Важнейшим отражением советской оценки внешнеполитического и идеологического курса СССР было проведенное в Москве в июне 1969 г. Международное совещание коммунистических и рабочих партий. На пленуме ЦК КПСС, проведенном по результатам этого мероприятия, Л.И. Брежнев заявил о его успехе: «Сам факт проведения совещания, его итоги нанесли сокрушительный удар по измышлениям империалистической пропаганды о “кризисе мирового коммунизма”», «совещание еще раз показало, что КПСС была и остается признанной ведущей силой в коммунистическом движении»[671].

В постановлении, принятом пленумом, было указано, что совещание «явилось большим успехом коммунистического, рабочего и всего освободительного движения», оно «подтвердило правильность линии марксистско-ленинских партий (в первую очередь, КПСС. — Ф.С.) на преодоление возникших разногласий, укрепление единства коммунистического движения». Пленум указал, что во всем мире необходима «последовательная борьба за чистоту марксизма-ленинизма, против ревизионизма, догматизма, национализма». По мнению руководства КПСС, на совещании была «закреплена» линия СССР и ряда других соцстран на подавление реформизма в Чехословакии, а внешнеполитический курс Китая и «его раскольническая политика встретили решительный отпор со стороны подавляющего большинства братских партий», то есть в мировом масштабе провалилась попытка КПК «выдать за революционный образец казарменно-бюрократический “социализм” маоистского образца». Кроме того, считалось, что на совещании был косвенно осужден «мелкобуржуазный» курс ряда компартий стран Запада (британской, итальянской, французской) и СКЮ[672].

Впоследствии Л.И. Брежнев неоднократно возвращался к итогам этого мероприятия, подчеркивая их успешность для СССР. В марте 1973 г. он заявил: «После событий в Чехословакии, на следующий год, собрать международное коммунистическое движение в Москве — дело не простое. Это один из крупнейших успехов нашей политики в коммунистическом и братском движении». В декабре 1975 г. советский лидер напомнил, что «в 1969 году казалось невозможным провести международное совещание, а мы его провели»[673]. (Действительно, это мероприятие нужно рассматривать как одно из значительных событий, хотя бы потому, что оно стало последним в истории СССР.)

Лидеры страны видели успехи в преодолении «фронды» со стороны компартий капстран. Л.И. Брежнев на совещании в феврале 1971 г. сделал вывод, что «на базе усиления наших позиций, наших взглядов формируется программа для действий французских, итальянских, бельгийских, латиноамериканских и коммунистов других стран» в международной сфере. В 1973 г. генсек заявил, что политику КПСС «начинают понимать» в коммунистическом движении. Он считал, что «крупнейшие партии Европы относятся неплохо к политике нашей партии» (в том числе французская, британская и американская[674]). По мнению Брежнева, «когда-то Гэс Холл[675]… капризничал», однако затем он раскаялся, у него «хватило мужества сказать, что он не понимал, ошибался»[676].

Закономерно, что в советской пропаганде звучала высокая оценка положения зарубежных компартий — даже в начале 1980-х гг., когда отношения с многими партиями еще более осложнились[677]. Г.Х. Шахназаров писал, что «коммунистические партии стали влиятельной международной силой. Возросла их численность, увеличивается количество избирателей, голосующих за коммунистов на выборах в парламент и местные органы». Он прогнозировал, что в дальнейшем «авторитет коммунистических партий будет возрастать»[678].

Действительно, определенный потенциал для сохранения советских позиций в компартиях капиталистических и «развивающихся» стран все же оставался. В значительной части мира подавление «Пражской весны» не встретило критики со стороны коммунистов. Напротив, этот шаг одобрили, например, три большие латиноамериканские компартии — Чили, Аргентины и Уругвая, а также компартии Сирии и Израиля. Партии, даже осудившие СССР, не разорвали с ним отношения. ИКП подтвердила «братскую» солидарность с Советским Союзом и поддерживала его политику по отношению к Западу. Компартия Великобритании подчеркивала «историческую роль СССР и идентичность взглядов… на международную политику». Финские коммунисты продолжали поддерживать Москву по всем основным вопросам (кроме «чехословацкой проблемы»)[679]. Очевидно, у компартий оставались надежды на урегулирование ситуации в «мировой системе социализма» и присутствовало понимание, что СССР является главным оплотом марксизма-ленинизма во всем мире.

