация» капстран несла опасность вовлечения их населения — особенно рабочего класса — в ряды немарксистских партий.

В западной модели «государства благосостояния» советские идеологи видели «реальную угрозу ликвидации демократических завоеваний рабочего класса» из-за сформировавшейся у него «иллюзии о возможности справедливого распределения в условиях капитализма». На Совещании коммунистических и рабочих партий в июне 1969 г. Л.И. Брежнев отметил, что капитализм изобрел «новые средства и методы борьбы, во многом, казалось бы, даже противоречащие привычным “классическим” чертам капиталистической системы», что капстраны «идут на частичное удовлетворение требований трудящихся… сеют иллюзии, будто рабочий класс может добиться осуществления своих чаяний на путях соглашений с предпринимателями, без революционного преобразования общества, в рамках капиталистического строя. Во многих капиталистических странах немало людей попадает в плен этих иллюзий». «Скандинавскую модель» считали «антидотом для нарастающих трудностей капитализма» и потери трудящимися интереса к классовой борьбе[528].

Закономерно, что западные идеи, которые противоречили интересам СССР и представляли угрозу для советской идеологии, были жестко отвергнуты. Разгромные сентенции в их адрес звучали в выступлениях советских лидеров, многочисленных научных и пропагандистских публикациях. В 1968 г. редакциям центральных СМИ были даны указания о тематике таких публикаций[529].

В противодействие западной идеологии были вовлечены многочисленные «идеологические» и научные учреждения СССР, в том числе Академия общественных наук, Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС и Институт философии АН СССР. Идеологическая борьба осуществлялась также в рамках международных мероприятий — например, в сентябре 1974 г. в Праге силами советского Института марксизма-ленинизма и аналогичного чехословацкого учреждения был проведен симпозиум на тему «“Демократический социализм” — идейно-политическое орудие современного реформизма и ревизионизма».

Одним из важнейших направлений борьбы было противодействие «социал-демократизации» стран Запада. Советские идеологи заявили, что «многие концепции социализма представляют собой лишь украшенные социалистической фразеологией буржуазные и мелкобуржуазные представления о будущем капиталистического строя». В 1971 г. в журнале «Проблемы мира и социализма» был создан отдел критики немарксистского социализма, а также развернута «критика идей и концепций, враждебных марксизму-ленинизму», включая «современный реформизм, правый оппортунизм, политический авантюризм и экстремизм»[530].

Советское руководство подчеркивало, что «настоящий», «реальный социализм» и «социалистическая демократия» построены именно в СССР под руководством Коммунистической партии[531], а не в тех странах, где правят социал-демократы. Л.И. Брежнев в 1969 г. заявил, что последние «до сегодняшнего дня нигде никакой революции не совершили», и в странах, где они оказались у власти, государство «не меняется». В 1972 г. в советской печати было объявлено, что «за четыре десятилетия социал-демократического правления Швеция не приблизилась и не могла приблизиться к социализму»[532]. В 1981 г. этот же тезис в одной из «идеологических» монографий повторил Г.Х. Шахназаров: «Приблизила ли политика социал-демократических правительств воплощение идеалов социализма? Пример 40-летнего управления страной шведских социал-демократов дает отрицательный ответ. Швеция остается страной с четко выраженной капиталистической структурой экономики»[533].

В СССР объявили, что социал-демократы вообще отошли от социалистической идеологии — в частности, британские лейбористы в своих программах все реже употребляли термины «социализм» и «рабочий класс»[534]. Все социал-демократические теории — и традиционные, и новые (например, «функциональный социализм») — были признаны «негодными». Хотя социал-демократы все еще признавались частью «международного рабочего движения», такая оценка нивелировалась указанием, что при их правлении в тех или иных странах реальная власть осталась в руках «капиталистов». Советская позиция была однозначной — только коммунисты являлись истинными «носителями идей социализма», и между ними и социал-демократами «существовали глубокие идеологические различия»[535] и противоречия[536].

Советские эксперты провозгласили идейную и практическую несостоятельность социал-демократии в «решении коренных проблем современности». Конечно, ввиду того, что социально-экономические достижения стран, где правили социал-демократы, были налицо, отрицать их было невозможно, однако в СССР не признавали в этих достижениях конкретно результат реализации социал-демократической идеологии[537].

