Идеологическое противодействие Советскому государству было развернуто на Западе сразу после Октябрьской революции. Затем, в послевоенные годы, власти и элита капстран приняли дополнительные меры, направленные на снижение популярности коммунистической идеологии — прежде всего, путем продвижения идеи «социального компромисса вместо социальной революции»[216]. С этой целью внедрялась консенсусная политическая культура, основанная на относительном равновесии законодательно оформленных интересов наемных работников и предпринимательства, выраженных в модели социального партнерства[217], «человеческих отношений» между разными классами (классового сотрудничества[218], «классового мира»). Рабочий класс убеждали, что он может добиться осуществления своих чаяний путем соглашения с предпринимателями, без революционного преобразования общества, в рамках капиталистического строя[219].

Эти идеи стали популярными во многих странах. Во Франции была разработана концепция «нового социального контракта», которая заключалась в уступках обеих сторон в противовес классовой борьбе. Эта концепция была заложена в доктрину многих политических партий. Идеологической основой ее было представление о предприятии как фактическом союзе капитала и труда, где остается только гармонизировать социальные отношения с помощью различных видов заинтересованности. «Новый социальный контракт» предполагал, что в рамках развитого общества каждый его член оговаривает для себя право и соглашается на право остальных получать выгоду от материальных улучшений, добытых в рамках коллектива. В результате предполагалось «справедливое распределение между всеми французами прибыли от роста национального дохода»[220]. В ФРГ был был принят закон об участии наемных работников в принятии решений на предприятиях[221].

Политика «социального компромисса» стала еще более актуальной к 1960-м гг. Несмотря на идеологические вызовы, с которыми столкнулся СССР, хрущевские реформы конца 1950-х – начала 1960-х годов, динамизм советского лидера на международной арене, успехи СССР в космосе оказывали влияние на умонастроения в капиталистическом мире — в частности, заставляли американских либералов серьезно задумываться о реформистских способах противодействия социалистическим идеалам[222].

Продвижению концепции установления «человеческих отношений» между классами, «классового сотрудничества» способствовало то, что, действительно, в странах Запада начало складываться бесклассовое общество, и классовая борьба стала менее актуальной. Развитие новых форм потребления и «массовой культуры» ослабляло некоторые видимые грани между социальными слоями[223]. Рост социальных гарантий мирным путем дал рабочему классу то, что ранее предполагалось завоевать только революцией. Годесбергская программа СДПГ, принятая в 1959 г., гласила, что ранее «беззащитный пролетариат… завоевал 8-часовой рабочий день, гарантию занятости» и другие социальные блага[224].

Во многих странах Запада — например, в ФРГ — комфортабельные условия жизни большей части населения способствовали сглаживанию прежней резкой социальной дифференциации. Система социальных гарантий привела к нивелировке прежних классовых различий, что отодвинуло прежние идеологические разногласия в обществе на второй план. Высокая заработная плата на промышленных предприятиях убрала из сознания населения представление о пролетариате как классе угнетенных. Происходило «прощание с прежним пролетариатом». Формировалось «нивелированное общество среднего сословия»[225], то есть тот самый широкий «средний класс», который стал опорой государства. В США в 1960-х – 1970-х гг. численность среднего класса достигла двух третей общества[226].

Как заявлял лидер Итальянской социалистической партии П. Ненни, понятие «рабочего класса» изменилось, став значительно шире за счет технических специалистов, деятелей культуры и интеллигенции[227].

Еще одной причиной снижения классовых противоречий были работающие социальные лифты. Идеология «открытого общества», в котором компетентные индивидуумы могут достигнуть успеха, была реализована в большей части Европы. Кроме того, НТР, модернизация производства, технологические инновации привели к улучшению отношения людей к их работе[228].

Эти изменения стали основой для критики советской идеологии на Западе, где провозгласили, что «ленинское учение о социалистической революции неприемлемо для прогрессивного социального развития в капиталистических странах и тем более в странах Третьего мира»[229]. Британские лейбористы объявили, что «русский опыт — это не та формула, согласно которой могут действовать другие люди»[230].

В ходе XX в. мировая социал-демократия перешла от марксизма к демократическому социализму, который противопоставлялся советской идеологии[231]. «Социал-демократизация» подразумевала отказ от «революции» в пользу «эволюции». После Второй мировой войны позиции социал-демократии в капстранах усилились[232]. «Консервативный социализм» стал идеологией основных партий в развитых странах Европы и Америки, а радикальные правые и левые превратились в относительно малые группы[233]. Так, в Италии ярко проявилась тенденция к объединению социалистов именно на социал-демократической платформе[234].

Реформистские организации (социал-демократические и социалистические партии, большинство профсоюзов) заняли доминирующие позиции в рабочем движении почти всех развитых капстран[235]. В ряде стран Западной Европы социал-демократы определенный период времени находились у власти: в Австрии — с 1970 по 1983 г., в Италии социал-демократ Дж. Сарагат был президентом с 1964 по 1971 г., в ФРГ лидер СДПГ В. Брандт занимал пост канцлера в 1969 – 1974 гг., в Великобритании лидер лейбористов Г. Вильсон был премьер-министром в 1964 – 1970 и 1974 – 1976 гг. В США магистральной линией развития либерализма стала социал-демократизация, которая была отмечена уже в 1930-х гг. и достигла высшей точки на рубеже 1960-х – 1970-х гг.[236] Наиболее мощно свою деятельность социал-демократы осуществили в странах Северной Европы, о чем будет рассказано в следующем параграфе книги.

