В середине XIX в. Скандинавские страны и Финляндия являлись сельскохозяйственными сообществами на окраине индустриализирующейся Европы[373]. В начале XX в. в Северных странах продолжала царить крайняя бедность[374]. В 1865–1920 гг. 25% шведского населения эмигрировало в США. Безработица в Скандинавии была высокой вплоть до начала 1930-х гг.[375]
На фоне этих обстоятельств уже с конца XIX в. в Северных странах усиливалось внимание властей к проблеме улучшения положения народа, чем было положено начало формированию Скандинавской модели социального государства. Дания ввела пенсионное законодательство в 1891 г., Швеция — в 1913 г. К началу Первой мировой войны скандинавские страны имели систему страхования по болезни[376].
Подобный путь был характерен и для других стран Европы, однако отличием Северных стран была устойчивая социал-демократическая парадигма политики властей, которая обеспечивалась длительным пребыванием у власти соответствующих политических сил. СДРПШ была правящей в 1920, 1921–1923, 1924–1926, 1932–1976 гг.[377] Норвежская рабочая партия — в 1933–1965[378], 1971–1972, 1973–1981 гг.[379], Социал-демократическая партии Дании — в 1924–1926, 1929–1942, 1945, 1947–1950, 1953–1968, 1971–1973, 1975–1982 гг.[380] В Финляндии выборы 1966 г. положили начало периоду социал-демократического правления (в сотрудничестве с коммунистами и аграриями)[381].
Социал-демократическая модель исходит из признания того факта, что у рынка с его стихийными механизмами регулирования есть недостатки, которые можно компенсировать при помощи социальной инженерии, государственного регулирования и развития общественного сектора экономики[382]. Такая политика имеет целью выравнивание уровня жизни и формирование социальной защищенности всего населения[383].
«Витриной» реализации Скандинавской модели социального государства стала Швеция (хотя каждая из пяти Северных стран имеет свои собственные экономические и социальные особенности развития)[384]. Введение в этой стране в 1930-е гг. налога на богатство позволило инвестировать средства в создание новых рабочих мест. Была увеличена государственная пенсия, введено страхование на случай безработицы, многодетные семьи получили возможность займа средств для постройки дома. Помимо всего прочего, была организована служба охраны здоровья женщин и детей, помощи одиноким матерям. В 1938 г. было принято решение о государственной стоматологической помощи и обязательном двухнедельном отпуске. Несмотря на то, что реформы проводились в период мирового экономического кризиса, они позволили улучшить положение наиболее уязвимых социальных групп[385].
В 1946–1969 гг., в эпоху бессменного пребывания социал-демократа Т. Эрландера на посту премьер-министра, «шведская модель» была реализована в ее развернутом виде[386]. В 1970-е гг. они достигла своего расцвета[387]. Вступивший в силу в 1982 г. закон о социальных услугах охватил все сферы социальной деятельности государства[388].
Премьер-министр Швеции У. Пальме (занимал этот пост в 1969–1976 гг. и с 1982 г. вплоть до своей трагической гибели в 1986 г.) внес важный вклад в процветание и международную славу «шведского социализма». Пальме отмечал, что «идеология социал-демократии ясна: мы хотим улучшить повседневную жизнь. Единственный способ мы видим в строительстве общества, основанного на равенстве, безопасности и солидарности». Его программа состояла в том, что «силами, действующими на рынке, нужно управлять», и «всеобъемлющее планирование и прямое участие государства совершенно необходимы при решении проблем окружающей среды, охраны земель и вод, поддержания регионального баланса, полной занятости и трудового законодательства»[389].