Реагируя на перехват «социалистической повестки» на Западе, социал-демократов и другие западные политические силы советские идеологи обвинили в «плагиате» марксизма-ленинизма. П.Н. Федосеев, выступая в январе 1975 г. на совещании вице-президентов по общественным наукам академий наук соцстран, заявил, что в капстранах «пытаются приспособить» марксизм «к потребностям буржуазной идеологии и использовать в конечном счете в антикоммунистических целях», «все чаще заимствуют положения и категории марксистско-ленинской теории, механически включая их в свои экономические, социологические, исторические, этнографические концепции». Причиной перехвата «буржуазными реформистами» «социалистической повестки» объявили завоевание социализмом «все большей популярности среди трудящихся капиталистических и развивающихся стран», вследствие чего правящий класс «вынужден… в порядке маневрирования пользоваться словом “социализм”»[538].

Введенный в оборот в 1970-х гг. советскими идеологами новый термин «реальный социализм», очевидно, стал применяться именно как ответ на вызовы из капстран с целью показать, что только в Советском Союзе и других соцстранах социализм действительно «настоящий», а западные попытки перехватить «социалистическую повестку», осуществить «плагиат» социализма не имеют под собой оснований и обречены на провал. (Р.А. Медведев и Д.А. Ермаков писали, что различие между «реальным» и «развитым» социализмом «в те годы под силу было объяснить лишь самым изощренным схоластам»[539]. По нашему мнению, это различие и не требовалось объяснять, так как это одно и то же, только с разной сферой применения. «Реальный социализм» — это, если так можно выразиться, внешнеполитическая «аватара» «развитого социализма».)

Кроме того, социал-демократов обвиняли вовсе в отсутствии устойчивой идеологии и приверженности «так называемой “дагсполитик” (политике дня, повседневной политике)», менявшейся согласно текущим условиям, то есть в оппортунизме. В СССР сделали вывод, что шведские социал-демократы пришли к «теоретическому тупику», но даже осознав это, не смогли модернизировать свою идеологию. В советских документах содержались выводы о популизме правительств Северных стран и их приспособленчестве «к мировым тенденциям развития»[540], что также могло говорить о «провалах» социал-демократической идеологии.

Негативной была оценка концепции «третьего пути». На советско-чехословацком симпозиуме, проведенном в Праге в сентябре 1974 г., было заявлено, что «“третий путь” служит капитализму», и эта концепция «ни теоретически, ни практически не является социализмом», так как она основана на «классовом примиренчестве и сотрудничестве с буржуазией» и является «общей идейно-политической основой социал-демократизма и ревизионизма»[541].

В советских документах и пропаганде присутствовало умаление политических достижений социал-демократии, в том числе трактовка ее успеха на выборах как результата ошибок местных «буржуазных» и коммунистических партий. Деятельность профсоюзов, на которые опирались социал-демократы, хотя и признавалась полезной для трудящихся, оценивалась критически — как «реформизм» и «партнерство с капиталистами»[542].

Политическое протидействие социал-демократам осуществлялось на практике — так, в 1967 г. Л.И. Брежнев поставил задачу «внести… сомнения» в ряды Социал-демократической партии Германии, чтобы «дать почву [для] колебаний» ее рядовым членам из числа представителей рабочего класса. В марте 1971 г. он считал, что в ГДР не должны «строить иллюзий о соц[иал] — демократической политике» Западной Германии, так как председатель СДПГ В. Брандт (канцлер ФРГ в 1969–1974 гг.) — «демагог-антикоммунист»[543] (и это несмотря на достаточно теплые личные отношения между Брежневым и Брандтом, но, перефразируя слова британского премьер-министра Г. Пальмерстона, можно сказать, что «в политике нет друзей, а есть интересы»).

В Советском Союзе делали критические замечания с «идеологическим оттенком» о внешней политике шведских социал-демократов — в частности, что они «не признают реалий положения в мире», включая «борьбу между силами социализма и империализма, ставшую главной детерминантой всемирного исторического процесса». В 1974 г. посол СССР в Швеции М.Д. Яковлев сделал вывод, что внешнеполитическая линия этой страны «отличается известной противоречивостью и непоследовательностью», причиной чего он видел не только принадлежность последней к блоку капстран, но и «во многом совпадающие с ними идеологические позиции». Кроме того, была подвергнута критике «безосновательная “теория о сверхдержавах”»[544], выдвинутая скандинавскими социал-демократами.

Ответом на западные концепции «социального компромисса вместо социальной революции» и классового сотрудничества была жесткая критика. Они были объявлены «манипуляцией» трудящимися, «идейными и политическими уступками капитализма», имеющими целью лишь упрочение позиций правящего класса и сохранение статус-кво. Н.Н. Иноземцев и А.Г. Милейковский писали, что цель такого «социального маневрирования» — «заполнить вакуум, который может возникнуть в случае банкротства откровенно реакционных сил»[545], то есть незаметно подменить собой другие «буржуазные» идеологии в случае критического падения их влияния на западное общество.