Значительная часть «рядовых» коммунистов, часто вразрез с позицией руководства партий, поддержала позицию СССР по Чехословакии — в том числе в Австрии, Италии, Франции и Швеции, в итоге чего «публичная ссора с Москвой» по «чехословацкой проблеме» втянула компартии в конфликт с частью их членов[680]. Даже после «Пражской весны» многие «рядовые» итальянские коммунисты продолжали считать Советский Союз «миротворцем», социалистическим государством, «несущим мир и прогресс», а ввод войск в Чехословакию рассматривали лишь как трагическую ошибку, но не акт агрессии, присущей советской системе[681].

Несмотря на усиление пропаганды «своего пути к социализму», западные коммунисты не отвергали полностью советский опыт[682]. Международное совещание коммунистических и рабочих партий, проведенное в Москве в июне 1969 г., в отдельных моментах показало успех СССР. Даже на Западе признали, что «совещание приобрело антикитайский характер». В передачах Пекинского радио об этом мероприятии не упоминалось, а «Радио Тираны» ограничилось повторением тезисов передовой статьи газеты «Зери и популлит»[683] под названием «Ревизионистские предатели разглагольствуют о единстве, углубляя раскол»[684]. КПСС удалось добиться единогласного принятия совещанием документа о праздновании столетия со дня рождения В.И. Ленина, где было провозглашено, что «верность марксизму-ленинизму — великому интернациональному учению — залог дальнейших успехов коммунистического движения»[685].

Отдельные позитивные для СССР моменты были отмечены и в 1970-х гг. Так, позиция руководства ФКП в отношении советской политики была очень осторожной, а зачастую и прагматичной, не говоря уже о подходе компартий Австрии или Великобритании[686]. В январе 1972 г. в журнале Компартии США «Political Affairs» вышла критическая рецензия на книгу А.Д. Сахарова «Прогресс, сосуществование и интеллектуальная свобода», изданную в Нью-Йорке. В рецензии говорилось, что труды Сахарова «служат антисоциалистическим, антисоветским целям американского империализма». По данным посольства СССР в Швеции, на XXIV съезде «Левой партии — коммунисты» в марте 1975 г. «в позицию партии был внесены известные положительные изменения». По мнению советских дипломатов, ЛПК восстановила отношения с КПСС, а также приверженность марксизму-ленинизму и пролетарскому интернационализму, отошла от поддержки позиции Китая по отношению к СССР. В политическом отчете советского посольства за тот же год был сделан вывод, что по позициям шведских маоистов нанесли «существенный удар… здоровые силы… “Объединенных групп поддержки НФОЮВ”». В прокитайских группировках стали видны «признаки организационного и идеологического кризиса, обусловленного компрометацией внешнеполитической линии Пекина»[687].

Тем не менее это были лишь отдельные моменты. Отношения между Советским Союзом и компартиями капстран оставались нестабильными. Многие партии, особенно ведущие, не желали быть беспрекословными «сателлитами» КПСС.

Ввод войск стран-участниц ОВД в Чехословакию в 1968 г. привел к усилению противоречий между СССР и компартиями капиталистических и «развивающихся» стран. В Западной Европе эта акция была осуждена почти повсеместно — только небольшая компартия Люксембурга и запрещенная Компартия Германии поддержали ее, а Компартия Дании позднее отозвала свое изначальное осуждение этой акции. События в Чехословакии для некоторых ведущих компартий были, пожалуй, «первой ласточкой», когда они публично поддержали осужденные Советским Союзом веяния (реформы в Чехословакии) и раскритиковали действия самого СССР. Руководители Итальянской и Французской компартий осудили акцию в Чехословакии. ИКП назвала ее «трагической ошибкой» и подтвердила свою «братскую солидарность» с чехословацким руководством. Политбюро ФКП в связи с этими событиями даже хотело созвать совещание коммунистических и рабочих партий[688].

Шведские коммунисты заявили, что правительство СССР «компрометирует идеалы социализма и коммунизма». Руководство «Левой партии — коммунисты» в период чехословацких событий пыталось всеми способами «отделиться от Москвы». Лидер этой партии К.Х. Херманссон принял участие в демонстрации протеста перед советским посольством в Стокгольме. Глава Компартии Норвегии Р.Т. Ларсен заявил о нетерпимости вмешательства одной партии во внутренние дела другой и возрождения «международного руководства над коммунистическими партиями» (очевидно, он имел в виду давно ликвидированные Коминтерн и Коминформ. — Ф.С.). Компартия Великобритании призвала к немедленному выводу войск ОВД из Чехословакии, осудила вторжение и назвала его, как итальянцы, «трагической ошибкой». Критике эту акцию подвергли также компартии Австралии, Мексики и Японии, а Компартия Индии заняла «неоднозначную позицию»[689].