Социал-демократы справедливо давали высокую оценку своим достижениям. Член правления СДРПШ А. Янссон в беседе с советскими дипломатами в ноябре 1965 г. заявил, что «шведская социал-демократия… прогрессивнее социал-демократических партий в большинстве стран Запада». Советский посол в Швеции В.Ф. Мальцев в августе 1967 г. сообщал в ЦК КПСС, что шведские социал-демократы гордятся, что они вместе с профсоюзами «демократическим путем добились больших изменений в обществе, которые… приносят большую пользу рабочим, служащим и крестьянам. Никакая политическая группировка в Швеции не защищает с большей энергией и успехом работу в направлении социального прогресса… чем социал-демократия»[390].
Реализации широких социальных программ способствовал экономический рост, наблюдавшийся в странах Скандинавии. Важную роль также сыграли аграрная и образовательная реформы, инфраструктурные инвестиции, технологические инновации, эмиграция как фактор ослабления давления на развивающиеся, индустриализирующиеся города Швеции и Норвегии, а также однородность и консенсус среди населения Северных стран[391]. Основные аспекты Скандинавской модели достаточно хорошо описаны в научных трудах, поэтому мы остановимся на ее сравнении с советской моделью.
Кардинальное отличие этих моделей базировалось на том, что скандинавские социал-демократы строили социализм не по К. Марксу, то есть не путем революции и классовой борьбы, как это произошло в России, а по А. Сен-Симону, эволюционным путем реформ и социального партнерства. Концепция «шведской модели» также созвучна концепции «этического социализма», разработанного Э. Бернштейном, П. Наторпом и Л. Нельсоном на основе учения И. Канта[392]. Таким образом, хотя обе модели базировались на социалистической основе, понимание «социализма» у них было разным.
Скандинавские социал-демократы отказались от идеи диктатуры пролетариата и масштабной национализации основных средств производства[393]. Как отмечал секретарь СДРПШ С. Андерссон, они считали «главным не форму собственности на средства производства, а экономическую эффективность, на основе которой можно повышать жизненный уровень народа»[394]. В советской же идеологии эта форма имела первостепенное значение (В.Л. Иноземцев сделал вывод о «категорическом неприятии советскими марксистами самой возможности отказа от доминирующей роли отношений собственности»[395]).
Несмотря на отказ от изменения существующей экономической системы, СДРПШ полагала, что в результате ее политики общество изменяется в социалистическом направлении[396]. Характерно, что в США в 1950-х и 1960-х гг. многие консервативно мыслящие американцы боялись, что реализация в стране мер, похожих на Скандинавскую модель, будет означать допуск социализма — или даже коммунизма — «через заднюю дверь»[397]. (В то же время радикально настроенные круги в США воспринимали Скандинавскую модель позитивно. В 1980-х гг., выступая с острой критикой рейганомики, они часто апеллировали к опыту Швеции. Шведская модель стала для американских радикалов образцом, по которому должно быть скроено и «государство благосостояния» в Соединенных Штатах[398].)
Основатель СДРПШ Я. Брантинг ввел в политический дискурс понятие «Дом для всех», на основе которого в 1928 г. лидер этой же партии П.А. Ханссон провозгласил Швецию «домом для народа»[399] — государством, в котором сограждане чувствуют себя членами одной семьи, где торжествуют принципы равенства, взаимовыручки, сотрудничества, безопасности для всех[400]. В этом можно усмотреть некоторое сходство с принятой в СССР концепцией «общенародного государства», а также с принципом «человек человеку — друг, товарищ и брат», введенным в «Моральный кодекс строителя коммунизма». Однако концепция «Дом для народа» была выдвинута в противовес идее классового общества, позволив заменить классовую борьбу сотрудничеством[401], в чем было отличие от советской идеологии, которая имела в своей основе как раз представление о необходимости классовой борьбы.
Разработанная во второй половине 1960-х гг. видным теоретиком СДРПШ Г. Адлер-Карлссоном теория «функционального социализма» рассматривала производственные отношения как реализацию права собственности[402]. В этой теории было сходство с принятой в СССР концепцией, провозглашавшей все, что имеется у государства, включая средства производства, общенародной (социалистической) собственностью. Однако, по большому счету, в Советском Союзе это осталось на уровне деклараций, в то время как в Северных странах на самом деле пытались приблизиться к решению проблемы «отчуждения трудящихся от средств производства».