Социально-политический компромисс, который был одной из основ деятельности социал-демократов Северных стран, рассматривался в СССР как «потворство» капиталистам и отказ от «классовой борьбы», недопустимый для «настоящих» социалистов. Практические шаги скандинавов в сфере установления «бесклассового мира» (в частности, продвижение участия рабочих в управлении предприятиями) были оценены как «почти незаметные»[546]. Советские идеологи провозглашали, что есть только «единственный путь построения бесклассового общества», который «указан классиками марксизма-ленинизма и подтвержден в ходе социалистического строительства в СССР и других странах социализма»[547].

Советские теоретики косвенно признавали достижения политики социального компромисса в странах Запада — в частности, «повышение… обеспеченности наемных работников по сравнению с довоенным уровнем». Однако эти признания нивелировались указанием на то, что одновременно «несоизмеримо… выросли доходы капиталистических монополий», усилилась «эксплуатация наемного персонала фабрик и заводов», расширяется «социально-культурное недопотребление трудящихся». Р.И. Косолапов указывал на «неудовлетворенность, нравственную опустошенность отдельных слоев трудящихся, прежде всего современной интеллигенции на Западе», «осознание поддельности и фальшивости всего привычного мира ценностей»[548]. Таким образом, даже повышение доходов, по мнению советских теоретиков, не играло большой роли на фоне морального упадка западного общества.

В СССР были отвергнуты разработанные на Западе теории «конвергенции» и «единого индустриального общества». Их объявили «формой приспособления буржуазной идеологии к существующим условиям», попыткой «дать перспективу капитализму, позаимствовав ее у социализма». Заявления «буржуазных» теоретиков о трансформации капитализма, сближении его с социализмом и «“общности” двух антагонистических систем» были объявлены «демагогическими»[549]. Советские идеологи доказывали, что социализм советского образца никогда не сольется с капитализмом, а, наоборот, ведет с ним борьбу не на жизнь, а на смерть.

Критика этих теорий была основана на непримиримости идеологий двух сложившихся в мире социальных систем[550]. Был сделан упор в том числе на марксистскую догму о категорической значимости «производственных отношений», то есть собственности на средства производства. Как отмечал Г.Х. Шахназаров, западные теоретики допустили принципиальную ошибку, оставив «в стороне коренное различие» этих отношений и сведя «основные критерии развитого социалистического и капиталистического общества к уровню достигнутого ими экономического и технического прогресса», который совсем не говорил о сближении двух систем. Кроме того, советский экономист Г.Ф. Руденко заявил об отсутствии сходства основ деятельности промышленных предприятий[551] в социалистических и капиталистических странах.

Таким образом, по мнению советских идеологов, у социализма и капитализма были кардинальные, неустранимые различия. Э.Я. Брегель объявил «синтез» двух систем «на капиталистической основе» попыткой «совместить несовместимое». Однако перспективу их «единения» на базе социализма считали более чем реальной: П.Н. Хмылев писал, что во всем мире «действует и усиливается» тенденция «к распространению коммунистической формации»[552] (разумеется, пока в виде ее первой фазы — социализма).

В 1969 г. АОН при ЦК КПСС поставила советским ученым задачу критиковать и практическое воплощение теорий «конвергенции» и «единого индустриального общества» — «тактику “наведения мостов”, обхода социализма “с флангов”, мягкую пропаганду и пр.», то есть «перетягивание» соцстран на Запад под маской «сближения». Особенно опасным в этом аспекте было признано использование социал-демократической идеологии «третьего пути» как средства «воздействия на внутреннюю и внешнюю политику социалистических стран». Как считал КГБ, сотрудничество, например, Швеции с соцстранами имело целью «переключить на себя часть… [их] торговли и кооперации, ослабить… ориентацию [соцстран] на СССР» и «взаимосвязи внутри социалистического содружества»[553].

В оценках советских экспертов звучало признание значимости (и, соответственно, опасности) теории «деидеологизации», которая, как писал Л.Н. Москвичев, «выдвинулась в ряд наиболее модных и распространенных на Западе доктрин». Была обозначена связь этой теории с другими отвергнутыми в СССР доктринами (в первую очередь, «единого индустриального общества» и «конвергенции»), и одновременно ее непосредственное воздействие на формирование «вредных» идей в «мировом коммунистическом движении» — «всевозможных рассуждений о “либеральном” социализме, “социализме с человеческим лицом”, о различных “моделях” социалистического общества»[554].