В те годы известный американский марксист П. Суизи сделал вывод, что кризис в Чехословакии «обозначил начало конца политического и идеологического влияния Москвы на развитые капиталистические страны… Эра ориентации на Москву близится к концу»[690].

Подавление «Пражской весны» привело и к подрыву позиций самих западных компартий: ряд левых и коммунистических партий потерпел поражение на выборах[691]. Несмотря на осуждение руководством ИКП вторжения в Чехословакию, многие итальянские коммунисты положили на стол партбилеты — за осень — зиму 1968–1969 гг. из партии вышли около 1 млн человек[692].

«Фронда» компартий ярко проявилась в рамках подготовки и проведения Международного совещания коммунистических и рабочих партий. Как констатировал Госдепартамент США, в этом процессе «Москва претерпела… задержки и неудачи». Итальянская компартия, хотя и поддерживала позицию КПСС в китайско-советских разногласиях, выступала против созыва совещания, опасаясь, что оно приведет к «изгнанию» Китая, что противоречило бы полицентристским стремлениям ИКП[693].

Компартия Швеции еще в 1964 г. выступала против созыва совещания на глобальном уровне, предпочитая проведение подобных мероприятий по отдельным регионам — например, с участием только западноевропейских компартий (в этой идее проявилась тенденция шведских коммунистов к обособлению от СССР и других соцстран). В 1965 г. руководство КПШ заняло подчеркнуто «нейтральную» позицию в отношении итогов консультативной встречи представителей коммунистических и рабочих партий, проведенной в Москве. В 1967 г. лидеры шведских коммунистов заявили, что даже и региональные совещания не очень нужны, особенно если на них принимаются «совместные заявления, обязательные для всех компартий»[694] (здесь видно стремление шведской компартии к «национализации»).

С большим трудом КПСС удалось сохранить влияние на большинство компартий и все-таки добиться созыва международного совещания. Это мероприятие было менее представительным, чем предыдущее, — на него не приехали представители компартий Китая, Албании, Югославии, Вьетнама, КНДР[695], а из числа капстран — Нидерландов, Новой Зеландии, Японии. Компартии Швеции и Кубы присутствовали только в качестве наблюдателей.

На совещании с открытой критикой советской позиции выступили представители компартий Австралии, Испании, Италии, Мексики, Швеции и ряда других стран. Основными объектами критики ожидаемо стали ввод войск ОВД в Чехословакию и советско-китайские противоречия. Национальный секретарь Компартии Австралии Л. Ааронс настаивал на включении в «Основной документ» совещания (его резолюцию) осуждение империалистической политики США в отношении КНР. Лидер Мексиканской компартии А. Матинес-Вердуго заявил, что «совещание не должно стремиться к осуждению политики ни одной из партий» (с намеком на недопустимость нападок на Компартию Китая). Генеральный секретарь испанской компартии С. Каррильо указывал на идеологические трудности совещания, отразившиеся в слабости «Основного документа», вследствие чего это мероприятие не дало «“программной хартии” или “генеральной линии” для компартий». Некоторые участники совещания выражали недовольство, что на нем не были представлены «не только все коммунистические партии, но также и левосоциалистические партии… национальные и социальные освободительные движения»[696]. Ряд партий в итоге не подписал «Основной документ».

Хотя на совещании в выступлениях представителей некоторых западных компартий говорилось о «главенствующей роли СССР», в итоговой резолюции такой вывод отсутствовал. Документ о праздновании столетия со дня рождения В.И. Ленина остался обычной декларацией и не остановил дальнейшего роста идейно-политической дифференциации в «коммунистическом лагере»[697]. Г.Х. Шахназаров в своих воспоминаниях писал, «что достигнуть главной цели, которая ставилась перед совещанием, не удалось. Его итогом стал не апофеоз интернациональной солидарности, а раскол МКД, теперь уже закрепленный документом, под которым не стояла подпись крупнейшей коммунистической партии — китайской»[698]. Впоследствии ни одной серьезной попытки созвать международное совещание компартий не предпринималось. Мировое коммунистическое движение вступило в стадию глубокой дезинтеграции[699].