В 1970-х гг. шведский экономист Р. Мейднер выдвинул концепцию «фондового социализма». На ее основе в 1983 г. в Швеции был принят закон о создании «инвестиционных фондов трудящихся», в которые в 1984–1990 гг. направлялась часть прибыли предприятий. На средства этих фондов выкупались акции частных компаний[403] для их фактической передачи в руки трудящихся. Аналогичную политику проводили датские социал-демократы. В июне 1970 г. председатель Социал-демократической партии Дании Е.О. Краг в беседе с советским послом Н.Г. Егорычевым отметил, что экономическая программа этой партии направлена на внедрение «участия рабочих и служащих в распределении прибылей на предприятиях»[404]. (В таком подходе можно увидеть отдаленное сходство с системой хозрасчета и материального стимулирования в СССР.)
Политической предпосылкой для внедрения Скандинавской модели был компромисс между ведущими политическими силами страны, достигнутый усилиями социал-демократии[405]. Как пишет Н.В. Колеченков, «Швеция, Норвегия и другие скандинавские страны расположены к социальному партнерству, компромиссу», их жители «умеют договариваться» и «согласовывать свои интересы»[406]. В свою очередь, в СССР вопрос о политическом компромиссе не стоял. В условиях однопартийной системы и отсутствия демократии в стране была создана лишь видимость общественно-политического консенсуса.
Скандинавские социал-демократы добились власти в условиях реальной политической борьбы, демократическим путем, в итоге чего «буржуазные» партии были не способны конкурировать с социал-демократией, и, чтобы прийти к власти, им приходилось образовывать сложные коалиции с другими партиями[407]. В СССР открытая политическая оппозиция была задавлена уже в 1920-х гг. административными и репрессивными методами.
В своей деятельности скандинавские социал-демократы опирались на профсоюзы, с помощью которых был достигнут консенсус в отношениях между собственниками предприятий и их работниками. Социал-демократы играли активную, если не определяющую роль в выстраивании механизмов социального партнерства[408], социального диалога. В Швеции эта практика распространилась раньше, чем в других странах региона и Европы в целом. Уже в 1906 г. произошло взаимное признание прав шведскими профсоюзами и объединением предпринимателей. Достигнутое в 1938 г. в г. Салыпебаден соглашение стало фактически заключением «мирного договора» между этим сторонами[409]. Рабочее движение получило большее влияние на результаты производства, а работодатели сохранили за собой право контролировать производственный процесс и направление инвестиций[410]. В первые послевоенные десятилетия была установлена централизованная система проведения коллективных переговоров, которая усилила позиции профсоюзов, позволяя им использовать силу государства для поддержки своих интересов и достижения социального баланса[411]. В СССР сложилась иная ситуация. Профсоюзы были частью государственного механизма, полностью контролировались властями, и занимались не каждодневной борьбой за права трудящихся, а в основном организацией досуга, отдыха и пр. Проблема компромисса между работниками и частными собственниками предприятий вообще не стояла ввиду отсутствия в СССР таких «собственников»[412].
Стабильное функционирование политики благосостояния в Северных странах основывалось на «культуре солидарности», которая означала, что все граждане желают совместными усилиями, согласно своим возможностям, вкладывать средства в общество (например, платить налоги)[413]. Такой подход подразумевает высокий уровень «сознательности» населения[414]. В СССР тоже боролись за рост «сознательности», однако результат этой борьбы был невысоким.
Скандинавская модель основана на сильной социальной роли государства[415]. Деятельность Северных стран в этой сфере имела сходство с советской — в том числе, во введении пенсий по старости, контроля над использованием рабочей силы[416], равенстве в оплате труда[417], развитии систем здравоохранения[418] и образования[419], причем бюджетные расходы на социальную сферу расширялись «взрывным» образом — на 10–15% в год[420].