Теория «деидеологизации» была обвинена в направленности против советской идеологии — ее целью считали «антикоммунизм», препятствование распространению марксизма-ленинизма, его опорочивание, дискредитирование «в глазах трудящихся», и в итоге — вытеснение из общественной жизни. Э.А. Араб-Оглы отмечал, что творцы этой теории требуют «распространить принцип мирного сосуществования на область идеологии», то есть ликвидировать идеологическое противостояние в мировом масштабе, что для СССР было неприемлемо. На симпозиуме «“Демократический социализм” — идейно-политическое орудие современного реформизма и ревизионизма», проведенном в сентябре 1974 г. в Праге, советские и чехословацкие ученые заявили, что «свобода от идеологии» на самом деле является требованием «отказа от марксизма-ленинизма», на место которого приходит «некий аморфный конгломерат “этического идеализма”, агностицизма, рассуждений о необходимости нравственного совершенствования человека, внеклассовой свободы и т. д.»[555].

По мнению советских идеологов, теория «деидеологизации» имела «весьма изощренный характер» — они считали, что так как «само выражение “конец”, “закат” идеологии довольно расплывчато, эмпирически неопределенно… это дает возможность провозвестникам “деидеологизации” задним числом… исправлять некоторые свои прежние утверждения и маневрировать», тем самым обвинив авторов этой концепции в оппортунизме. Ее опору на реальные факты деполитизации населения капстран советские теоретики объявили «спекуляцией», а еще одну опору — процесс «прагматизации» политических партий на Западе — относящейся лишь к «немарксистским партиям»[556] (хотя это было далеко не так).

Само содержание теории «деидеологизации» было объявлено ложным, содержащим «извращенную интерпретацию мировой истории, и особенно ее последних десятилетий» (то есть именно периода существования СССР и «соцлагеря»). Л.Н. Москвичев писал, что достижение капстранами стадии «индустриального общества» не означает, что «наступил “конец идеологии”», так как наоборот, «значение идеологий в современном мире повышается», а «социальные идеи, как никогда прежде, становятся острым классовым оружием». Москвичев возмущался «нелепостью тезиса», «будто “конец идеологии” есть прежде всего конец марксистско-ленинской идеологии»[557] (однако творцы этой теории так и не говорили).

Причиной появления теории «деидеологизации» советские идеологи объявили «кризис буржуазной идеологии», который «представляет собой сложный, длительный процесс, отражающий… эволюцию кризиса, загнивания, отмирания капиталистической системы». Они считали, что эта теория стала попыткой «намеренно и систематически оградить обыденное буржуазное сознание от антикапиталистических настроений и любых идеологических влияний, ставящих под сомнение правомерность существующего строя»[558]. (Очевидно, здесь советские теоретики перенесли свои же подходы к идеологии и пропаганде на «западную почву».)

Ученые из СССР и других стран «соцлагеря» пытались идеологически разгромить технократические концепции, которые они считали «основой… антикоммунистических империалистических теорий: “теории конвергенции”, теории об “индустриальном обществе”, о “рыночном социализме”». На симпозиуме «Соединение достижений научно-технической революции с преимуществами социализма», проведенном в июне 1972 г. в Восточном Берлине, Г.Х. Шахназаров заявил о противоречии технократических концепций «истине» марксистско-ленинской идеологии, так как в них «затушевывается классовая природа власти, обосновывается “ненужность” социальной революции». Восточногерманский ученый Г. Шульц отметил, что технократические теории построены на «абсолютизации науки и техники при сознательном игнорировании роли собственности на средства производства», то есть одной из основ марксистско-ленинской идеологии.

«Технократия» противопоставлялась «демократии», образцом которой считались соцстраны. Советский экономист, сотрудник журнала «Проблемы мира и социализма» О.Р. Лацис подчеркивал, что, во-первых, «воспетая Гэлбрейтом власть технократов по сути своей глубоко антидемократична», и, во-вторых, в любом случае к технократам так и не перешла «реальная власть», которая осталась у «буржуазии».

Было осуждено «вредное» практическое воплощение технократических концепций. Главный редактор чехословацкого «Философского журнала»[559] Я. Нетопилик считал, что эти концепции вместе с «теорией индустриального общества» сыграли отрицательную роль в событиях в Чехословакии в 1960-х гг., вылившись в «теорию, которая… должна была обосновать ориентацию чехословацкой экономики на… государственно-монополистический капитализм».

Г. Шульц сделал вывод, что на Западе концепции «технократии» и НТР использовались в двух вариантах — «пессимистическом», «согласно которому вину за пороки капитализма несут новые тенденции в развитии науки и техники», и «оптимистическом», «представители которого пытаются доказать, будто с помощью научно-технической революции можно разрешить социальные противоречия капитализма» — это означало, что на Западе технократические концепции используют чисто утилитарно. В опубликованной в октябре 1975 г. в журнале «Плановое хозяйство» статье А.И. Самсина был сделан окончательный вывод, что обострение кризиса капитализма развенчало «технократические мифы»[560].