Идеологические искания СССР, связанные с внедрением концепции «развитого социализма», не произвели большого впечатления на западные компартии. После вторжения в Чехословакию у них, наоборот, сложилось мнение, что Советский Союз окончательно завершил поиск новых, путей социалистического развития[700].

Компромисс, на котором был построен советский ответ на вызов со стороны компартий стран Запада, основанный на признании возможности «своего пути к социализму», был шатким, что ярко проявилось в создании и внедрении рядом компартий концепции «еврокоммунизма».

«Еврокоммунизм»[701], который стал самостоятельным течением внутри коммунистического движения, базировался на тезисе, что каждая страна имеет свои уникальные условия и должна сама выбирать свой путь к социализму и коммунизму[702] «посредством длительной эволюции, исключительно мирным путем». Об этом было заявлено на встрече в Ливорно в июле 1975 г., где итальянская, испанская и французская компартии приняли совместную декларацию[703], которая и положила начало внедрению концепции «еврокоммунизма».

Само по себе заявление о «собственном пути» не было опасным для интересов СССР, однако по остальным параметрам концепция «еврокоммунизма» вышла далеко за идеологические «границы», допустимые с советской точки зрения.

Во-первых, в рамках «еврокоммунизма» усиливалась «национализация» западных компартий. СССР окончательно и, можно сказать, официально перестал рассматриваться как образец для подражания[704]. Причиной создания этой концепции была неудовлетворенность компартий советской моделью социализма вкупе с коренными изменениями в составе трудящихся масс в капстранах, ростом под воздействием НТР их материальных и духовных запросов[705]. «Еврокоммунизм» подразумевал отрицание ведущей роли КПСС, универсальной применимости революционного опыта или модели, представленной странами «научного социализма» (особенно в высокоразвитых индустриальных обществах), и отказ от подчинения интересам СССР и «международного революционного движения»[706]. В то же время, подчеркивая свой автономный статус, «еврокоммунистические» партии (в частности, ИКП и ФКП) все же намеревались остаться частью этого движения[707], что несло опасность его «разложения» изнутри.

Важным аспектом был курс компартий на общеевропейскую «национализацию» — стратегия «еврокоммунизма» подразумевала усиление роли Европы как третьей, независимой силы в миропорядке эпохи холодной войны[708]. Лидер испанских коммунистов С. Каррильо провозгласил, что цель «еврокоммунистов» — это «Европа, независимая и от СССР, и от США, Европа народов, ориентированных на социализм, в которой наша страна (Испания. — Ф.С.) сохранит собственную индивидуальность»[709]. Итальянская компартия выдвинула принцип: «Ни антисоветизм, ни антиамериканизм», противопоставив биполярной модели миропорядка европейское пространство как «третью силу»[710]. По выводам западных экспертов, «еврокоммунисты» были «стойкими оппонентами капиталистической экономической системы и безжалостными критиками роли Америки в мировых отношениях и ее лидерства в Западном мире»[711].

Во-вторых, «еврокоммунизм» знаменовал усиление «социал-демократизации» западных компартий. С. Каррильо заявил, что «еврокоммунистическая стратегия предлагает осуществить сближение (конвергенцию) с социалистическими и социал-демократическими партиями, христианскими прогрессивными силами, со всеми демократическими группами»[712]. Западные компартии развернули деятельность по созданию «союзов прогрессивных сил» и практической работе с разными социальными слоями «во имя демократического и социалистического обновления общества». Э. Берлингуэр, став лидером итальянских коммунистов в 1972 г., взял курс на достижение широкого и массового союза исторически значимых демократических сил — коммунистических, социалистических и христианско-демократических, назвав это «стратегией исторического компромисса». Эта стратегия была принята на XIV съезде ИКП в марте 1975 г.[713]

«Еврокоммунизм» можно квалифицировать и как вариант социал-демократической стратегии и политического действия[714], и как «третий путь» — но не социал-демократический, а находящийся между социал-демократической и советской моделями[715]. Цель партий, принявших эту концепцию, заключалась в создании европейского коммунистического движения — «третьей силы», противопоставляющей себя как ортодоксальному коммунизму и реальному социализму, так и (гораздо в меньшей степени) социал-демократии и связанным с ней левым силам[716].