В Швеции до конца 1990-х гг. действовали две взаимосвязанные схемы пенсионного обслуживания. Первая, вступившая в силу еще в 1913 г., гарантировала каждому жителю т. н. базовую (народную или основную) пенсию. С 1960-х гг. были введены «дополнительные пенсии»[421]. В СССР практиковались разного рода надбавки к пенсии за «непрерывный стаж», заслуги и пр.
В 1970-х гг. в Швеции все индивидуальные взносы на социальное страхование, которые уплачивались трудящимися, были заменены на поступления от предпринимателей (кроме взносов на страхование по безработице, которые также дополнялись отчислениями от предпринимателей)[422]. В СССР вопрос о взносах от предпринимателей не стоял в принципе, и от трудящихся — тоже, так как налоги «автоматически» взимались государством до выплаты заработной платы на руки. Финансирование социальной сферы, за редкими исключениями, шло за счет государства.
В рамках Скандинавской модели был принят принцип не «индивидуальной погони за повышением уровня жизни», а повышения «общего уровня жизни»[423] всех жителей страны, что имело сходство с советской политикой. Концепция «государства благосостояния» предполагала достижение экономического равенства граждан путем уравнительного распределения дохода между разными слоями и группами общества[424]. В Швеции пик равенства доходов пришелся на конец 1970-х гг.[425] «Уравниловка» была характерна и для советской системы, однако с ней стали активно бороться с началом «Косыгинской реформы». Тем не менее ликвидировать «уравниловку» так и не получилось, о чем будет подробнее сказано далее в книге.
Северные страны ввели у себя систему «смешанной экономики»[426]. Министр финансов Швеции Э. Вигфорсс (занимал эту должность в 1936–1949 гг.) фактически был первым в мире кейнсианцем. Шведские социал-демократы не только осуществили эту модель практически, но и обосновали теоретически, впервые в мире показав, каким образом рыночную экономику, основанную на частных интересах, можно поставить на службу интересам всего общества[427]. В СССР была своя экономическая идеология, основанная на канонах марксизма-ленинизма. Тем не менее некоторая связь присутствовала, так как Дж. М. Кейнс разработал свою теорию с учетом опыта советской системы.
Экономическая политика Швеции имела сходство с советской в централизации экономики, включавшей широкое использование методов государственного регулирования, рост доли государственного сектора, увеличение доли государственных расходов в совокупном общественном продукте[428].
В 1940-х гг. Э. Вигфорсс провел налоговую реформу, которая имела целью финансирование новой, более широкой системы социального обеспечения. В Швеции были введены высокие налоги на богатых (до 50%) и вообще высокое налогообложение личных доходов[429]. В этом было отличие от советской системы, так как в СССР официально не было ни «бедных», ни «богатых». Тем не менее со скандинавской стороны звучали интересные мнения о налогах в Советском Союзе. Так, в 1963 г. во время визита в СССР глава делегации Норвежского кооперативного союза Сойланд отметил, что высокие цены в Советском Союзе «являются косвенным налогом и необходимы для оплаты большого строительства и расходов на вооружение»[430] (очевидно, он имел в виду цены на «товары длительного пользования»).
Некоторое сходство с советской системой заключалось в интересе Северных стран к макроэкономическому планированию. В 1948 г. в Швеции был создан Комитет по подготовке долгосрочных рекомендаций, который разработал планы-рекомендации на три пятилетних периода с 1950 по 1965 г. В 1962 г. был создан Совет экономического планирования, задачей которого было постоянное корректирование разработанных рекомендаций и планов[431]. Однако в итоге реальное долгосрочное экономическое планирование реализовано не было[432].
