Сохранение и усиление влияния СССР в мире закономерно рассматривалось советским руководством как одна из важнейших сфер деятельности. В первую очередь это касалось «соцлагеря». Уже в 1940-е гг. он рассматривался как социально-экономическая целостность, спаянная теорией марксизма-ленинизма[470]. В период правления Н.С. Хрущева любые попытки поставить под сомнение (даже по тактическим причинам) ведущую роль КПСС в международном коммунистическом движении рассматривались в Москве не иначе как «подрыв основ» и воспринимались крайне болезненно[471]. В «брежневскую эпоху» вызовы из соцстран, как отмечал Г.А. Арбатов, были не менее важны — в том числе из-за сложившегося у лидеров страны представлений о том, что Советскому Союзу в «социалистическом содружестве» отведены особые права, «включая право командовать и уж как минимум учить, наставлять других, заставлять во всем следовать нашему примеру»[472]. Действительно, соцлагерь был «сферой влияния» СССР, в создание и развитие которой он вложил немало сил и средств.

Размолвка с Китаем — крупнейшей по населению и важной по влиянию социалистической страной — к середине 1960-х гг. была, очевидно, наиболее важным внешнеполитическим вызовом для СССР. Оценка отношений с КНР была дана в речи Л.И. Брежнева, произнесенной в Ленинграде в июле 1965 г. Советский лидер отметил, что «китайцы, прибегая к самым разнообразным… самым даже провокационным формам и методам действий, пытаются внести раскол в коммунистическое движение». Он сделал вывод, что «речь идет, очевидно, о желании завоевать какие-то гегемонические позиции в коммунистическом движении. Явно налицо выпирают националистические тенденции и шовинизм». Характерно, что Брежнев подчеркнул цивилизационное отличие, «отдаленность» Китая от европейских и других соцстран и компартий: «Тот метод полемики и те фразы, действия, которые допускают китайцы, трудно воспринимаются большинством партий мира. Метод мышления совершенно не понятен, я бы сказал, европейцу, а формы — совершенно недопустимые»[473]. Это было указанием, с одной стороны, на антимарксистскую «национализацию» КПК, с другой — на принадлежность КПСС, в отличие от Китайской компартии, к сфере «европейского менталитета», что подчеркивало тесную связь советской партии с европейскими соцстранами и компартиями капстран.

В середине 1960-х гг. власти СССР считали, что они справляются с вызовами из Китая, дают им адекватный ответ, который был весьма сдержанным, осторожным. Л.И. Брежнев отметил, что новое руководство Советского Союза решило не давать китайцам «повода к открытой полемике», «проявлять максимум терпения и выдержки, не отвечать на всякие наглые, вульгарные статьи, которыми сейчас китайцы оперируют». Изданное в 1965 г. закрытое письмо ЦК КПСС «О борьбе КПСС за единство социалистического содружества и международного коммунистического движения», по мнению ознакомившихся с ним партийцев, имело «умеренный тон», отражало «благоразумный и спокойный подход к решению всех вопросов»[474].

Практическая реализация ответа КПСС на «китайский вызов» была такой: «В теоретических журналах, в нашем органе — “Правде”… разоблачать китайцев и защищать марксистско-ленинские положения в том или ином вопросе». Л.И. Брежнев также обозначил и другие методы противостояния Китаю: двусторонние встречи КПСС с другими коммунистическими и рабочими партиями, региональные совещания компартий. Целью этих мероприятий была «изоляция компартии Китая от международного коммунистического движения, разоблачение китайцев» (по мнению Брежнева — то, «чего они больше всего боятся»).

С другой стороны, советский лидер почти оправдывался за такую осторожную политику: «Это не значит, что мы ослабели, это не значит, что нам нечего сказать или выявились какие-то позиции, по которым мы не правы. Все, что происходит сейчас, еще и еще лишний раз утверждает, что КПСС стоит на правильных марксистско-ленинских позициях»[475].