В-третьих, закономерным итогом был отход партий, принявших «еврокоммунизм», «от марксистско-ленинской (и маоистской) ортодоксии в идеологии, политике, экономике и культуре»[717]. «Еврокоммунистические» партии отказались от «диктатуры рабочего класса», признали допустимость плюрализма мнений и фракционной борьбы[718]. Это категорически выходило за пределы допущенных советской идеологией рамок. Идеологи из соцстран считали, что «“социалистический” плюрализм является наиболее опасным вариантом антикоммунизма и антисоветизма», и «плюралистический лозунг “отмежевания от Москвы” направлен против реального социализма»[719].

Заметным было воздействие на концепцию «еврокоммунизма» идей «Пражской весны»[720], жестко осужденных руководством Советского Союза и большинства других европейских соцстран. Американский политолог Т. Томпсон сделал вывод, что именно события в Чехословакии повлекли отказ испанских и итальянских коммунистов от «советской модели»[721].

«Еврокоммунизм» был ответом на вызовы дня, актуальные для капстран, — западные компартии осознавали проблему сокращения численности рабочего класса и появления новых социальных групп, в связи с чем перестраивали свой политический курс[722]. Этот ответ, очевидно, имел эффективность — например, в Италии в 1970-е гг. электорат коммунистов увеличился на треть (а социалистов — только на 10%)[723]. Успехи на выборах были у Французской компартии. Западные политологи сделали вывод, что компартии «серьезно подорвали тезис… будто коммунизм несовместим с западной цивилизацией и образом жизни»[724]. Характерно, что в капстранах «еврокоммунизм» был воспринят оппонентами коммунистов с подозрением — они считали его «политической уловкой»[725] компартий или даже «тактическим маневром Москвы»[726].

На самом деле переход западноевропейских компартий на платформу «еврокоммунизма», разумеется, не только не был санкционирован КПСС, но и представлял большую опасность для советских позиций не только в «капиталистическом мире», но и в «соцлагере». Западные политологи считали, что «еврокоммунисты», «атакуя советскую внутреннюю политику и… политику в Восточной Европе… задели за живое» СССР, так как на кону оказались его «власть и престиж, а также легитимность КПСС»[727], и в итоге «еврокоммунизм» обладал способностью нанести «последний удар по советскому руководству в коммунистическом движении»[728]. Как писал американский эксперт Р. Хатчингс, «еврокоммунисты» в 1970-х гг. стали источником «идеологической эрозии» в Восточной Европе, как югославы в 1950-х и китайцы в 1960-х гг., но еще более сильным, так как их влияние достигло диссидентских интеллектуальных кругов, усиливавшихся в соцстранах[729].

Ярким моментом, выявившим идеологическую опасность «еврокоммунизма», стало выступление генерального секретаря Итальянской компартии Э. Берлингуэра на XXV съезде КПСС в феврале 1976 г. Он огласил все основные тезисы «еврокоммунистической» концепции, в том числе плюрализм идей внутри «международного коммунистического движения», независимость всех компартий и строительство в странах Запада социалистического общества на основе «многообразной и демократической системы», что «гарантировало бы соблюдение всех личных и коллективных свобод, свободы религии и культуры, искусства и науки». Берлингуэр открыто заявил, что в «опыте борьбы за социализм и опыте социалистического строительства в других странах» (в том числе, очевидно, и в СССР. — Ф.С.) есть не только позитивные, но и негативные стороны[730]. Как отметили западные политологи, это была «первая формальная демонстрация размаха, интенсивности и частоты различий и несогласия между Москвой и западноевропейскими компартиями»[731].

Закономерно, что концепция «еврокоммунизма» вызвала категорическое неприятие со стороны СССР[732] и была признана «антиреволюционной». Через две недели после XXV съезда КПСС М.А. Суслов обозначил как «врагов марксизма» тех, кто интерпретирует коммунистическую идеологию в своем ключе[733].

Тем не менее критика, исходившая из Москвы, не произвела на западных коммунистов никакого впечатления[734]. «Еврокоммунизм» продолжал распространяться — в частности, в начале 1980-х гг. он завоевал позиции в шведской «Левой партии — коммунисты»[735]. Продвижение этой концепции осложнило советские усилия по поддержанию гегемонии в Восточной Европе и обеспечивало опору для Югославии и Румынии в их независимой политике[736] — они «оглядывались» на компартии капстран, ссылались на их опыт и пользовались моральной поддержкой последних.