Когда с началом холодной войны произошло резкое ухудшение отношений между коммунистами и социал-демократами, в целях укрепления межпартийных связей и создания действенного противовеса объединению коммунистов в рамках созданного в 1947 г. под руководством СССР Информационного бюро коммунистических и рабочих партий (Коминформа), в том же году был создан Комитет международных социал-демократических конференций (КОМИСКО). На его основе в 1951 г. во Франкфурте-на-Майне был образован Социалистический интернационал, объединивший 34 партии с 10 млн членов[237].

Идеологию социал-демократов можно обозначить как «социализм, но без революции»[238]. Итальянская соцпартия (из состава которой в 1921 г. выделилась ИКП) в начале 1960-х гг. выдвинула тезис об опасности вмешательства в механизм капиталистического равновесия[239]. На XXXVI съезде ИСП (ноябрь 1965 г.) ее лидер П. Ненни выступил с речью, в которой содержалась «ревизия некоторых концепций традиционного социализма». Он отметил, что современное государство более не является исключительным органом преобладающих интересов «буржуазии» и отражает «равновесие… социальных и политических сил». Поэтому он считал преодолимой «катастрофическую концепцию неизбежного вооруженного столкновения, разрушения государственной машины и [установления] диктатуры пролетариата»[240]. Итальянская соцпартия считала, что в стране решена «первая историческая задача» — освобождение трудящихся от нищеты и политической приниженности. Новая социальная доктрина ИСП состояла в «активной интеграции» рабочего класса в капиталистическую систему. Социалисты были уверены, что рабочий в развитом индустриальном обществе преодолевает сознание «эксплуатируемого» и способен провлять «активное поведение» в двух формах — участие в принятии решений и протест. Этот протест рабочих должен ограничиваться требованиями, которые возникают «на почве [капиталистической] системы и не оспаривают ее»[241].

Американские левые являлись активными участниками исторического процесса в США на протяжении всего XX в. Деятельность правительств Дж. Кеннеди (1961 – 1963) и Л. Джонсона (1963 – 1969) шла в русле социал-демократизации американского либерализма[242].

Интересной идеологической новацией была социал-демократическая «теория формируемого (или сформированного) общества», разработанная лидером ХДС Л. Эрхардом в период его пребывания на посту канцлера ФРГ в 1963 – 1966 гг.[243] Эта теория исходила из того, что «сформированное общество не состоит больше из классов и групп, желающих добиться взаимоисключающих целей, а корпоративно по своей сути, что означает, что оно базируется на взаимодействии всех групп и интересов»[244]. Характерным моментом является некоторая корреляция концепций «сформированного общества» в ФРГ и «развитого социалистического общества» в ГДР (и других соцстранах) — возможно, здесь было некое взаимное влияние, обусловленное объективными процессами социально-экономического развития в те годы: ощущение достижения некой важной ступени развития, преодоления проблем, которые ранее в мире не решались веками.

Распространялись социал-демократические идеи и в странах третьего мира. Такому направлению развития способствовала помощь Северных стран, где правили социал-демократы (прежде всего Швеции), «развивающимся» странам. Министр иностранных дел Швеции Т. Нильссон в своем выступлении на заседании правления рабочей коммуны Стокгольма в августе 1965 г. заявил, что «социал-демократия должна в отношениях между богатыми и бедными странами утверждать те идеи о равенстве и солидарности, которые всегда характеризовали ее собственную борьбу в развитых странах. Поэтому социал-демократия хочет активно содействовать тому, чтобы освободить народы бедных стран от голода, болезней и невежества»[245]. Швеция и другие Северные страны выдвинули предложение о предоставлении помощи «развивающимся» государствам в размере 1% ВВП каждой развитой страны[246].

Кроме того, социал-демократы вовлекали в свою деятельность политические силы из стран Азии и Африки, в том числе приглашая их участвовать в Социалистическом Интернационале. К началу 1970-х гг. СДРПШ установила и расширила связи с Партией трудящихся Вьетнама, Национальным фронтом освобождения Южного Вьетнама, освободительными движениями Анголы, Гвинеи-Бисау, Камбоджи, Лаоса, Мозамбика, партией X. Боша в Доминиканской Республике. По данным посольства СССР в Швеции, всем этим организациям шведы оказывали «некоторую материальную помощь либо через государственные органы, либо через фонд международной солидарности СД[Р] ПШ, либо по обоим каналам»[247].

В Африке широко распространилась концепция своего, «африканского социализма», основой которого были объявлены «экономическое развитие и национальная власть»[248]. Ведущими идеологами этой концепции были президенты Танзании Дж. Ньерере (1962–1985) и Сенегала Л. Сенгор (1960–1980)[249]. Последний провозгласил, что «Африка в целом и Сенегал в частности должны найти свой собственный путь к социализму, как сделали скандинавы, израильтяне и югославы». При этом он отметил, что африканцы не позволят «соблазнить себя русской, китайской или скандинавской моделями», так как они «усвоили уроки из удач и ошибок разных “социалистических экспериментов”». Такой путь поддерживали европейские социал-демократы. Представитель Социал-демократической партии Дании Й. Шлейман на семинаре по африканскому социализму в Дакаре в декабре 1962 г. заявил, что мир должен принять «идею, что Африка собирается быть социалистической… по своей воле и согласно своим лучшим доколониальным традициям… Африканцы не только хотят социализм, они хотят африканский социализм». Западные политологи отмечали, что «идея… африканского социализма — это горькая желчь для коммунистов, которых учили принимать их марксизм непосредственно, без льда или аспирина»[250], то есть что «африканский социализм» стал реальной альтернативой марксизму-ленинизму в третьем мире.