Следует отметить, что, действительно, в СССР далеко не все поддерживали осторожный ответ на вызов со стороны Китая. Так, в мае 1965 г. на партсобрании в Госкомитете химической промышленности при Госплане СССР сотрудник этой организации, полковник в отставке И.К. Артюхов выступил с критикой: «Мы занимаем извинительную, уговаривающую позицию по отношению к китайским руководителям и этим много не достигли. С каждым днем они все больше наглеют. Нужно проводить более решительную позицию по отношению к ним… Я целиком согласен с позицией ЦК КПСС, но мне хотелось бы, чтобы по отношению к китайским руководителям мы действовали тверже». (В отчете о собрании было указано, что «после высказывания т. Артюхова выступили 6 коммунистов, которые раскрыли ошибочность взглядов Артюхова и обосновали правильность позиции ЦК КПСС. Разногласия в коммунистическом движении можно быстрее преодолеть путем терпеливого разъяснения, глубокого убеждения».) В начале 1966 г. граждане страны выражали недоумение, «почему мы терпим оскорбления китайских руководителей, не отвечаем на них», «критикуем политику китайских руководителей лишь от случая к случаю» и «в основном это делаем в защитных целях, в порядке ответа на наиболее грубые их нападки на КПСС»[476].

Тем не менее Л.И. Брежнев полагал, что политика в отношении КНР дает положительные результаты — в том числе «все больше рассеивается иллюзий в отношении руководства Китайской компартии, все меньше партий сомневающихся», «наши близкие друзья: поляки, чехи, венгры, немцы, болгары — все они поддерживают такую тактику КПСС в отношении китайцев», «братские партии» «осуждают китайскую раскольническую деятельность». Он отмечал, что потерпели провал усилия Китая по укреплению своего авторитета в «неприсоединившихся странах». Аналогичным целям служили двусторонние встречи Французской и Итальянской компартий, совещание коммунистических партий европейских стран в Брюсселе, «где также приняли очень хорошую резолюцию» относительно курса КНР. Советский лидер напоминал, что практика «не обращать внимания на провокации» уже приносила свои плоды и ранее: «Мы [так] делаем длительное время с Албанией, и уже никто не обращает [на нее] внимания. Албания уже в расчет в международном коммунистическом движении почти не принимается»[477].

Л.И. Брежнев выражал уверенность, что ситуация во всей «мировой системе социализма» — стабильна. По его мнению, с большинством компартий у КПСС сложились «хорошие отношения», и положение должно было улучшиться в отношениях и с «фрондирующей» Румынией, которая сделала ряд шагов навстречу СССР, и с Китаем. Генсек надеялся, что удастся «оттянуть китайцев от их такого раскольнического курса и наладить хотя бы одну сторону дела — совместные действия против империализма. Идет такой процесс, а время покажет»[478].

Однако вскоре сила внешнеполитических вызовов была осознана в полной мере. На XXIII съезде КПСС (март – апрель 1966 г.) были отмечены разногласия в международном коммунистическом движении, «опасные отклонения» от марксистско-ленинской линии «влево» и «вправо». На пленуме ЦК партии в декабре 1966 г. подчеркивали опасность «антисоветского курса» Китая, в постановлении ЦК от 18 мая 1967 г. — проблемы «единства международного коммунистического и рабочего движения», сохранения «чистоты марксистско-ленинского учения». В постановлении от 14 августа 1967 г. содержалось указание на «острую идеологическую борьбу» в глобальном масштабе[479].

В 1968 г. советский идеолог Р.И. Косолапов констатировал наличие всемирного «фронта идеологической борьбы», в рамках которого «речь идет о современном, подлинно научном толковании принципов революционного учения, об определении судеб социализма и коммунизма». В 1969 г. на совещании у Л.И. Брежнева сотрудник Международного отдела ЦК КПСС В.В. Загладин отметил, что «соревнование разных идей… усиливается», и в основе этого соревнования — «четыре главных концепции: мировая социальная — наша ленинская, праворевизионистская, левая китайская и империалистическая»[480].

Оценивая ситуацию, которая сложилась в 1960-х гг., С.П. Трапезников на совещании в преддверии XXIV съезда КПСС в январе 1971 г. сделал вывод, что «поправение, которое идет в компартиях Запада, чревато тяжелейшими последствиями. Возник израильский вопрос. Кто выступил на второй день? Коммунистические партии. По ленинградскому процессу[481] — Итальянская и Французская компартии… Это серьезные ущербные дела для нашей работы». П.Н. Демичев на том же совещании отметил, что идеологические вызовы со стороны зарубежных компартий направлены на серьезное «расшатывание» позиций СССР, особенно указав на «нападки со стороны китайцев»[482].