Негативно была оценена реализация «научно-технической революции» в капстранах, где проявляется недопустимая «абсолютизация роли техники, или технический фетишизм». Г.Х. Шахназаров отмечал контраст между социальными последствиями НТР «в условиях социализма и капитализма», то есть что при социализме она служит народу, а при капитализме — интересам «эксплуататоров». Советские идеологи указывали, что НТР «объективно требует социалистического способа производства», а при капитализме ее сопровождают «острейшие противоречия», в том числе классовые[561].

При этом противоречия самого капитализма, по мнению Г. Шульца, в результате НТР «были не только не преодолены, но и, наоборот, усилились», так как этот строй «несовместим с дальнейшим прогрессом производительных сил в интересах человека»[562]. (Характерно, что часть ученых на Западе вообще считала ошибочным сам термин «научно-техническая революция», так как, по их мнению, многие десятилетия после Второй мировой войны наука и технология в большей части развивались независимо друг от друга, а технологические исследования происходили путем эмпирических экспериментов, не полагаясь на научную теорию[563]. Однако советские ученые полагали, что, наоборот, сокращался «разрыв во времени между научным открытием и широким его применением в обществе»[564].)

Дать критический ответ на социально-экономические вызовы, исходившие из капстран, очевидно, было намного сложнее, чем на разного рода «идеологические веяния». К тому же эти вызовы были намного опаснее идей, так как они реально, а не на словах доказывали достижения капстран в росте экономики, уровня жизни, расширения социальной защиты населения. Опровергнуть эти достижения было практически невозможно. Советские идеологи отмечали, что западная концепция «государства всеобщего благосостояния» «внешне весьма привлекательна»[565].

Особенно показательна советская оценка «Скандинавской модели» (как одной из наиболее успешных в развитии социальной сферы). В СССР признавали важную роль социальной политики скандинавских социал-демократов, ее направленность на поддержку низкооплачиваемых слоев населения, повышение уровня жизни, достижение экономического равенства. Об известном шведском проекте в социально-экономической сфере — «плане Р. Мейднера» (предусматривал постепенную передачу права собственности на предприятия в руки их работников, в частности, путем выкупа акций) — советские дипломаты сообщали как о задумке, ведущей к «постепенному переходу экономической власти… в руки рабочих»[566].

Советские эксперты сделали вывод, что проведенные в Швеции социально-экономические реформы «отвечают интересам широких слоев трудящихся». В документах, составленных советскими дипломатами, содержалась информация о развитой системе социального обеспечения и страхования в Северных странах, улучшении условий труда, обеспечении населения жильем, развитии системы образования (причем было указано, что многое из этого — лучше, чем в других капстранах). В СССР признавали, что одной из целей скандинавской налоговой политики было «облегчение положения низкооплачиваемых слоев» путем «изъятия излишних доходов» у наиболее обеспеченных групп населения, в том числе «акционерных прибылей» (то есть, фактически, «нетрудовых доходов», по советской терминологии). Основы политики в сфере занятости населения также оценивали положительно, ведь они имели своей целью полную реализацию права на труд[567].

В этих обстоятельствах наиболее сложная идеологическая борьба развернулась именно относительно достижений капстран в социальной сфере, значимость которых советские эксперты пытались разными способами занизить.

Во-первых, было объявлено, что концепция «государства всеобщего благосостояния» изначально ущербна, так как она и ее разновидности «носят эклектический характер и четкого содержания не имеют»[568]. (Действительно, в этой сфере не имелось единой программы для всех капстран — очевидно, ее и не требовалось.)

Во-вторых, западная социальная политика рассматривалась лишь как «имитация» заботы о людях с целью «сохранения» капиталистами своей власти, в связи с чем советские идеологи выражали неверие в искренность «“заботы” [капиталистов] об общенациональном благе» и «о жизненных потребностях членов общества, в особенности о наиболее бедных, обездоленных слоях». Г.Ф. Руденко писал, что «государство благосостояния» и другие вариации этой доктрины «являются лишь способом утонченного надувательства рабочих буржуазией»[569].

В-третьих, в СССР сделали вывод, что социальные достижения капстран (например, ограничение продолжительности рабочего дня и страхование от безработицы) — это «результат ожесточенной борьбы» трудящихся «за свои жизненные интересы», а не «порыв совести» капиталистов[570]. Так, в широких социальных мерах, принятых в Швеции, советские эксперты не видели проявление «“природной” склонности шведских капиталистов к компромиссу» (о чем утверждали апологеты Скандинавской модели). Такие меры, принятые в Северных странах, рассматривались не как результат искреннего желания улучшить жизнь населения, а как инструмент воздействия государства на экономику, обусловленный наличием финансовых и иных возможностей «для относительно широкого социального маневрирования»[571], чего не было в других капстранах.