В Норвегии после Второй мировой войны была осуществлена целая «волна национализации» (в том числе путем передачи государству бывших германских активов). Однако в Швеции социал-демократы от широкой национализации отказались[433]. Секретари СДРПШ С. Андерссон и А. Тунборг во время их пребывания в СССР осенью 1965 г. сообщили представителям советских властей, что их партия «выступает против национализации тех предприятий и отраслей экономики, которые… работают эффективно и обеспечивают высокий уровень зарплаты для занятых на них рабочих»[434].
Такой подход был достаточно рациональным. Национализация в Швеции могла быть проведена только с выкупом предприятий, что делало ее почти невозможной, так как, по словам Г. Адлер-Карлссона, «в государственной казне просто не хватит средств, чтобы выкупить крупнейшие частные предприятия с полным возмещением, как это предусмотрено законом». Кроме того, как объяснял секретарь СДРПШ А. Тунборг, «в случае национализации… началась бы утечка капитала, прежде всего иностранного, из Швеции, и были бы нарушены традиционные торговые связи»[435].
Тем не менее в 1960–1970-х гг. общественный (государственный) сектор экономики в Швеции был значительно расширен[436]. То же произошло и в Дании. Доля государственного сектора в ВВП этих стран достигла своего пика в начале 1980-х гг. (65%)[437], при этом в Швеции в государственном секторе была занята ⅓ самодеятельного населения. Благодаря развитию этого сектора экономики и стала возможной реализация принципа всеобщего благосостояния[438]. Однако если в Советской России национализация была осуществлена жестко — путем безвозмездного изъятия собственности, то в Северных странах она происходила в виде выкупа акционерных компаний и кредитных институтов у частных лиц.
СДПРШ сразу же после прихода к власти приняла ряд законов о страховании от безработицы[439]. Социал-демократическое правительство впервые приступило к осуществлению программ общественных работ на «кейнсианских» принципах. В 1935 г. был принят закон о доступе всех граждан к Агентству по трудоустройству[440]. В то же время в СССР проблема безработицы была решена в начале 1930-х гг., хотя иногда эта цель была достигнута сомнительным образом — за счет раздувания штатов, создания фактически ненужных рабочих мест, а также вынужденности трудоустройства под угрозой привлечения к ответственности за «тунеядство».
В итоге реализации социал-демократами своей социально-экономической политики Швеция в 1975 г. заняла четвертое место в списке богатейших стран мира[441]. Норвегия, Дания и Исландия также вошли в число наиболее развитых и благополучных государств. К середине 1980-х гг. было преодолено и длительное отставание Финляндии в уровне жизни от соседей по региону (в 1960-е гг. это привело, например, к эмиграции в Швецию 30 тыс. финнов)[442]. Северные страны вплоть до настоящего времени лидируют в мире по показателям, характеризующим не только параметры экономического развития, но и качество жизни: по индексу развития человеческого потенциала, состоянию экологии, обеспеченности жильем, доступности образования, медицинскому обслуживанию и пр.[443] Они создали себе «общество благосостояния» без революций, гражданских войн[444], экспроприаций и других экстремальных мер, которые были осуществлены в Советской России.
Ввиду своей «капиталистической» основы и одновременного сходства с некоторыми элементами советской системы, Скандинавская модель представляла собой «третий» или «средний путь» развития, занимавший промежуточную позицию между «капиталистическим» и советским[445], между свободным рынком и плановой экономикой[446]. Он исключал наиболее явные недостатки обеих систем, используя и умножая присущие им положительные возможности[447], сочетая в себе эффективность рыночной экономики, социальную защищенность граждан и демократические свободы[448].
Проявилось это и во внешней политике, где подход «третьего пути» особенно ярко доминировал в конце 1960-х гг.[449] в условиях усиления противостояния между советским и западным блоками на международной арене[450]. В то время, когда США вели войну во Вьетнаме, а СССР вместе с другими странами-членами ОВД подавил «Пражскую весну», схемы «третьего пути» многим в Европе казались единственно возможными и эффективными. Швеция и Финляндия придерживались политики нейтралитета (однако Дания и Норвегия вступили в НАТО). Скандинавские социал-демократы (следует особо сказать об У. Пальме) внесли большой вклад в политику разрядки международной напряженности. Принципы глобальной социалистической солидарности, выдвинутые ими, отчасти легли в основу всемирного «движения неприсоединения»[451].