Уже с начала правления Л.И. Брежнева советскому руководству поступали конкретные предложения о необходимости дать ответ на эти вызовы. В мае 1965 г. главный редактор журнала «Проблемы мира и социализма» Г.П. Францов в своем письме в ЦК КПСС предлагал, чтобы советские философы П.Н. Федосеев и Ф.В. Константинов написали «статью о двух-трех нерешенных вопросах марксистской философии, бросив, таким образом, вызов всем философам-марксистам и показав, как советские теоретики подходят к решению этих вопросов» (при этом предлагалось избегать «поучительного тона»). Францов также считал необходимым шире публиковать в журнале советские материалы, в том числе о «научных основах управления народным хозяйством в период строительства коммунизма», так как «долг КПСС, располагающей могучей системой научных институтов, помогать коммунистам капиталистических стран в выработке научно обоснованной политики». Инициативу Францова поддержали Отдел пропаганды и агитации и Международный отдел ЦК КПСС, предлагая «шире использовать» журнал «для пропаганды политики КПСС» и передачи «опыта исследования учеными-марксистами современного мирового исторического процесса». (Л.И. Брежнев, кроме того, поручил провести «кадровое укрепление» этого журнала[483].)

В мае 1966 г. писатель Л.Р. Шейнин в своем письме в ЦК КПСС предложил создать при ЦК «особый идеологический центр» с участием представителей соцстран, «который координировал бы идеологическую работу в странах народной демократии, особенно работу с творческой интеллигенцией». Он полагал, что эта инициатива будет поддержана из соцстран — в частности, восточногерманский писатель Э. Штритматтер говорил Шейнину, что «в области экономики у нас есть СЭВ, но в области идеологии нет координирующего центра, хотя жизнь настоятельно этого требует»[484]. (Такой центр создан не был — очевидно, потому, что эту сферу уже координировали соответствующие подразделения ЦК КПСС.)

В июле 1966 г. Л.И. Брежнев в проекте записки в Политбюро ЦК КПСС отметил, что если в Советском Союзе «начнется большой теоретический разговор… то нельзя не видеть его международной значимости»[485]. Это означало, что советские идеологические искания должны принимать во внимание и внешнеполитические вызовы.

Одним из направлений ответа на эти вызовы стала пропаганда советской концепции «развитого социализма», задачей которой было, как писал американский советолог Т. Томпсон, оформить «единство коммунизма под идеологической мантией Москвы»[486]. Идеологическая работа с соцстранами усилилась, в том числе проводились регулярные многосторонние совещания представителей СМИ. Только в 1970–1975 гг. было проведено более 50 таких совещаний[487].

В октябре 1970 г. редакция журнала «Проблемы мира и социализма» организовала в Праге круглый стол с участием ученых из соцстран, на котором состоялось обсуждение этапов развития социализма и характерных черт ее «зрелой» стадии. В своем выступлении на этом мероприятии Г.Х. Шахназаров отметил, что советские ученые «выделяют проблему развитого или зрелого социалистического общества и его критериев, поскольку они имеют больше практическое значение для многих социалистических стран». В дальнейшем были проведены симпозиумы «Основные критерии развитого социализма и критика ревизионистских теорий “моделей социализма”» (ноябрь 1971 г.) и «Соединение достижений научно-технической революции с преимуществами социализма» (июнь 1972 г.), на которых продвигалась советская позиция. Как и предполагалось, одним из важных игроков на этом поле стал журнал «Проблемы мира и социализма»[488].

В рамках этой деятельности было оказано противодействие «идеологическим исканиям» ГДР. В 1971 г. при поддержке СССР был отправлен в отставку первый секретарь ЦК СЕПГ В. Ульбрихт. По мнению ряда советологов, одной из причин, которые усилили желание Москвы поддержать замену Ульбрихта, была его попытка отнять идеологическое лидерство у СССР в сфере разработки и внедрения концепции «развитого социализма»[489], а также заявления об отличиях восточногерманской идеологии от советской[490]. Подверглась критике восточногерманская оценка социализма как якобы самостоятельной, особой общественно-экономической формации[491]. Происходило это в рамках диалога — ученых из ГДР привлекали в качестве соорганизаторов упомянутых выше круглых столов и симпозиумов.

Ответ на вызовы из соцстран включал пропаганду актуальности учения В.И. Ленина для всего мира (по аналогии с укреплением «ленинизма» как основы внутренней политики в СССР). На совещании в ЦК КПСС в декабре 1969 г. Л.И. Брежнев дал установку: «Надо отбить в международном плане попытку некоторых оппортунистов, вроде чехословацких, [которые утверждают,] что Ленин — это явление русское, а не международное и не мировое… Под знаменем Ленина живем и трудимся не только мы, но и все революционное движение, все национально-освобождение движение… Классовая борьба идет именно по ленинскому пути, по ленинской науке». В феврале 1970 г. Брежнев отметил, что «Ленин предвидел ход мирового революционного процесса», и «все наши достижения должны показать величие ленинского учения, чтобы это было ясно всему миру»[492]. В таких идеях жила надежда, что имя Ленина еще сохраняло «сакральность» в среде зарубежных коммунистов.