В-четвертых, политика стран Запада была объявлена их реакцией на социальные завоевания «мировой системы социализма». В книге «Социальная политика коммунистических и рабочих партий в социалистическом обществе», изданной в 1979 г., говорилось, что «в условиях противоборства с социализмом господствующие круги стран капитала стараются приспособиться к новой обстановке в мире», в том числе принимают программы повышения «качества жизни», достижения «всеобщего благосостояния», «гуманизации труда», и такое «“улучшение” капитализма… выдается за альтернативу социалистическому преобразованию общества». В этой связи подчеркивались кардинальные различия между социальной политикой социалистических и капиталистических стран[572], обусловленные «искренней» направленностью политики социалистического государства на улучшение жизни людей, без давления со стороны рабочего класса и без стремления манипулировать общественным мнением.

В-пятых, был сделан вывод, что итоги социальной политики капстран все равно плачевны: хотя «теория “государства благосостояния” сулит трудящимся полную занятость, расширение услуг и справедливое распределение национального дохода», однако «даже в самых лучших случаях буржуазная социальная политика дает лишь некоторые улучшения в отдельных элементах условий жизни народа» на фоне «роста безработицы, сокращения ассигнований на социальные нужды, увеличения налогов, систематического повышения цен на товары народного потребления, инфляции и общего ухудшения благосостояния широких народных масс на фоне баснословных прибылей монополий». Было объявлено, что «социальная политика буржуазного государства не ставит и не может ставить цели преодоления той пропасти между богатством и бедностью, которая характерна для капитализма»[573]. (Считалось, что в СССР и других странах «соцлагеря» таких проблем не было в принципе.)

Несмотря на признание достижений Северных стран в социальной сфере, в советских документах и публикациях был сделан вывод, что в Скандинавии социальные проблемы не решены, в том числе сохраняются социально-экономическое неравенство и бедность, колебания уровня жизни, высокие цены, сокращение потребления, а рабочий класс не интегрирован в «общество всеобщего благосостояния». Итоговая оценка плана постепенной передачи предприятий в собственность трудящимся была негативной, так как подобные проекты не являлись «переходом к социализму» с советской точки зрения.

Советские дипломаты и эксперты указывали на сокращение в Северных странах государственных расходов на социальные нужды, недостаточный размер пособий и пенсий, нецелевое расходование средств пенсионного фонда, отсутствие обязательного государственного страхования по безработице, неправильность финансирования социального обеспечения и страхования (из средств трудящихся), высокий пенсионный возраст, нехватку и дороговизну жилья. Звучала критика в адрес систем здравоохранения и образования, включая потерю интереса среди шведской молодежи к получению высшего образования, причиной чего был назван «постоянный рост безработицы… среди инженеров и техников». Одной из острых социальных проблем была также обозначена эмиграция из Финляндии.

Признавая рост уровня оплаты труда в Северных странах, в СССР подчеркивали, что реальная зарплата увеличивается медленнее номинальной из-за проблем, свойственных капиталистической экономике (инфляция, рост цен и пр.). Кроме того, порицали скандинавскую политику сдерживания роста зарплаты, отмечали трудности реализации прав трудящихся при заключении коллективных договоров, сохранение проблем в сфере охраны труда, а также стремление капстран к замене человеческого труда машинным из-за того, что первый «становится все дороже»[574].

Общий вывод состоял в том, что «реформистская деятельность социал-демократов не изменила “социального лица” Швеции», которая «осталась буржуазным классовым обществом с характерными для такого общества резкими имущественными различиями и острыми социальными противоречиями». Норвегия была названа «типичной капиталистической страной со всеми присущими для этой системы пороками», где «не решены многие социальные проблемы»[575].

Один из аспектов, сопутствующих формированию «государства благосостояния», — складывание «общества потребления» — был жестко раскритикован советскими идеологами: порицались его «мелкобуржуазные идеалы», западный «культ потребления». В книге Б.П. Кузнецова «“Общество массового потребления”: иллюзии и реальность», изданной в 1981 г., автор сделал вывод, что на Западе ничего кардинально в лучшую сторону для «простого человека» не изменилось, хотя там и утверждали о формировании «некоего “нового общества”», где «целью будто бы является… не извлечение прибыли, а… удовлетворение спроса потребителя»[576] (заметим, что одно совершенно не противоречит другому).