Важнейшим вызовом, который шел с Запада, стала теория «деидеологизации». В сентябре 1955 г. на состоявшейся в Милане конференции «Конгресса за свободу культуры» идеи «идеологического согласия» высказали Д. Белл, С.М. Липсет, С. Хук, А. Шлезингер[251]. Такие же идеи были затем сформулированы в книге С.М. Липсета «Политический человек», изданной в 1959 г., и в монографии Д. Белла «Конец идеологии: об исчерпании политических идей в пятидесятых годах», вышедшей в 1960 г. Кроме того, одну из версий тезиса о «конце идеологии» принял в публичном дискурсе президент США Дэк. Кеннеди. В мае 1962 г. провозгласил, что идеологическое разделение общества по основным вопросам преодолено[252].

Суть теории «деидеологизации» заключается в утверждении, что идеология как выражение интересов и устремлений противостоящих друг другу социально-классовых сил в постиндустриальном обществе утрачивает свое прежнее значение. На смену социальным конфликтам приходит согласие различных профессиональных групп относительно целей, общественного развития[253].

С.М. Липсет видел основание для вывода о «конце идеологии» в росте уровня жизни, формировании бесклассового общества на Западе, расширении среднего класса, работающих социальных лифтах, затухании революционности, прекращении классовой борьбы, политическом консенсусе («согласие по поводу фундаментальных вещей»), превращении революционных партий в умеренные, сближении позиций правых и левых партий[254]. Д. Белл считал, что все старые «идеологии выдохлись», «потеряли свою “правду” и силу, чтобы быть убедительными»[255].

Творцы этой теории утверждали, что на смену идеологиям пришел научно-рационалистический подход к решению конкретных общественных проблем[256], и научно развитое общество не может позволить себе находиться во власти идеологических иллюзий[257]. Концепция деидеологизации базировалась на противопоставлении науки и идеологии, тогда как в СССР, наоборот, делали упор на «научности» советской идеологии.

Действительно, снижению идеологизированности на Западе способствовало распространение НТР, причем в плане отказа не только от революционных идей, но, например, и от религиозных. Была создана даже «кибернетическая религия», согласно которой машины должны были полностью взять на себя управление миром[258]. Так, в Италии во многих сферах общества родилось «пантехническое видение мира». Вера в технику в значительной степени вытеснила старые представления и взгляды, в том числе и стереотипы традиционной теологии. Идеи технического прогресса в представлении многих становились «иррелигиозным» преодолением зла[259]. (Интересно, что молодежные волнения в капстранах в 1968 г. были в том числе ярким выражением бунта против технократии[260].)

Важно, что «конец идеологии» творцы этой теории провозглашали именно на Западе, а не во всем мире[261]. С.М. Липсет подчеркивал, что «идеология и энтузиазм, может быть, уже не нужны, чтобы поддерживать классовую борьбу в стабильных и богатых демократических государствах, но, без сомнения, необходимы в международном стремлении сформировать свободные политические и экономические институты в остальной части мира. Заканчивается лишь идеологическая классовая борьба на Западе»[262]. Поддержка «деидеологизации» общества отмечалась и среди европейских марксистов: так, Р. Гароди утверждал, что коммунистическая партия вообще не должна иметь своей «официальной философии»[263].

Еще одним важным вызовом для советской идеологии стала «теория конвергенции»[264], возникшая еще в 1940-х гг. Как пишет В.Н. Черковец, после войны социализм стал активным участником борьбы и серьезным соперником в соревновании за научно-технические достижения. В этих условиях интеллектуальная элита Запада, почувствовав угрозу успехов социализма, обратилась к спасительной, как им казалось, для капитализма идее его «конвергенции» с социализмом[265].

«Теория конвергенции» констатировала сближение двух общественных систем — капиталистической и социалистической, — которые, по мнению творцов этой теории, постепенно утрачивали свою противоположность и приобретали общие черты, делавшие их все более схожими, близкими друг к другу. Истоки «теории конвергенции» берут начало в социалистической мысли, реформизме и кейнсианстве[266]. Ее авторами и сторонниками были известный американский социолог П. Сорокин[267], американский экономист У. Бакингем, нидерландский экономист Я. Тинберген, французский социолог Р. Арон.

Американский экономист Дж. Гэлбрейт считал основными причинами тенденции к сближению обеих систем схожие системы администрирования и планирования. Он провозглашал, что «конвергенция — это более чем удачная вещь, которая устранит неизбежный конфликт, основанный на непримиримых различиях»[268] двух мировых систем. В итоге должен был произойти «не переход от капитализма к социализму в мировом масштабе» (как это ожидали коммунисты), или наоборот, а «сближение противоположных социальных систем с последующей полной унификацией»[269] и переходом реальной власти к «деидеологизированным» технократам[270].

Я. Тинберген нашел доказательства «конвергенции» в усилении торговли между капиталистическими и социалистическими странами[271]. Даже лидер испанских коммунистов С. Каррильо считал проявлением «конвергенции» экономические контракты СССР с капстранами, в том числе с итальянской фирмой «ФИАТ» по строительству Волжского автозавода[272]. Кроме того, западные политологи также видели практическую реализацию «конвергенции» в социально-экономической системе «развивающихся» стран. Они сделали вывод, что элементы, присущие советской модели, можно было найти в таких разных странах как Сенегал и Аргентина, Куба и Ирак, то есть «социалистических», и «капиталистических»[273].