Важным аспектом ответа на вызовы была критика «ревизионистских» идей, получивших распространение в соцстранах.

В эту деятельность был вовлечен, в частности, Институт философии АН СССР, в отчетах которого с 1969 г. появилась тема «Проблемы марксистской философии за рубежом». Критика «ревизионизма» и «оппортунизма» в соцстранах шла так же с опорой на «ленинские идеи»[493].

Ответ на вызовы включал в себя объявление «несоветских» социально-экономических моделей, разработанных в соцстранах и компартиями капстран, «негодными». Как заявил Р.И. Косолапов, возможна «либо единственная научная модель социализма, представленная в трудах Маркса, Энгельса, Ленина, в документах международного коммунистического движения, либо множество “моделей”, предлагаемых оппортунистами»[494].

Идеологи еще раз подтвердили недопустимость антисоветских демаршей со стороны соцтран. До событий «Пражской весны» наибольшую тревогу у руководства СССР вызывала Румыния. В марте 1967 г. Л.И. Брежнев в своих рабочих записях отметил недопустимость повторения «румынского прецедента» (имелись в виду заявления Румынии о независимости ее политики от СССР и другие проявления «фронды»). Он считал, что «надо… навести порядок в странах демократии», однако при этом подчеркивал необходимость консультаций с ними по всем вопросам[495]. Таким образом, изначально Брежнев выступал не за «волюнтаризм», а за «демократичные» пути убеждения соцстран в правоте советской идеологии и внешнеполитической позиции.

Однако затем, когда началась «Пражская весна», «чехословацкий вызов» был признан настолько опасным, что власти СССР решили пойти на силовое решение вопроса, хотя и в рамках согласований с другими странами «соцлагеря», а также консультаций с самим чехословацким руководством (так, в конце июля 1968 г. в словацком городе Чиерне-над-Тисой была проведена трехдневная встреча Политбюро ЦК КПСС и Политбюро ЦК КПЧ). Как известно, в августе 1968 г. в Чехословакию были введены войска стран — участниц Варшавского договора во главе с СССР, и затем была произведена смена руководства страны, что повлекло ее отход от политики реформ. Л.И. Брежнев обозначил подавление «Пражской весны» как идеологическую, «политическую акцию» по «защите ленинизма»[496], в чем опять видна отсылка к авторитету В.И. Ленина.

Чехословацкие реформы были расценены в СССР и большинстве других стран «соцлагеря» как «мирный переход от социализма к неокапитализму». В «советском блоке» считали, что произошел не только «отход Компартии Чехословакии от принципов марксизма-ленинизма», но и превращение ее «в партию социал-демократического типа»[497]. В июле 1968 г. в адрес КПЧ было направлено письмо от имени компартий пяти соцстран, в котором провозглашался примат «социалистического интернационализма» над чехословацкими поисками национальных путей строительства социализма[498]. Идеи чехословацких реформистов продолжали жестко критиковать и после подавления «Пражской весны» — так, на заседании ученого совета Института философии в феврале 1970 г. М.С. Савин в качестве примера «ревизионистских и правооппортунистических взглядов» привел «идеи децентрализации или рыночного социализма» О. Шика (экономист, который был премьер-министром Чехословакии в период «Пражской весны», а затем эмигрировал на Запад). П.Н. Федосеев писал, что такие теории ведут «к подрыву планомерного развития социалистической экономики»[499].

Несмотря на потепление отношений с Югославией и появление благожелательных публикаций о ее «модели», «внутренние» негативные оценки последней в СССР остались неизменными. Так, в 1966 г. советский посол в Чехословакии С.В. Червоненко в докладе в Москву сделал акцент на том, что экономическая система этой страны развивается в «нормальном» ключе, «не допуская сползания на путь югославского самоуправления». В 1969 г. Л.И. Брежнев на совещании в ЦК КПСС заявил, что «югославская модель» — «это целая проблема», так как недопустимо, что «каждая партия выбирает себе форму», вводит «свободно-рыночные отношения», к тому же при этом не проводит «никакой коллективизации» и других «социалистических» мер. Он задал риторический вопрос: «Что это — социализм?»[500]

На заседании ученого совета Института философии АН СССР в феврале 1970 г. было заявлено, что «отрицание плановых начал… привело к большим затруднениям в экономике Югославии». В докладе Института экономики мировой социалистической системы (ИЭМСС), изданном в том же году, указывалось на «чрезмерно широкое допущение» в югославской экономике товарно-денежных отношений, а также на «отход от принципов социалистического строительства, применяющихся в других братских странах», причем «многие из этих форм и методов оказываются неэффективными и в условиях самой югославской действительности»[501].