Дать ответ на экономические вызовы со стороны стран Запада было еще одной сложной задачей для советской идеологии. В СССР были вынуждены признавать достижения капстран в сфере экономики[577], указывая, например, что «за послевоенные годы Франция добилась определенных успехов в развитии промышленности, сельского хозяйства, внешней торговли»[578]. Северные страны были названы наиболее экономически развитыми в «капиталистическом мире», с самым высоким уровнем жизни и оплаты труда[579].

Советские эксперты отмечали расширение государственного сектора и внедрение регулирования экономики в некоторых капстранах[580], что с точки зрения советской идеологии выглядело как положительный момент. В СССР отмечали, что в «капиталистическом мире» осознана потребность планирования экономики (хотя и вынужденно) — например, что «Дж. Гэлбрейт особо подчеркивает плановый характер… экономики» США. Прогнозировалось дальнейшее «огосударствление некоторых отраслей экономики» и активизация «государственно-монополистического регулирования» в этой стране[581].

С одной стороны, это могло означать, что капстраны начали следовать курсом, проложенным СССР, переняли советские методы управления экономикой, а значит, признали, что эти методы — правильные и единственно верные. В 1975 г. советская пресса писала, что в США «уделяется значительное внимание изучению различных аспектов советской системы и методов планирования, текущему и перспективному развитию нашей экономики», в американских университетах «преподают теорию централизованного планирования в СССР, разрабатываются модели для прогнозных оценок развития народного хозяйства Советского Союза». А.И. Самсин отмечал, что «знамением времени в капиталистических странах, видимо, становятся лозунги “планировать или погибнуть” либо “планировать или отстать”»[582], то есть экономическое соревнование на мировой арене начало идти по «советским правилам» (что можно рассматривать и как реализацию советских ожиданий относительно «конвергенции», которая должна была завершиться распространением коммунизма в мировом масштабе).

Однако, с другой стороны, организация экономики, свойственная для СССР, в глазах советских идеологов выгодно отличала первую от экономической системы капстран. Поэтому, если на Западе начали внедрять подобный опыт, возникала нежелательная «конкуренция». В итоге перенимание капстранами советского опыта было подвергнуто критике, с целью доказать, что такие меры бессмысленны по ряду оснований.

Во-первых, макроэкономическое планирование и государственное регулирование экономики — это «собственность» социалистического строя. Они могут быть реализованы только при таком строе и не являются «социально нейтральными», то есть подходящими для любой общественной формации. Страны Запада и здесь обвиняли в «плагиате» — «заимствовании марксистских положений», «категорий и форм социалистической экономики», «их извращения и приспособления для собственных нужд». Кроме того, было указано, что «буржуазные экономисты» и вовсе «претендуют на роль создателей теории планирования»[583] (у них действительно были для этого основания).

Во-вторых, советские эксперты заявили, что подлинно научное планирование экономики при капиталистическом строе невозможно, ведь оно достижимо «только в условиях господства общественной собственности на средства производства и ликвидации политической власти эксплуататоров», то есть в СССР и других соцстранах. По мнению экономистов, когда «основной упор делается на частную инициативу, планирование теряет необходимую базу» — так, в США большинство межфирменных связей к концу 1960-х гг. «складывалось стихийно», а в 1970-х гг. американская система «планирование — программирование — составление бюджетов» «не оправдала себя ни в военной, ни в гражданских отраслях промышленности». С другой стороны, советские эксперты заявили, что на Западе специально пытаются «опорочить идею планирования» в глазах «развивающихся» стран, чтобы «доказать, что экономический и социальный прогресс возможен и на капиталистическом пути»[584].

В-третьих, в СССР считали, что даже реализованные в капстранах планирование экономики и национализация не приведут их к социализму, так как собственность на средства производства здесь на самом деле не национализируется, а только лишь «огосударствляется»[585]. Северные страны обвиняли в лишь формальном стремлении к «социалистическим» реформам в сфере экономики и в том, что на практике их экономическая политика работает «в пользу капиталистов», а реальное влияние трудящихся на экономику «остается незначительным». Развитие государственного сектора экономики в Скандинавии считали «точечным», а сам этот сектор — «несоциалистическим», играющим «подчиненную роль» на фоне доминирования «частного капитала» и олигархии. Государство в этих странах заклеймили как «совокупного капиталиста»[586]. Кроме того, было указано, что в «развивающихся» странах «буржуазия… очень активно использует государственный сектор для собственного обогащения»[587].