Кроме того, в 1970-х и начале 1980-х гг. продолжалась «фронда» западных компартий по различным вопросам идеологии, международной политики, а также событий в СССР и других странах «соцлагеря». На праздновании 50-летия Итальянской компартии в 1971 г. в присутствии советской делегации было объявлено, что основатель этой партии А. Грамши уже в 1920-е гг. «предостерегал о тревожном развитии большевистской партии» в СССР. (Руководители Советского Союза были поражены этим высказыванием: «Вон куда идут. О каком тревожном развитии может быть речь, когда Ленин руководил партией… Так нельзя»[737].) После государственного переворота в Чили и свержения демократического правительства С. Альенде в сентябре 1973 г. Э. Берлингуэр опубликовал несколько статей, в которых поставил на одну доску действия генерала А. Пиночета и ввод войск стран-участниц ОВД в Чехословакию[738]. (Это было «пощечиной» для СССР, где Пиночета объявили «фашистом».) В мае 1978 г. в газете «Унита» (центральный печатный орган ИКП) был опубликован критический материал об уголовном преследовании Ю.Ф. Орлова и других советских диссидентов. (Аналогичным образом британский коммунистический журнал «Коммент» в ноябре того же года подверг критике законодательство СССР об ответственности за антисоветскую пропаганду[739].) В январе 1982 г. Берлингуэр заявил, что «модель реального социализма в советском варианте представляет собой исторический тупик, поскольку обновление ее невозможно, политика реформ блокируется, а сам путь Октября и его побудительный импульс, предложенный СССР, полностью исчерпал себя»[740].

Со стороны Французской компартии в адрес СССР, как отмечали руководители страны, «стала часто звучать отнюдь не дружественная критика… особенно по вопросам советской демократии»[741]. В 1974 г. ФКП осудила высылку из СССР А.И. Солженицына[742]. В конце 1976 г. представители руководства этой партии приняли участие в митинге в парижском конгресс-центре «Мютюалите» и сделали «очерняющие политику КПСС заявления в связи с мерами по освобождению» Л. Корвалана[743]. Некоторые лидеры ФКП предлагали провести дискуссию «о демократии в Советском Союзе»[744].

Шведская «Левая партия — коммунисты» взяла линию «на ограничение связей с КПСС». В ее пропагандистской деятельности слабо освещались события в СССР. Материалы, рекомендуемые для системы партийной учебы, не включали выступления советских руководителей, однако рекомендовали для изучения труды «ревизионистов» — Р. Гаро ди, Э. Фишера, Э. Гольдштюкера. ЛПК не делала различий между политикой СССР и КНР, пропагандировала контакты с Компартией Китая, рекламировала Албанию как «образец строительства социализма», осуждала преследование А.И. Солженицына[745]. Советский дипломат Е.П. Рымко, работавший в те годы в Швеции, вспоминал, что с подачи лидера ЛПК К.Х. Херманссона «был взят курс на дистанцирование шведских коммунистов от линии КПСС, курс на самостоятельность… Налицо был отказ от марксистско-ленинской линии бывшего председателя партии Хильдинга Хагберга, шедшего в фарватере КПСС… Образно говоря, руководство шведской компартии отбилось от наших рук»[746].

Разработанный в 1970 г. проект программы Компартии Австралии был оценен в СССР как «документ, во многом расходящийся с основными положениями марксистско-ленинской теории, полностью игнорирующий опыт мирового революционного движения», имеющий «явно ревизионистский характер». В проекте не упоминались ни имя В.И. Ленина, ни ленинизм.

Эта компартия поддерживала «демократическую модель социализма» и объявила, что соцстраны «во многих важных аспектах еще не достигли социалистических идеалов и чаяний»[747].

Во время подготовительных встреч к Совещанию коммунистических и рабочих партий Европы, проведенному в июне 1976 г. в Восточном Берлине, многие западные партии, поддержанные Румынией и Югославией, сопротивлялись усилиям СССР навязать главную идеологическую линию, и в итоге Советский Союз был вынужден пойти на важные уступки в этом вопросе[748]. Как пишет Г.Х. Шахназаров, в рамках совещания «на первый план вышли серьезные разногласия между КПСС, другими партиями соцсодружества и группой влиятельных западноевропейских компартий»[749]. Это мероприятие стало более чем просто «ратификацией» разногласий. В его итоговом документе «пролетарский интернационализм» и «единая коммунистическая стратегия» были заменены на «добровольное сотрудничество и солидарность», он не содержал критики партий, идейно разошедшихся с КПСС, а также не имел обязывающего характера[750]. Это еще раз показало снижение авторитета советской компартии и идеологии. Берлинская встреча стала последней коллективной акцией «международного коммунистического движения»[751].