Следует отметить, что советские ученые признавали некоторые достижения «югославской модели». Так, в исследовании «О югославской концепции самоуправления и ее осуществлении на практике», подготовленном ИЭМСС в 1970 г., было указано, что югославская «система… несомненно содержит элементы, способствующие активизации трудящихся, мобилизации их на выполнение задач социалистического строительства, демократизации общественных отношений». В связи с этим эксперты считали «полезным более глубокое изучение положительного опыта в этой области»[502].

Советские ученые предлагали противодействовать «югославской модели» не прямолинейно, а так, чтобы «не отвергать саму идею самоуправления как один из возможных путей привлечения масс к широкому участию в общественно-политической и экономической жизни социалистического общества. Вместо того, чтобы отрицать всякие положительные моменты в югославской системе самоуправления и провозглашать ее в целом противоречащей интересам социализма, как это иногда делается в нашей печати, следовало бы нашу критику сосредоточить на конкретных отрицательных последствиях излишней децентрализации управления и чрезмерного допущения товарно-денежных отношений».

По аналогии с воспринятой у Чехословакии и ГДР концепцией «развитого социализма», предлагалось «перехватить» югославские идеологические веяния, так как «нецелесообразно по принципиальным соображениям отдавать югославскому руководству на откуп идеи самоуправления, занимающие, как известно, определенное место в марксистско-ленинской теории и завоевывающие все большее признание как в странах мировой социалистической системы, так и за ее пределами»[503]. Ученые предлагали в советской пропаганде «проводить мысль о том, что идеи самоуправления не должны считаться югославской монополией», так как «проводимые в Советском Союзе и других социалистических странах глубокие преобразования в области управления народным хозяйством, в общественной и политической жизни сопровождаются более широким и активным привлечением трудящихся к участию в управлении хозяйственными, государственными и общественными делами», что является характеристикой «развитого социалистического общества»[504].

В итоге советские СМИ все равно продолжали критиковать югославскую экономическую модель, систему рабочего самоуправления и ослабление роли партии в государстве, избегая лишь обвинений в ревизионизме. Кроме того, критике подвергалась и «доктрина неприсоединения», которая не делала различия между социалистическими и империалистическими странами, противопоставляя лишь блоковую и внеблоковую политику[505].

Китай оставался непреходящей проблемой для СССР. Продолжалась идеологическая борьба с «маоистами», политику которых советские теоретики характеризовали как «искажение социалистической идеологии и… практики», реакционноутопическую модель «казарменного социализма». В сентябре 1967 г. Комитет по печати при Совете министров СССР по поручению ЦК КПСС разработал сводный план издания литературы, направленной на «разоблачение» курса Мао Цзэдуна (всего был предусмотрен выпуск 66 изданий на период до 1970 г. включительно)[506].

Советская критика идеологии КПК базировалась на утверждении, что идеи Мао «резко отличаются» от марксизма-ленинизма. Р.И. Косолапов писал, что духовные источники маоизма — совсем другие: традиционная идеология китайского феодального общества, утопический социализм, анархизм и пропагандистская интерпретация марксизма-ленинизма 1920–1930-х гг. (видно указание на то, что в СССР и других странах идеология ушла вперед. — Ф.С.). Косолапов назвал Мао «проповедником немарксистского социализма» и определил маоизм как «эклектическую совокупность немарксистских и антимарксистских взглядов», а его философию — как «сумму положений, лишь частично, терминологически и формально совпадающих с некоторыми положениями диалектического и исторического материализма». Отличительной особенностью маоизма также был назван «его откровенный национализм». Кроме того, в СССР обвиняли «группу Мао» в ведении «ожесточенной пропагандистской кампании против КПСС и других марксистско-ленинских партий»[507], что в общем соответствовало истине. Таким образом, в СССР продолжали делать акцент на узконациональный и «неевропейский» характер идеологии КПК.

Советские идеологи давали отпор использованию Китаем имени В.И. Ленина в обвинениях, направленных против СССР («ревизионизм», «отход от идей марксизма-ленинизма», «империализм» и т. д.). Так, в подготовленной сотрудниками НМЛ в мае 1969 г. справке было сказано, что китайские «ссылки… на произведения В.И. Ленина в подтверждение занятой ими позиции в вопросе о советско-китайской границе не состоятельны. В них отсутствует классовый, марксистский подход к анализу событий»[508]. Однако доказать «несостоятельность» таких ссылок было трудно, так как действительно Ленин в свое время выступал с «антиимпериалистических» позиций, жестко критикуя «колониальную» политику дореволюционной России, что теперь могло способствовать территориальным претензиям к СССР со стороны не только Китая, но и других стран.