«Конвергенция» имела связь с деидеологизацией. 3. Бжезинский видел проявление первой в постепенной деидеологизации общества и в капиталистическом, и в социалистическом «лагере» под воздействием развития индустрии и роста уровня жизни: «Индустриализация и урбанизация… дают рост общей культуре, присущей всем современным обществам… Индустриальная культура одинакова в Свердловске и Детройте. В итоге эта культура произведет одинаковые политические институты»; «Индустриальное общество обязательно плюралистично»; «Эра идеологии уже подошла к концу в Западной Европе, США и Японии. Она скоро придет к концу в Советском Союзе. За редким исключением, страны с изобилием также демократические». Кроме того, теория «конвергенции» делала упор на глобализацию, так как «современная технология и коммуникации делают невозможным для любой нации быть островом»[274]. Действительно, деидеологизация и глобализация нивелировали различия в обоих противоборствующих блоках.

Сторонники «теории конвергенции» считали, что СССР готов к сближению с капстранами еще и потому, что в Советском Союзе была воспринята концепция НТР, которая коррелировала с западными теориями «постиндустриального общества», «конвергенции» и «технологического детерминизма»[275]. Кроме того, в самом СССР оставались разного рода социально-экономические явления, перешедшие из капитализма (по советской терминологии — «родимые пятна» социалистического строя[276]), что также могло способствовать «конвергенции» двух систем. Характерно, что распространение «теории конвергенции» на Западе было также подстегнуто либерализацией советской политики в период правления Н.С. Хрущева. 3. Бжезинский отмечал, что «те, кто верит в конвергенцию», считают «либеральные тенденции» в СССР «только первыми шагами к более фундаментальным изменениям в советской политической и социальной системах»[277].

На практике воплощение этой теории проявилось в создании странах Запада разного рода комиссий, которые пытались доказать «срастание капитализма с социализмом»[278]. 3. Бжезинский разработал концепцию переброски капстранами «мостов в Восточную Европу» с целью наладить со странами «соцлагеря» отношения и тем самым «оторвать» их от СССР[279]. Важнейшие элементы такой «переброски» включали расширение внешней торговли, создание совместных предприятий, предоставление займов[280].

Важным аспектом противостояния «мировому коммунизму» были социально-экономические модели, реализованные в странах Запада. Чтобы избежать революции, «капитаны капиталистического мира» пошли на радикальное улучшение социально-экономических аспектов капиталистической системы[281]. Сначала, после Первой мировой войны, Европа стремилась точно воспроизвести либеральный капитализм XIX в. Однако вместе с разрушительным кризисом 1930-х гг. исчезла вера в либеральную экономику, инструменты которой оказались не приспособленными к новым условиям. Кроме того, экономические успехи, достигнутые Советским Союзом, добившимся прогресса за счет пятилетнего планирования, и Германией, где государство активно вмешивалось в экономику, произвели впечатление на другие страны[282].

Под влиянием двух экономических «шоков» XX в. — советской альтернативы капитализму и Великой депрессии 1929–1933 гг. — британский экономист Дж.М. Кейнс разработал теорию, основанную на необходимости вмешательства государства в рыночную экономику (которая, как полагал Кейнс, не способна саморегулироваться) — однако не так, как это было сделано в Советском Союзе. Русская революция была воспринята Кейнсом как серьезное предупреждение, обострившее его внимание к широкому кругу социальных проблем, нерешенность которых угрожала существованию капитализма.

Кейнс посещал СССР в 1925, 1928 и 1936 гг. и в целом дал негативную оценку плодам революции — особенно советскому методу решения проблем, ввиду высокой стоимости достигаемого прогресса. В то же время он не отрицал позитивное значение советской системы — практику экономического планирования, наличие социальных гарантий гражданам, подчиненность инвестиций задаче обеспечения полной занятости и т. д.[283] Вводя в свою модель элемент государственного регулирования рыночной экономики, Дж.М. Кейнс сохранял и защищал все устои капиталистического хозяйствования[284].

Кейнсианство сыграло значимую роль в разработке американской экономической доктрины. Лидеры США, особенно начиная с Ф.Д. Рузвельта, восприняли вызов мирового социализма, направив развитие капитализма в новое русло, чтобы нейтрализовать его недостатки и противоречия[285]. В социально-экономической программе Рузвельта («Новый курс») были использованы отдельные аспекты теории Кейнса. В конце 1933 г. Кейнс обратился с открытым письмом к Рузвельту, указав на миссию Соединенных Штатов: «Вы можете стать доверенным лицом для тех в каждой стране, кто стремится исправить беды нашей ситуации с помощью разумного эксперимента внутри существующей системы. Если вы потерпите неудачу, попытке рациональных изменений во всем мире будет нанесен серьезный удар, который позволит ортодоксии и революции довести борьбу с ней до конца». Кейнс видел значение эксперимента Рузвельта в поиске пути к мирной, без социальных конфликтов трансформации общественной системы[286], то есть как альтернативу советскому опыту.

После Второй мировой войны теория Дж.М. Кейнса была внедрена в целом ряде стран Запада, что привело к существенному экономическому росту, который, как заявлял один из столпов неокейнсианства, американский экономист Е. Домар, превратился «в условие выживания» любой страны. Капиталистическую элиту — в частности, в США — беспокоило не только усилившееся экономическое соперничество между ведущими индустриальными странами, но и высокие темпы роста, которые демонстрировали в 1950-е гг. страны соцлагеря. Не случайно в 1953 г. по инициативе американского президента Д. Эйзенхауэра был создан Консультативный комитет по вопросам экономического роста и стабильности[287].