Северные страны предлагали и другим странам мира принять «третий путь». Скандинавская модель в идейно-политическом плане была воспринята в Кении, Танзании и Замбии[452]. В такой политике видится сходство с советской, которая включала пропаганду марксистско-ленинской идеологии в «развивающихся» странах и поддержку просоветских режимов в «Третьем мире».
Контакты Северных стран с Советским Союзом на протяжении XX в. были не всегда простыми. Тем не менее советско-шведские отношения в середине 1950-х гг. приняли тенденцию к выравниванию[453]. Были организованы взаимные визиты руководства стран[454]. Так, в 1956 г. состоялся визит премьер-министра Швеции Т. Эрландера в СССР, а в 1964 г. — визит Н.С. Хрущева в Швецию, незадолго до потери им власти, — хотя и в непростой обстановке. Были установлены «особые» отношения между СССР и Финляндией. Взаимодействие с Данией и Норвегией, которые входили в НАТО, было более сложным.
Северные страны проявляли интерес к экономическим контактам с Советским Союзом. В середине 1950-х гг. началось активное развитие научно-технических связей между СССР и Швецией. Тогда же представители Дании заявили, что у них «имеется большая заинтересованность в расширении датско-советских торговых связей». В декабре 1966 г. советские дипломаты сообщали в Москву, что шведские «молодежные и фермерские союзы проявляют большой интерес к нашей стране… Наибольший интерес для шведов представляет новый порядок планирования и экономического стимулирования сельскохозяйственного производства». Тогда же советский посол Н.Д. Белохвостиков в беседе с министром социального обеспечения Швеции С. Асплингом выяснил, что последний во время своего визита в СССР желал ознакомиться с вопросами здравоохранения, возвращения инвалидов к трудовой деятельности, ухода за престарелыми людьми, работы психиатрических больниц, социального страхования, пенсий, страхования по болезни[455].
Советский опыт интересовал и одного из ведущих идеологов СДРПШ Г. Адлер-Карлссона, в том числе методы управления экономикой, планирования и экономическая реформа, начатая в СССР в 1965 г. Адлер-Карлссон просил советских дипломатов организовать ему поездку в среднеазиатские республики, которые, по его словам, с точки зрения быстрого регионального экономического развития представляли «своего рода феноменальное явление». В 1971 г. советское посольство в Швеции сообщало министру иностранных дел А.А. Громыко, что для шведов представляли «интерес вопросы, связанные с решением социально-экономических проблем в Советском Союзе: повышение жизненного уровня населения, рост заработной платы, пенсионное обеспечение, решение жилищного вопроса, медицинская помощь, образование, сокращение рабочего дня, права трудящихся на предприятиях»[456]. Действительно, у СССР были большие достижения в этих сферах.
В 1960-х гг. несколько улучшились отношения между правящими партиями — КПСС и СДРПШ, хотя последняя настаивала на приемлемости только неофициальных контактов. В октябре 1965 г. советское посольство сообщало в Москву, что руководство этой партии «сдерживает… опасения, что такие связи ослабят позиции социал-демократов в их борьбе с компартией Швеции. Немаловажную роль играет и то обстоятельство, что СДПШ и шведские профсоюзы участвуют соответственно в Социалистическом интернационале и Международной конфедерации свободных профсоюзов, в которых антикоммунизм пустил глубокие корни». Однако в 1967 г. А. Тунборг отметил, что «хотя принятое в свое время решение Социалистического интернационала об отказе социал-демократических партий от сотрудничества с компартиями остается в силе, тем не менее оно по существу утратило свою актуальность… Исходя из этого, СД[Р] ПШ развивает неофициальные контакты с КПСС и готова развивать их с компартиями других социалистических стран». В 1971 г. представители СДРПШ выезжали на Кубу для встреч с лидерами Компартии Кубы. Секретарь СДРПШ по международным вопросам Б. Карлссон посетил Польшу по приглашению ЦК ПОРП. В Швеции побывали делегации из Румынии и СССР[457].