Осуждение «вредных» для советской идеологии тенденций в мировом коммунистическом движении — в первую очередь, чехословацких реформ 1968 г. и политики КПК — было вынесено властями СССР на глобальный уровень. Созыв в Москве в 1969 г. Международного совещания коммунистических и рабочих партий имел целью в том числе дать ответ на эти вызовы. В своей речи на совещании Л.И. Брежнев провозгласил, что позиция руководства КПК — это «отход от марксизма-ленинизма, разрыв с интернационализмом» и «атака на принципы научного коммунизма», начатая еще в конце 1950-х гг. На совещании был поставлен вопрос и об осуждении «Пражской весны». Кроме того, преодолению «ревизионизма», допущенного в Чехословакии, был посвящен организованный в октябре 1970 г. в Праге под эгидой журнала «Проблемы мира и социализма» круглый стол «Историческое место социализма, этапы и критерии его развития» с участием ученых из ряда соцстран[509].

В январе 1971 г. Л.И. Брежнев поставил целью на грядущем XXIV съезде КПСС показать, что отклонения от советской линии «критикуются не только у нас, но и… в ряде братских партий». Он отметил, что «это удар и по китайцам. Мы должны… сказать, что какое-то из больших государств (то есть Китай. — Ф.С.) крикливо пытается нас оклеветать, обвиняя нас в том, что мы реставрировали капитализм в России, что мы — социал-империалистическое государство. Надо сказать о ложной пропаганде, о том, что наши противники не могут с нами сейчас равняться в темпах экономического роста, в духовной жизни нашего народа». Противодействие идеологии КПК велось и в рамках текущей коммуникации с зарубежными компартиями. Так, в июле 1974 г. советским дипломатам в Швеции была поставлена задача передавать руководству шведских коммунистов «доверительную информацию по китайской тематике» для «ознакомления… с политикой КПСС и оказания воздействия на формирование… политической линии» КПП![510].

В ответ на вызовы из компартий капстран была дана жесткая отповедь «ревизионистам». На совещании в феврале 1970 г. зав. Международным отделом ЦК КПСС Б.Н. Пономарев заявил, что «в западных странах, как никогда раньше, разгорается борьба за ленинизм», в связи с чем он призвал руководство СССР «сказать о важности социалистической системы для всего мира, необходимость ее защиты». Советские идеологи обвиняли и правых, и левых «ревизионистов» в том, что они «отрицают общие закономерности мирового революционного процесса, строительства социализма и коммунизма», а разработанные ими модели «ничего общего не имеют с научным социализмом». На круглом столе, организованном в Праге в октябре 1970 г., Г.Х. Шахназаров заявил, что западный тезис о множественности моделей социализма нацелен на то, «чтобы подорвать единство социалистических стран и, вместе с тем, поколебать марксизм-ленинизм как единую интернациональную теорию и идеологическую основу социализма». Для усиления борьбы с такими тенденциями он призвал к «принципиальной защите и дальнейшему творческому развитию марксистско-ленинского учения о социализме»[511].

С «фрондирующими» западными компартиями КПСС вел дискуссию в виде обмена письмами и публикациями в прессе. В апреле 1977 г. Политбюро направило письмо руководству Французской компартии в связи с его «необоснованными критическими выступлениями… по отношению к политике КПСС и Советского государства». С содержанием письма были ознакомлены руководители компартий ряда других капстран. В октябре 1980 г. было принято постановление Секретариата ЦК КПСС «о публикации статьи в связи с антисоветской акцией Итальянской соцпартии» (по проблеме Афганистана), что и было незамедлительно сделано в журнале «Новое время». По поводу событий в Польше в том же году Итальянская компартия и КПСС направили друг другу взаимные критические письма[512].

Следует отметить, что западные компартии сами опасались «экстремально» настроенных деятелей («ревизионистов», «оппортунистов» и пр.) в своих рядах. В 1969 г. из Компартии Австрии был исключен Э. Фишер, в 1970 г. из Французской компартии — Р. Гароди. Имя последнего получило в СССР особенно негативную окраску, наравне с самыми «опасными» советскими диссидентами. В 1971 г. в рамках подготовки к XXIV съезду КПСС Л.И. Брежнев отметил: «Если говорить о Солженицыне, Гароди на съезде, много им будет чести. Но надо… сказать, что, к сожалению, имеются отщепенцы, которые фактически ведут борьбу, пытаются все извратить». В советских публикациях Фишер и Гароди пренебрежительно упоминались как «различные элементы, исключенные из коммунистических партий»[513].