«Кейнсианская революция» сыграла решающую роль в развитии «смешанной экономики» — сочетания капиталистического способа производства и социально ориентированной системы перераспределения произведенного продукта[288]. В капстранах прошла волна национализаций (в частности, во Франции, Италии и Великобритании), в результате чего правительство утверждалось в качестве главного нанимателя рабочей силы, что позволяло ему контролировать все ключевые сектора экономики[289]. Так, во второй половине 1960-х гг. на долю национализированного сектора экономики Франции приходилось до 25% общего объема промышленного производства. Под контролем государства находилось свыше 700 предприятий, на которых создавалось до 15% национального дохода и было занято свыше миллиона рабочих и служащих[290]. В Израиле социалисты, возглавлявшие правительство в 1948–1977 гг., распространили госсобственность на самые различные сферы: воздушный и морской флот, железные дороги, авиастроение, коммунальные службы, химическую промышленность. Если учесть все формы бизнеса, не ставящие цели извлечения прибыли, то в Израиле была самая социализированная экономика в «некоммунистическом мире»[291]. Во многих капстранах устанавливалась экономическая демократия (участие работников в принятии решений по управлению предприятиями)[292].

Во всех индустриальных странах получило бурное развитие централизованное планирование. Начиная с 1920-х гг., между СССР и США шло соревнование в области планирования[293]. Первоначально идея планового регулирования возникла в рамках раннего американского институционализма в 1920-х гг., но была отвергнута как посягательство на свободу предпринимательства. Затем интерес к идее планирования возродился в 1930-х гг.[294] В Соединенных Штатах был создан Институт программно-целевого планирования. В результате в 1960-х гг. бюджет целевых программ, принимаемых в США, существенно превосходил бюджет народно-хозяйственных планов СССР[295]. Развивалось в США и внутрифирменное планирование, а в 1950-е и особенно в 1960-е гг. развернулась активная работа американских концернов по его совершенствованию в связи с быстрым развитием электронно-вычислительной техники[296]. После Второй мировой войны идея планирования экономики была поставлена во весь рост во Франции[297], где в январе 1946 г. был создан Генеральный комиссариат планирования. В этой стране планирование ставило определенные задачи перед промышленностью и сельским хозяйством, хотя и не носило обязательного для исполнителя характера[298].

«Смешанная экономика» в капстранах опиралась на консенсус, достигнутый между правительством, профсоюзами и руководителями предприятий. Последние не отклоняли с порога требования социального характера, исходившие от профсоюзов, которые, в свою очередь, принимали стратегию владельцев капитала в области инвестиций[299].

В 1960-е гг. в США одной из главных идейных опор либерализма продолжало оставаться кейнсианство. Дж. Кеннеди и занявший после его гибели президентское кресло Л. Джонсон прислушивались к советам как левых, так и умеренных кейнсианцев, пытаясь по возможности сочетать их рецепты[300]. Экономический аспект советско-американского соперничества на международной арене свидетельствовал об укреплявшемся превосходстве либерального капитализма над советской системой. 1960-е годы оказались самым удачным десятилетием в экономической истории США XX в. За десять лет реальный ВВП в США вырос на одну треть, его ежегодное увеличение превысило 4%. Еще более высокими — в 1,5 раза — были темпы роста капиталовложений в американскую промышленность, преимущественно в высокотехнологичные отрасли. В последующие годы экономическое превосходство США над СССР постоянно росло[301].

В качестве ответа на социальные проблемы в странах Запада была разработана концепция «государства всеобщего благосостояния» («социального государства») — формы общежития, при которой власти в рамках демократической системы гарантируют благосостояние всех, кто принадлежит к этому общежитию[302]. Теоретическая разработка проблем социального государства восходит к трудам немецких ученых второй половины XIX в. — Л. фон Штейна, Ф. Наумана, А. Вагнера[303].

Еще в 1883–1884 гг. в Германии были приняты законы о страховании от несчастных случаев и по болезни, в 1889 г. — закон о введении пенсий по старости и инвалидности. В Великобритании в бюджет 1909–1910 гг. была заложена система прогрессивного налогообложения. В декабре 1919 г. министр финансов Германии М. Эрцбергер заявил, что правительство средствами финансовой и налоговой политики будет стремиться к созданию «социального государства будущего». Великая депрессия дала в США и Скандинавских странах импульс для ускоренного развития событий в социальной сфере[304], вынудив правящие элиты перейти к ее более широкому и систематическому регулированию[305].

Кроме того, на социальную политику стран Запада повлияла Октябрьская революция, последовавшие за ней революционные бои во многих капстранах[306], и затем — создание и расширение социалистического блока государств. СССР и другие страны «соцлагеря» проповедовали идеальное государство с нулевой безработицей и обеспечением всех нуждающихся. Запад в ответ старался показать широким массам, что капитализм и различные меры социального обеспечения могут идти рука об руку. Стремление упредить соцстраны в социальной сфере было важным идеологическим мотивом стран Запада в защите против «советского блока» в холодной войне[307].

Элиты капстран пошли на уступки, чтобы избежать повторения советского опыта на Западе[308], включая революцию и ее последствия — приход к власти коммунистов, национализацию, конфискацию имущества «эксплуататоров» и пр. Член правления Компартии Швеции Р. Эман в беседе с советским дипломатом Е.А. Ворожейкиным в мае 1965 г. высказалась, что рабочий класс этой страны может использовать в своих интересах благоприятные условия социально-экономического развития Швеции «лишь потому, что в мире существуют силы социализма, и в первую очередь — Советский Союз»[309], которые держали «капиталистическим мир» «в тонусе».