Фактором, отягчившим отношения между СССР и компартиями капстран, стал ввод советских войск в Афганистан в 1979 г. В сентябре 1980 г. в Риме состоялась конференция на тему «Левые — за Афганистан», организованная журналом «Мондоперайо» (орган Итальянской соцпартии). Советские эксперты сделали вывод, что «конференция имела откровенно антиафганскую (то есть направленную против ДРА. — Ф.С.), антисоветскую направленность, преследовала цель продемонстрировать солидарность с афганскими мятежниками». На ее заключительном заседании выступил член ЦК Итальянской компартии Р. Ледда, а в состав вновь созданного «Комитета солидарности с Афганистаном» вошел член руководства ИКП У. Террачини. Критика в адрес СССР звучала и по поводу событий в Польше в 1980–1981 гг.[752] После детального изложения Э. Берлингуэром стратегии «еврокоммунизма» на пленуме ЦК ИКП в январе 1982 г. фактически произошел разрыв отношений итальянских коммунистов с руководством КПСС и СССР[753].

Многие левые и особенно ультралевые силы, активизировавшиеся на Западе с конца 1960-х гг., занимали антисоветскую позицию. Массовое движение «новых левых» в США решительно осуждало политическую практику «реального социализма»[754], принятую в СССР. Лидер датских ультралевых Г. Аппель и его соратники заявляли, что Советский Союз стал «неоколониальной державой», где идет «возрождение капитализма», а в мире произошел «раздел… между империалистическими трестами и современными советскими ревизионистами» (в таких утверждениях видно влияние маоизма, приверженцем которого был Аппель). Несмотря на свой антимаоизм, правление шведских «Объединенных групп поддержки Национального фронта освобождения Южного Вьетнама» не уставало критиковать и СССР. На своем заседании в апреле 1974 г. правление заявило, что «Советский Союз… проводит агрессивную и империалистическую политику», а также превратился «в социал-капиталистическое государство»[755].

В свою очередь, советские идеологи, одобряя в целом антиимпериалистическую направленность левых движений, упрекали их в «мелкобуржуазности» и неспособности осуществить реальные социально-политические преобразования без руководства со стороны коммунистических партий. Советская пропаганда утверждала, что студенты-коммунисты «решительно осуждают бунтарские действия левацких и троцкистских элементов», которые «ведут к изоляции студенчества от трудящихся». Затем, в начале 1970-х гг., подход был конкретизирован в двух аспектах: коммунисты высоко ценят подъем молодежного движения и активно в нем участвуют, однако буржуазия использует в своих целях различные левацкие группировки маоистов и троцкистов, чтобы изнутри «размыть» коммунистические и демократические организации молодежи; лидеры и идеологи «новых левых», несмотря на их революционный запал, устраивают буржуазию путаностью своих теорий и антикоммунистической направленностью своего ревизионизма[756].

В СССР обвиняли ультралевых в приверженности «мелкобуржуазным взглядам и концепциям», в попытке «выдать себя за “тоже пролетарское”, “тоже марксистское” течение» и в том, что их «претензии на “развитие” марксизма… сводятся к апологетике насилия». Советские эксперты утверждали об «идеологической опустошенности и бессилии… “левачества”» и о том, что «новые левые», отказавшись от сотрудничества с коммунистами, оказались «в идейном вакууме»[757].

Особое внимание было уделено критике идей, выдвинутых западным марксистом Г. Маркузе, который стал идейным вдохновителем «новых левых» на Западе и приобрел популярность среди протестующей молодежи 1960–1970-х гг., особенно после выхода его книги «Одномерный человек». Маркузе утверждал, что все сферы западного общества направлены на сдерживание перемен, а государство предлагает людям «потребительское псевдоосвобождение». Он призывал левых пересмотреть и «миф Октября», то есть понимание революции как процесса насильственного переворота. Молодежь обнаружила в работах Маркузе достаточно резкую критику западной цивилизации и буржуазного образа жизни, нашла некоторые важные ответы на мучившие ее вопросы. На основе этих идей «новые левые» разрабатывали новые формы политической борьбы. Маркузе сам поверил в «новых левых» во время событий 1968 г. и только на них возлагал надежды, связанные с построением социализма[758].