Представители шведской социал-демократии говорили о своей положительной оценке советской модели — однако с оговоркой: только применительно к условиям СССР и «развивающихся» стран. Шведские социал-демократы в беседах с советскими дипломатами на словах часто высоко оценивали опыт СССР в разных сферах, но поясняли, что условия их страны не дают им осуществить такие идеи. В 1965 г. секретарь СДРПШ С. Андерссон заявил советскому дипломату Е.А. Ворожейкину: «Если бы я родился в Советском Союзе… или в какой-либо другой стране с иными, чем в Швеции, историческими предпосылками и условиями развития, то почти несомненно был бы коммунистом». Г. Адлер-Карлссон считал, что «плановая экономика примерно в том виде, как в СССР», подходит для «развивающихся» стран[458], но, очевидно, не для Швеции и других стран Запада.
Шведские социал-демократы положительно восприняли начатую в СССР в 1965 г. экономическую реформу. По мнению одного из лидеров Компартии Швеции X. Нильссона, представители СДРПШ пытались «толковать стремление Советского Союза использовать прибыль, цену, новые формы стимулирования производства как возвращение к капиталистическим формам экономики». Нильссон подчеркнул, что «на шведов… большое впечатление произвела откровенность и прямота, с которыми А.Н. Косыгин и Л.И. Брежнев говорили о недостатках, имевших и имеющих место в советской экономике, в планировании и управлении ею». Шведы увидели в этом контраст с 1930-ми годами, когда в СССР «было принято отмечать только успехи… и не замечать или замалчивать естественные трудности или ошибки, которые неизбежно возникают в сложном процессе экономического развития»[459].
В октябре 1967 г. С. Андерссон сообщил советским дипломатам, что «шведские социал-демократы раньше неправильно оценивали Октябрьскую революцию и развитие в Советском Союзе. Это было следствием непонимания исторических условий СССР, а также того, что компартия Швеции раньше выступала за перенесение опыта развития СССР в Швецию без учета ее национальных особенностей. Теперь отношение социал-демократов к СССР изменилось в положительную сторону». Другой секретарь СДРПШ — А. Тунборг — отметил, что «улучшение отношения шведов к СССР очень заметно по выступлениям шведской печати, которая уже не позволяет себе того, что она писала, например, 10 лет назад. Шведы стали лучше знать и понимать СССР и его политику»[460].
Положительные слова в адрес Советского Союза исходили и от менее высокопоставленных жителей Швеции. Во время посещения Ленинграда в 1965 г. бывший заместитель мэра Гетеборга Эрикссон отметил, что «советское правительство сейчас делает очень много, чтобы удовлетворить простых людей хорошими жилищными условиями». Доцент Стокгольмского университета У. Краузе высказался: «В СССР действительно уделяется огромное внимание молодежи, которая стремится к получению образования. Об этом рассказывают все шведские студенты и преподаватели, побывавшие в СССР… Вы очень правильно делаете, что тратите большие средства на образование»[461]. (Конечно, неизвестно, насколько такие высказывания были искренними, или являлись лишь проявлением вежливости по отношению к принимающей стороне.)