Важную роль в реализации идей социального государства сыграли «Новый курс» президента США Ф. Рузвельта и план британского экономиста У. Бевериджа, выдвинутый в 1940-х гг.[310] Конец 1950-х и 1960-е гг. были «временем социального оптимизма», когда возникло ощущение возможности безграничного роста «общественного пирога». Шел быстрый рост социальных программ, создание более широких систем социальной защиты, бурное развитие науки, образования, здравоохранения. Реализовывалась идея об ответственности государства за обеспечение всем его жителям оптимального уровня жизни[311]. Пик реализации этой концепции пришелся на «золотую эру» начала 1960-х – середины 1970-х гг.[312], когда она была воплощена во многих странах Европы[313]. Идея социального государства была возведена в конституционный принцип Испании, Италии, Португалии, ФРГ, Франции, Швеции, Японии и других стран[314].

На практике концепция «государства благосостояния» была реализована, прежде всего, в том, что после Второй мировой войны все жители соответствующих стран получили право на социальное обеспечение. Обязанностью государства стала забота о поддержании занятости трудоспособного населения, образовании, жилье, здоровье и отдыхе граждан[315]. Постоянно возрастала доля социальных затрат в общем объеме государственных расходов: в 1960 г. в США она составляла 39%, в 1981 г. — 54%, в Японии — 50 и 63%, в Канаде — 47 и 53%, во Франции — 51 и 60%, в Италии — 56 и 62%, в Великобритании — 46 и 53%, соответственно (в среднем по странам — 48 и 58%). В ФРГ доля социальных затрат была высокой все эти годы (60%)[316]. Все больше пробивал себе дорогу принцип индексации социальных пособий и пенсий в соответствии с ростом стоимости жизни[317]. Таким образом, послевоенные десятилетия стали эпохой «параллельного» развития СССР и западных стран по пути все большего расширения социальных выплат[318].

Экономическими факторами, которые позволили капстранам реализовать на практике концепцию «государства благосостояния», были высокие темпы экономического роста с начала 1950-х гг. до середины 1970-х гг., ускорение научно-технического прогресса и значительное повышение производительности труда[319]. В 1960 г. в Западной Европе проживало 9% населения Земли, и при этом производилось 25% промышленной продукции и осуществлялось 40% объема мировой торговли[320].

В Великобритании во время Второй мировой войны консерваторы включили широкие функции государства в социальной сфере и принцип социальной справедливости в свою идеологическую платформу. В 1942 г. Комитет по социальному страхованию и союзническим услугам опубликовал «доклад Бевериджа», в котором продвигалась концепция государственного социального обеспечения, полной занятости, минимального дохода и создания национальной службы здравоохранения. В июне 1945 г. к власти в стране пришли лейбористы во главе с К. Эттли, которые осуществили национализацию многих сфер экономики и создали национальную службу здравоохранения[321]. Правительство Эттли осуществляло такие «социалистические» меры «сверху», чтобы сдерживать капитализм, но не предлагая и не принимая социализм в качестве нового образа жизни (как, например, в Швеции)[322]. Введенная после Второй мировой войны в Великобритании всеобъемлющая система гарантий, которая включала в себя пенсионное и социальное обеспечение, бесплатное здравоохранение, выплату пособий на детей и программы обеспечения занятости, определялась как социальная защита граждан «от колыбели до могилы»[323].

Во Франции политика властей в рамках концепции «нового социального контракта» базировалась на том, что «в рамках развитого общества каждый его член оговаривает для себя право и соглашается на право остальных получать выгоду от материальных улучшений, добытых в рамках коллектива». Таким образом, достигалось «справедливое распределение между всеми французами прибыли от роста национального дохода»[324]. С августа 1944 г. по январь 1946 г. правительство Ш. де Голля реализовало на практике значительную часть предложенной им программы — пожалуй, самые значительные реформы в новейшей истории страны. Этим был заложен фундамент послевоенной социальной модели Франции. Власти этой страны сумели избежать крайностей и нащупать особый, французский путь развития — между «коммунизмом, который все уничтожает», и «капитализмом, который угнетает»[325] (подобно концепции «Третьего пути», принятой в Северных странах, о чем будет рассказано далее в книге).

Одной из наиболее известных моделей «государства всеобщего благосостояния» является западногерманская[326]. Социальная природа государства зафиксирована в Конституции ФРГ 1949 г., а в 1976–2005 гг. вступил в силу двенадцатитомный Социальный кодекс этой страны[327]. Созданная в Западной Германии система страхования (пенсионного, медицинского и др.) и пособий (безработным, семьям с детьми, на обзаведение жильем и т. д.) была официально охарактеризована как «социальная сеть»[328], призванная страховать каждого члена общества от возможных рисков, как сетка, натянутая под канатом, страхует канатоходца от падения[329]. В 1969–1982 гг. в ФРГ правили социал-демократы в коалиции со свободными демократами. Они взяли курс на переход к «государству всеобщего благосостояния» по шведскому образцу, что предполагало постоянное увеличение отчислений в социальные фонды[330].

«Американская модель», в свою очередь, была альтернативой «европейской социальной модели». Она основана на двух аспектах. Во-первых, в Декларации о независимости США заложена идея о «стремлении к счастью» — в XX в. она трансформировалось в идею индивидуального, частного счастья. Во-вторых, в Конституции этой страны поставлена цель «достижения всеобщего благосостояния». Широко также известна концепция «американской мечты» — достижения в обществе более высокого положения безотносительно обстоятельств рождения и «начальных позиций» человека. В XIX в. в различных штатах формировалась система вмешательства в разные сферы жизни общества, в том числе в социальную и экономическую. В начале XX в. эти тенденции проявились и на федеральном уровне. В период правления Т. Рузвельта (1901–1909) и В. Вильсона (1913–1921) начала утверждаться либеральная общественная модель[331].