Советские идеологи заклеймили Г. Маркузе как «буржуазного идеолога», «псевдомарксиста», «антикоммуниста». Было объявлено, что «нигилистическая и антикоммунистическая сущность» его учения «соответствует позиции исторического пессимизма, которая является непосредственной идеологической реакцией обреченного на гибель капиталистического класса». Маркузе обвинили в заполнении «идейного вакуума» «новых левых» и в отказе от сотрудничества с коммунистами[759], что с советской точки зрения являлось отходом от марксизма.

Неоднозначно складывалась ситуация в «развивающихся» странах. С одной стороны, в третьем мире распространялись революционные идеи и в ряде стран пришли к власти прокоммунистические силы[760]. Однако в то же время некоторые государства отошли от ориентации на СССР. Как отмечали эксперты ИЭМСС в докладе, составленном в 1978 г., опыт Ганы, Мали и особенно Египта и Сомали[761] показал, «что социалистической ориентации в известной мере свойственна обратимость». Был сделан вывод, что страны, вставшие на «некапиталистический путь», отличаются «внутренней нестабильностью», которая мешает им «удержаться на избранном пути развития», особенно в условиях «растущего политического и идеологического давления Запада, проникновения капитала нефтедобывающих стран с реакционными и монархическими режимами и экспансионистских устремлений Китая»[762].

Одной из причин поражения просоветских сил в странах «Третьего мира» была некритичность их подхода к модели социалистического эксперимента в СССР, которая выразилась в «забегании вперед» и схематично-упрощенном подходе к политическим, экономическим, социальным реформам. Кроме того, в «развивающихся» странах иногда за «социализм» выдавались совсем другие, «националистические» концепции[763]. Так, следует отметить общий кризис «африканского социализма», ставший очевидным к концу 1970-х гг. Как писали западные политологи, вера в то, «что существует традиционный африканский социализм, оказалась в основном мифом, а расчет на традиционные африканские ценности для поддержки социалистической политики был ключевой слабостью» этой идеологии.

«Африканский социализм» в реальности представлял собой «искусно замаскированные меры государственного капитализма, которые привели к усилению зависимости от транснациональных корпораций и финансовых институтов», и «только в немногих странах… руководящие политические партии стали осуществлять институциональные изменения, требуемые для сокращения внешней зависимости и инициирования перехода к социализму»[764].

Таким образом, происходил дальнейший отход компартий капстран от ориентации на Советский Союз, чему было несколько причин. Во-первых, и в рамках традиционной марксистско-ленинской идеологии, и в рамках ее новаций КПСС не смогла предложить западным компартиям концепции, подходившие для дела продвижения коммунизма на Западе. В свою очередь, эти партии стали разрабатывать собственную идеологию, которая противоречила принятым в СССР догмам. Как писал Г.Х. Шахназаров, возник «спор между двумя этапами марксистской мысли — современной, которая была окрещена еврокоммунизмом, и традиционной, консервативной, упорно отстаиваемой нашим руководством»[765]. «Еврокоммунизм» более соответствовал целям западных компартий, которым в условиях изменившейся в капстранах социально-экономической ситуации требовался отход от устаревших догм для того, чтобы привести свою программу в соответствие требованиям времени.

Во-вторых, компартии ставили перед собой все более прагматические задачи, ограниченные потребностями развития конкретной страны, то есть усиливали свою «национализацию». Причиной этого было, прежде всего, снижение массовой «революционности» в капстранах, обусловленное повышением уровня жизни и другими социально-экономическими изменениями. Влияние также оказал отход от приверженности общим целям и задачам со странами «соцлагеря», морально-политическое дистанцирование от СССР и соцстран, обусловленное в том числе событиями 1956 и 1968 гг. Сыграли свою роль идеологические провалы КПСС, руководство которой «не смогло развить марксистско-ленинское учение об интернационализме в соответствии с условиями времени, отношениями между компартиями и развитием коммунистического движения»[766].

В-третьих, «прагматизация» целей и задач западных компартий влекла продолжение их «социал-демократизации», что сужало и даже делало ненужной их связь с Советским Союзом. В итоге, как писал Г.Х. Шахназаров, международная «пролетарская солидарность» «“увяла” до периодических совещаний, чтобы затем вовсе угаснуть»[767]. В целом, революционная инициатива на Западе перешла от коммунистов к «новым левым» — молодому поколению революционных сил.