Тем не менее руководство Швеции трезво оценивало социально-экономическое положение СССР. По мнению советского дипломата Е.П. Рымко, который долгое время работал в Швеции, во время визитов шведских представителей в СССР советские чиновники сообщали первым «об успехах советской экономики, отлаженном функционировании советской финансовой системы, при которой доходы обязательно превышали расходы, а об инфляции не могло быть и речи. Наши шведские партнеры вежливо кивали головами, но уезжали со своим собственным мнением — еще бы, правду не скроешь»[462]. В то же время среди «простых людей» в Швеции не всегда хватало знаний о СССР, существовали мифы. Так, в октябре 1965 г. член правления КПШ X. Нильссон сообщил советским дипломатам, «что к нему обратились коммунисты из местечка Бьюрокер с просьбой разъяснить, соответствует ли действительности сообщение шведского журнала “СИА” (“Рабочий лесной промышленности”) о наличии якобы большой безработицы в Советском Союзе»[463].
Следует отметить, что в Северных странах присутствовало опасливое отношение к крупным державам, включая СССР. В августе 1954 г. советский посланник в Дании И.Г. Сысоев сообщил министру иностранных дел В.М. Молотову, что датский «народ… боится того, что Германия снова может повторить прошлое и оккупировать Данию. Но среди датского народа распространена и боязнь Советского Союза». Шведские социал-демократы воспринимали роль «сверхдержав» в мире негативно: по их мнению, политика последних игнорировала интересы «малых стран», которые, в свою очередь, должны были дать «сверхдержавам» отпор. Еще в 1960 г. в Финляндии сложилось мнение о «сговоре» СССР и США из-за занятой ими критической позиции по отношению к Европейской ассоциации свободной торговли. В августе 1967 г. Объединение социал-демократической печати Швеции, подчеркивая «восхищение вкладом Советского Союза в области исследования космоса», выражало «опасения относительно того, сколько же денег может стоить соревнование между СССР и США, в то время как мир испытывает нужду, и какие политические и военные последствия может иметь завоевание космоса»[464].
В рассматриваемый период шведские социал-демократы резко критиковали и западный капитализм, и социализм советского образца. В августе 1965 г. лидеры социал-демократических партий и профсоюзов западных стран на совещании в Харпсунде осудили Соединенные Штаты «за то, что они тратят большие средства на поддержку реакционных режимов в афро-азиатских странах вместо того, чтобы расходовать эти средства на проведение социальных мероприятий и повышение уровня жизни в упомянутых государствах». Во второй половине 1960-х гг. шведы критиковали внутреннюю и внешнюю политику Советского Союза и других соцстран, выражали опасения относительно «экспорта коммунизма» в другие страны, а также поддержку «программы демократизации» в Чехословакии[465].
В мае 1974 г. У. Пальме заявил, что и капитализм, и социализм «возникли из мифов»: капитализм — из мифа о том, что рыночная экономика автоматически приводит к гармонии между экономическим ростом и народными нуждами, а коммунизм — из мифа об автоматическом достижении «счастливого коммунистического общества», если государство владеет средствами производства[466]. Проект программы СДРПШ, опубликованный в августе 1974 г., содержал критику «капиталистической системы и ее отрицательного влияния на развитие общества», а также негативной роли транснациональных корпораций[467].
С другой стороны, шведские, норвежские и датские социал-демократы были готовы использовать противостояние «сверхдержав» в своих интересах, развивая идею о «посредничестве» между ними, создании «скандинавского моста» между Советским Союзом и США. По словам С. Андерссона, в этом отношении скандинавские социал-демократы рассчитывали на активную роль вице-президента США X. Хамфри, «который по своим взглядам весьма близок к ним»[468].
Таким образом, «скандинавская модель», реализованная в Северных странах, представляла особо опасный идеологический вызов для советской системы, так как в рамках этой модели был успешно воплощен на практике «другой» социализм, альтернативный тому, который строили в рамках советской модели[469]. Несла в себе опасность и идеология «третьего пути», разработанная скандинавскими социал-демократами, так как она предлагала альтернативу для внешнеполитического курса любой страны, желавшей избежать изнуряющего примыкания к тому или иному противоборствующему на мировой арене блоку.