«Новый курс» президента Ф. Рузвельта был направлен на построение «государства благосостояния» с учетом опыта западноевропейских стран[332]. Даже марксисты признавали «прагматичную сущность Нового курса»[333]. Доминирование идей Рузвельта («право на труд», «право на достойную жизнь») усилилось в годы Второй мировой войны. Его послание к нации 1944 г. декларировало необходимость создания развитой системы социального страхования и обеспечения[334].

В США бытовало мнение, что «“радикализм” Нового курса есть не что иное, как претензия на социалистический путь развития в США», и многие американцы принимали Новый курс Ф. Рузвельта за «самый что ни есть настоящий социализм»[335]. Так, Г. Гувер (президент США в 1929–1933 гг.) полагал, что с Рузвельтом победило левое крыло Демократической партии, симпатизировавшее Советской России. Кроме того, он считал сельскохозяйственную политику «Нового курса» просто фашистской, так как она заключалась в принуждении фермеров к «добровольному» сокращению обрабатываемых площадей[336].

Однако правительство Ф. Рузвельта не привело США к тоталитарной системе. Барьером от этого стали не только демократические традиции и ценности Америки, но и ее экономическая мощь. США выбрали демократический и гуманный выход из кризиса, не пошли по пути национализации, милитаризации экономики и создания тоталитарного режима[337]. Рузвельт справился со своей миссией: в результате его реформаторского курса американское общество было спасено, выведено из исторического тупика. Реформы Рузвельта способствовали радикальному преобразованию капитализма на основе соединения его с процессом социализации[338].

Тем не менее после Второй мировой войны в США так и не сложились условия для построения социальной модели на принципах универсальности. В частности, проект создания национальной системы здравоохранения, начатый Ф. Рузвельтом и продолженный Г. Трумэном (президент США в 1945–1953 гг.), был провален, в том числе усилиями Республиканской партии и Американской ассоциации врачей, посчитавшими его чересчур «социалистическими». Это поражение серьезно повлияло на будущее развитие «американской модели»[339].

В связи с необходимостью разрешить глубокие социальные конфликты, сотрясавшие Америку в 1960-е гг., в период правления Дж. Кеннеди (1961–1963) и Л. Джонсона (1963–1969) были вновь активированы программы улучшения благосостояния. Однако их цель, заключавшаяся в признании социальных прав «составной частью гражданского статуса», не нашла большой поддержки. Тем не менее реформы администрации Джонсона оказали некоторое влияние на структуру американского «государства благосостояния». В основном изменения коснулись здравоохранения — медицинские услуги стали более доступны малообеспеченным слоям населения[340].

В целом к 1960-м гг. возросшее благосостояние в странах Запада распределялось более равномерно, и люди в социальном смысле становились более равными[341]. Население развитых стран убедилось, что условия жизни действительно радикально улучшились, особенно по сравнению с довоенным периодом. Британские консерваторы в 1959 г. победили под лозунгом «Никогда мы еще не жили так хорошо» — этот лозунг вполне соответствовал действительности, причем не только в Великобритании[342]. В странах Северной Европы еще в начале XX в. царила крайняя бедность[343], а в 1975 г. Швеция заняла четвертое место в списке богатейших стран мира[344]. Экономические и социальные успехи ФРГ, которые ассоциировались с именем Л. Эрхарда, поражали современников. Безработица практически исчезла, а индекс уровня жизни населения в первой половине 1960-х гг. вырос на 25% по сравнению с периодом начала реформ. Качественно улучшилось питание граждан. Все больше немецких семей получали в это время практически все доступные на тот период потребительские и социальные блага[345]. В Новой Зеландии одним из «славных достижений» страны считали «государство благосостояния», и было объявлено, что «неудача в развитии этого достижения будет означать неудачу всей нации»[346]. Рост уровня жизни в той или иной мере произошел в большинстве капстран.

Происходило «пожинание плодов капитализма», справедливое распределение которых, как представлялось, было верным путем к лучшему обществу без необходимости замены существующей системы производства на социалистическую[347]. Так, Р. Гароди разрабатывал «французскую модель социализма» с учетом того, что на Западе уже существуют технические и экономические условия для удовлетворения экономических потребностей любого человека[348].

Рост благосостояния народа в капстранах способствовал усилению легитимности власти[349], распространению «деидеологизации» и снижению массовой революционности[350] (хотя, разумеется, оставались радикально настроенные группы, что показали, например, известные события 1968 г.). Легальное формирование в Швеции своей системы «социализма», которая устроила основную массу населения, привело «к потере привлекательности социализма традиционного толка»[351], возникающего в результате революции и насильственной смены власти. В беседе с советским послом Н.Г. Егорычевым в июне 1970 г. председатель Социал-демократической партии Дании Е.О. Краг в ответ на замечание советского посла, что рабочие, став владельцами акций предприятий в рамках программы «инвестиционных фондов трудящихся», могут снизить активность борьбы за свои классовые права, согласился, что «не известно, с кем… рабочие будут проявлять солидарность — с товарищами по классу или с руководством предприятий»[352].

Рабочий класс считал «завоевания» государства «всеобщего благосостояния» своей заслугой и отнюдь не желал свержения этого государства[353]. Ректор Линцкого университета Р. Вольгенант отмечал, что рабочим в индустриально развитых стран Запада присуща убежденность, «что при революционном взрыве они рискуют потерять нечто большее, чем лишь оковы»[354]. Американский экономист Ч. Мэдисон назвал «государство всеобщего благосостояния» «сильнейшей преградой на пути коммунизма»[355]. (Еще в 1919 г. Г. Гувер в письме президенту США В. Вильсону заметил, что коммунистические идеи могут распространяться только в обществе с большим разрывом между средними и низшими классами, когда последние «невежественны и в нищете»[356]. Известны и слова Мао Цзэдуна: «Чем народ беднее, тем он революционнее»[357].)