Однако в целом советский ответ на вызов со стороны компартий капстран был построен на компромиссе. Основы его были заложены еще на XX съезде КПСС, где было сформулировано положение о многообразии форм перехода различных стран к социализму[514] (но не самих моделей социализма). Теперь еще раз была подтверждена возможность «разного пути» (с условием невозможности его выхода за определенные идеологические рамки). В феврале 1971 г. во время совещания по вопросам подготовки отчетного доклада ЦК КПСС для XXIV съезда было предложено ввести в текст доклада «обобщающие формулировки в развитие известной ленинской мысли о том, что конкретных видов, путей к социализму будет неизмеримо много… Одним наша практика подходит больше, другим — меньше». Действительно, в своей речи на съезде Л.И. Брежнев отметил, что «не учитывая конкретно-исторической специфики каждой страны, невозможно строить социализм». Этот тезис повторялся и далее — в конце 1970-х гг. для будущего строительства социализма в странах Запада советские идеологи допускали «разнообразие путей и темпов прихода пролетариата к власти»[515].

Компромисс проявился и в стремлении не обострять отношения с западными компартиями. В январе 1971 г. на совещании в преддверии XXIV съезда КПСС Л.И. Брежнев отметил, что нет необходимости «прямо и непременно критиковать… французскую, особенно итальянскую коммунистическую партию, английскую». На заседании Политбюро ЦК КПСС в январе 1976 г. был принят призыв к западным компартиям о необходимости дать «совместный отпор политическим диверсиям империалистов», так как «убедительное опровержение клеветнических измышлений о жизни в СССР и других социалистических странах важны и для нас, и для вас»[516].

Советское руководство понимало, что компартии капстран — не совсем «пролетарские», так как на Западе — новые реалии (рост уровня жизни, расширение среднего класса, вследствие чего проблема пролетариата практически сошла на нет). В январе 1971 г. Л.И. Брежнев отметил, что некоторые западные компартии, «как говорил Ленин», — «мелкобуржуазные», что, по его мнению, подтвердило и Совещание 1969 г.[517]

КПСС пыталась «образумить» даже те партии, которые явно отходили от ориентации на СССР, и не разрывала отношений с ними. По воспоминаниям советского дипломата Е.П. Рымко, «в Москве… предпринимались отчаянные усилия, чтобы вернуть “заблудших” в прокрустово ложе сферы нашего влияния… Посол Белохвостиков[518] по поручению из Москвы часами убеждал руководителей шведских коммунистов в неправильности их подхода к ряду международных проблем, линии СССР на международной арене и в международном коммунистическом движении». После раскола шведской компартии в 1977 г. зам. заведующего Международным отделом ЦК КПСС В.С. Шапошников дал указание, что «КПСС будет поддерживать отношения с вновь образовавшейся Рабочей партией — коммунисты (РПК), поскольку в этой, хотя и небольшой партии, — друзья нашей страны. Вместе с тем будут продолжены контакты и с Левой партией — коммунисты, так как нет никакого повода для их прекращения». Действительно, в дальнейшем поддерживались связи с обеими партиями. Их руководителей приглашали на съезды КПСС, продолжался обмен делегациями. На беплатный отдых и лечение в СССР ездили как те, так и другие. И те и другие обращались с просьбами оплатить авиабилеты[519].

Советский Союз осуществлял поддержку западных компартий по отдельным вопросам. Так, в июне 1968 г., в соответствии со специальным обращением Французской компартии, центральные газеты СССР начали публикацию материалов, в которых в связи с молодежными волнениями, прокатившимися по Франции, была поддержана позиция ФКП и критиковалось правительство этой страны, а также левацкие направления в протестных движениях. В частности, «Правда» писала, что во время волнений ФКП «выступала как мощная партия прогресса, как выразительница надежд миллионов французов»[520].