В-четвертых, практическая реализация мер государственного регулирования экономики в капстранах была названа малоэффективной или неэффективной вовсе. Е.А. Берков отмечал, что «этими мерами невозможно обеспечить плановое развитие хозяйства страны». Он считал, что «попытки государственного регулирования капиталистического хозяйства не в состоянии устранить конкуренцию и анархию производства, не могут обеспечить планомерного развития экономики в масштабе общества», и в итоге такие меры приносят пользу лишь монополиям. Было объявлено, что «используемые в США методы предвидения… не выдерживают проверки временем», попытки «так называемого государственного планирования» в Италии, Франции, Японии не избавили эти страны «от экономических и финансовых кризисов, роста безработицы и инфляции», а наоборот, обострили их, усилили «общую неустойчивость капиталистической экономики»[588]. Это означало, что «плагиат» советских экономических наработок не дал результата.

Меры государственного регулирования экономики в Северных странах были признаны чрезмерно осторожными (чтобы не вызвать недовольства «буржуазии»), «вынужденными» под давлением избирателей, имеющими непоследовательный, паллиативный характер и низкую эффективность. Было заявлено, что разрабатываемые в Швеции экономические прогнозы «не имеют ничего общего с плановым хозяйством социалистических стран… и не угрожают частному предпринимательству». Обозначенная в проекте новой программы СДРПШ (1974 г.) необходимость экономического планирования была оценена, фактически, как пустая декларация[589].

Общие выводы о идеологических перспективах Запада, разумеется, были негативными. В 1971 г. Л.Н. Москвичев заявил об очевидности того, «что капитализм не состоянии разрешить основные вопросы, волнующие человечество», а «буржуазная общественная мысль» не способна «выдвинуть идеи, которые бы увлекли широкие народные массы»[590].

Отдельным направлением идейной борьбы была контрпропаганда — ответ на критику советской системы, которая исходила из капстран. Причиной нагнетаний этой критики были объявлены опасения Запада относительно «развития и устойчивого прогресса нового социально-экономического строя», «ибо все больше стран обращаются к опыту СССР». Поэтому западные идеологи «стремятся всячески подорвать популярность социалистического строительства», затушевать и извратить «выдающиеся достижения реального социализма»[591].

В СССР считали, что советской системе есть что ответить на такую критику. На совещании у Л.И. Брежнева в декабре 1969 г. П.Н. Федосеев отметил, что у граждан страны «есть такие права… которые ничего не стоят капиталистам (то есть что капстраны не тратят на это денег. — Ф.С.): это право на образование… право на охрану здоровья… право на жилище… Вот это значит социалистическая демократия… Нигде в мире нет таких дешевых книг, газет, журналов… Вот это право на культуру, на образование… Смешно нам соревноваться с буржуазными демократами. У нас совсем другой путь демократии: она гарантирует человеку жизнь… Все делается для человека, для улучшения его жизни». В советской пропаганде постоянно подчеркивались эти моменты, с акцентом на том, что в капстранах все эти блага «простым людям» недоступны. В изданной в 1974 г. книге «Критика буржуазных экономических теорий социализма», согласно замыслу ее авторов, была «показана несостоятельность буржуазных концепций, призванных “обосновать” догму о “неэффективности” социалистической экономики»[592].

Контрпропаганда велась и за границей. Ее задача состояла в том, чтобы «в ходе культурных и иных контактов с представителями капиталистических стран… подчеркивать такие стороны марксистско-ленинской идеологии как ее реальный гуманизм, интернационализм, враждебность шовинизму, расовым и националистическим предрассудкам, уважение к культурным ценностям, ее мирные, конструктивные устремления». Касалось это и распространения информации о различных аспектах советской социально-экономической системы. Так, когда стало известно, что Экономическая комиссия Конгресса США собирается «широко распространить» в зарубежных странах изданное ею в 1966 г. пятитомное исследование «Новые направления в советской экономике», содержавшее негативные оценки последней, руководство СССР предписало провести мероприятия, направленные на информирование зарубежной общественности о развитии советской экономики. Характерно, что одной из целевых групп для контрпропаганды были эмигранты из СССР[593].

Таким образом, идеологические вызовы, исходившие из капстран, были признаны опасными и подверглись жесткой критике. Советские теоретики считали, что почти все концепции, разработанные на Западе, тесно связаны, а также направлены непосредственно против советской идеологии (как и деятельность многих западных ученых и экспертов).

Достижения капстран в социально-экономической сфере советские идеологи и пропагандисты пытались нивелировать упором на отрицательные аспекты жизни в странах Запада, противопоставляя им исключительные успехи СССР. Кроме того, было объявлено, что капстраны пытаются неумело скопировать советские меры, реализованные в этой сфере, что в итоге не приносит результата.