В капстранах происходил процесс «деполитизации» населения (снижения его интереса к политике), который был практическим выражением «деидеологизации», о которой говорили западные ученые. По всей Европе социалистические и коммунистические партии жаловались на потерю членов, снижение посещаемости партийных собраний и чтения партийных газет[358]. Один из лидеров шведских коммунистов X. Нильссон в беседе с советскими дипломатами в 1965 г. отмечал, что «в Швеции с ее сравнительно высоким жизненным уровнем население все меньше интересуется политическими вопросами… Шведы предпочитают в свободное от работы время заниматься автомобилем, собственным загородным домом и т. п.»[359]. В начале 1970-х гг. итальянские социалисты сетовали на «кризис идеологии», выразившийся в снижении политической активности граждан, особенно молодежи[360]. Забастовки в капстранах приобрели в основном экономический, а не политический характер — направленность на улучшение условий коллективных договоров и т. п.[361]

Власть в США изначально имела высокую степень легитимности. Даже самые радикальные отряды рабочего движения в стране сохраняли верность национальным традициям: так, забастовщики 1918–1919 гг., поддерживая идею рабочих Советов, одновременно провозглашали верность демократическим принципам Декларации независимости и федеральной конституции[362].

Несмотря на важную роль левых в развитии американской политической системы, в США, по мнению многих ученых, случилась «неудача»[363] или даже «полная компрометация идей социализма», причем еще до Второй мировой войны[364]. Писатель Э. Синклер, разделявший социалистические убеждения и участвовавший в выборах губернатора Калифорнии в 1934 г., говорил: «Американский народ примет социализм (то есть социалистические реформы. — Ф.С.), но не примет сам этот термин… Избираясь как социалист, я получил 60 000 голосов, а под лозунгом “Покончим с бедностью в Калифорнии” — 879 000»[365]. На рубеже 1950-х и 1960-х гг. рост социальных программ в США американский журнал «Форчун» саркастически именовал «прокрадывающимся социализмом»[366], что должно было создать у американского читателя негативное отношение к этим программам.

Примером практического проявления непопулярности социалистической идеологии в американских массах был такой случай: несмотря на «социал-демократические» тенденции правления Л. Джонсона, его соратник, вице-президент США X. Хамфри отказался участвовать в совещании лидеров социал-демократических партий и профсоюзов западных стран в Харпсунде[367] в июле 1965 г., хотя за два года до этого он был среди участников аналогичной встречи (в качестве члена комиссии по иностранным делам Сената США). По мнению секретаря СДРПШ А. Тунборга, «Хамфри не захотел… компрометировать себя в глазах американцев участием во встрече социалистов Западной Европы»[368].

Дж. Г элбрейт писал, что неприятие социализма в США «главными политическими партиями не подлежит сомнению», и они взяли курс на «спасение страны от социализма». По его мнению, в США на социализм был наложен «строгий запрет»[369]. Признавали это и в СССР — Н.Н. Иноземцев и А.Г. Милейковский отмечали, что «в условиях исторически сложившейся двухпартийной системы США ни одна из буржуазных партий не признает слово “социализм” “респектабельным”»[370].

Неприятию социализма в США способствовало то, что эта страна в XX в. сумела занять в капиталистическом мире прочную лидирующую позицию. В 1960-е и 1970-е гг. непопулярность социалистических идей сопровождалась укреплявшимся экономическим превосходством американского либерального капитализма над советским «реальным социализмом»[371].

Таким образом, ко второй половине 1960-х гг. в «капиталистическом мире» актуализировались опасные для СССР идеологические изменения. Во-первых, снижение политизированности и потенциальной «революционности» населения, что уменьшило не только возможность осуществления социалистической революции, но и приход компартий к власти в капстранах мирным путем.

Во-вторых, политические лидеры многих капстран осуществили перехват у коммунистов «социалистической повестки» (зачастую под знаменами социал-демократии), вводя принципы смешанной экономики, осуществляя политику «социального компромисса» и воплотив на практике «государство всеобщего благосостояния». Эти меры были осуществлены в том числе как реакция на преобразования, осуществленные в СССР, с целью предоставить населению капстран социальные права и благоденствие без революций.

Социально-экономические модели, которые были разработаны и реализованы в капстранах, были вызовом для советской идеологии. Их реализация на практике демонстрировала достижения капитализма в пику советской модели, снижая значимость достижений последней и показывая народу, что «хорошо жить» можно и при капитализме. А.Е. Мушкин сделал вывод, что «с появлением в XX веке богатого и цивилизованного капитализма идеальный образ социализма [советского образца] значительно потускнел»[372]. Однако можно сказать, что капитализм стал таким благодаря в том числе воздействию Октябрьской революции, после которой опасение распространения коммунизма вынудило власти стран Запада пойти на серьезные уступки в социально-экономической сфере.

В-третьих, вызовом для советской системы стали новые идеологические веяния, появившиеся в капстранах и приобретшие популярность — в первую очередь, теории «деидеологизации» и «конвергенции». Хотя прямых требований о «деидеологизации» соцстран западные теоретики не выдвигали, этот процесс в самих капстранах сопрягался со снижением «революционности» их населения. Теория «конвергенции» категорически противоречила установкам советской идеологии и была неприемлемой для СССР из-за пропаганды сглаживания различий между капитализмом и социализмом, и тем самым «обнуления» значимости социалистической революции, преобразования общества и вообще всего, что достиг Советский Союз после 1917 г. Эти теории несли в себе практическую опасность еще и потому, что на них базировалась западная пропаганда, направленная на население СССР.