Важным в советском ответе на внешнеполитические вызовы было направление «развивающихся» стран, особенно тех, которые встали на «социалистический путь». На совещании в феврале 1970 г. Л.И. Брежнев заявил, что «нельзя отбрасывать усилия таких стран как ОАР, Алжир, Сирия… Они сами декларировали намерение строить социализм и всерьез к этому относятся. Они связали себя этой декларацией, и мы должны им помогать». Год спустя Брежнев выразил мнение, что арабы должны увидеть «опасность сдачи позиций или перехода на путь империалистических позиций», так как для СССР «очень важно, чтобы ОАР не повернулась обратно, чтобы Сирия не повернулась, чтобы Судан не повернулся обратно»[521]. То же касалось и многих других стран третьего мира, выбравших просоветскую ориентацию. Действительно, трудно было переоценить важность этого фактора для поддержания и усиления авторитета СССР в мире.

В отношениях с «развивающимися» странами также шел поиск компромисса. Собственные концепции социализма, разрабатывавшиеся в странах Азии и Африки и основанные на «национальных идеях», были признаны советскими идеологами не опасными. Х.Н. Момджян в ноябре 1971 г. на симпозиуме, организованном АОН при ЦК КПСС и ИОН при ЦК СЕПГ, отметил, что к концепциям социализма должен быть «конкретный подход» («в какой стране и о каком социализме идет речь») и «максимальная осторожность в оценке этих явлений». Он подчеркнул, что «это отсталые страны, где нет коммунистических партий», и поэтому разработка ими собственных концепций социализма может выражать «прогрессивные надежды и чаяния для народов и классов их общества»[522] (несмотря на то, что многие из этих моделей были разработаны в том числе под влиянием социал-демократической идеологии).

В то же время открытая критика марксизма, которая исходила из «развивающихся» стран, в СССР, разумеется, была признана недопустимой. Так, президент Танзании Дж. Ньерере в интервью, опубликованном в январе 1972 г. в журнале «Jeune Afrique»[523], негативно отозвался о теории научного коммунизма (хотя и не отрицал «социалистическое учение» в целом). В СССР отмечали, что Ньерере «пользуется определенным авторитетом среди значительной части африканской интеллигенции», и что высказанное им «неправильное толкование вопросов марксизма и отношения марксизма к религии широко распространено почти во всей Африке». В феврале того же года директор НМЛ П.Н. Федосеев в своем письме в ЦК КПСС предложил в ответ на критику, высказанную Ньерере, заявить, что «марксизм-ленинизм есть наука творческая, непрерывно обогащаемая на основе обобщения новейшего опыта освободительного движения»[524], то есть опыта «развивающихся» стран.

Ответ на внешнеполитические вызовы был важен и для целей советской пропаганды, направленной на граждан СССР. В 1969 г. были даны указания «вести непримиримую борьбу против оппортунизма и ревизионизма», «вскрывать причины» их активизации, «специфику их проявления в современных условиях». В том числе, это нужно было делать в процессе преподавания «идеологических» дисциплин в учебных заведениях. Тогда же было дано указание «разъяснять положение, сложившееся в Китайской коммунистической партии и в КНР в результате антимарксистского, антисоциалистического курса китайского руководства», разоблачать «авантюристскую политику нынешних китайских руководителей». После Совещания коммунистических и рабочих партий, согласно постановлению пленума ЦК КПСС от 26 июня 1969 г., было решено развернуть в СССР пропаганду итогов этого мероприятия и принятых им документов через печать, радио, телевидение, лекции и другие формы пропаганды, в том числе «широко освещать… организационный и теоретический вклад КПСС в дело укрепления единства коммунистического движения, в разработку марксистско-ленинского понимания современного мирового революционного процесса и действующих в нем сил». Кроме того, было рекомендовано провести пленумы или собрания коммунистов с обсуждением итогов совещания[525].

Таким образом, советская идеология пыталась дать ответ на вызовы со стороны соцстран и компартий капстран. Включение в советскую идеологию концепции «развитого социализма», разработанной в европейских соцстранах, одновременно должно было решить две задачи — и сблизить их с СССР идеологически, и поставить формулирование, распространение и внедрение этой концепции в «соцлагере» под советский контроль.

Были отвергнуты реформистские («ревизионистские») веяния, наиболее острым проявлением чего стало силовое подавление «Пражской весны» в 1968 г. Политика Китая была объявлена «отходом от марксизма-ленинизма». На мировой арене в первую очередь в рамках «международного коммунистического движения», развернулось противостояние с этой страной и ее идеологией. Кроме того, был мягко дан отпор идеологическим исканиям ГДР.

Однако в отношении западных компартий СССР склонялся к идеологическому компромиссу — признавалась «множественность путей к социализму», и советское руководство в целом не стремилось обострять отношения с этими партиями. В отношении стран третьего мира также практиковался компромиссный подход — в частности, был признан «неопасным» африканский «национальный социализм».