После Второй мировой войны одной из тенденций политического развития стран Западной Европы было усиление позиций местных коммунистов. После войны в мире создалось впечатление, что коммунистическая идеология «предлагала прогрессивную альтернативу старым путям»[146]. Особенно сильным влиянием пользовались компартии Франции и Италии, что объяснялось, прежде всего, их активной антифашистской борьбой в годы войны, ростом престижа и влияния СССР в этих странах[147], а также тем, что прежние режимы Франции и Италии были скомпрометированы в годы войны[148].

В Италии небольшая группа коммунистов-нелегалов (Коминтерн даже угрожал ей роспуском в 1938 г.) после двух лет участия в движении Сопротивления стала массовой партией, насчитывавшей 800 тыс. членов, а в 1946 г. — 2 млн, что сделало ее крупнейшей европейской компартией за пределами «советского блока». Французская компартия в октябре 1945 г. на первых послевоенных выборах получила 26,1% голосов, и до 1958 г. ее представительство в парламенте страны ни разу не падало ниже 25%. В первые послевоенные годы коммунисты занимали посты в правительствах Италии, Франции, Бельгии, Дании, большинстве германских земель. Компартии пользовались поддержкой не только пролетариата, но и левых интеллектуалов, таких как Ж.-П. Сартр, С. де Бовуар, Л. Альтюссер, К. Мерло-Понти[149]. Австро-американский политолог Й. Шумпетер в 1950 г. сделал вывод, что в западных компартиях была вся «сила СССР», и назвал Французскую компартию «сильнейшим русским гарнизоном»[150]. Поэтому, как сделали вывод западные советологи, компартии капстран «в советских глазах были элементами или секциями единой мировой партии»[151] (даже после роспуска Коминтерна в 1943 г.).

Однако с середины 1950-х гг. в капстранах произошло снижение популярности коммунистических партий, вызванное в том числе разоблачением культа личности И.В. Сталина на XX съезде КПСС, распространением информации о «преступлениях сталинизма», неоднозначными аспектами политики СССР в странах «Восточного блока»[152]. События 1956 г. обозначили серьезный политико-идеологический сдвиг в рамках «международного коммунистического движения». Едва ли не впервые была поколеблена вера в авторитеты, понемногу начала развеиваться атмосфера догматического единомыслия, многие положения, казавшиеся прежде незыблемыми, ставились под сомнение, «испытывались практикой». Кроме того, быстрый рост производства в ведущих капстранах укрепил идеологов компартий в убеждении, что социальная революция в этих странах в обозримом будущем вряд ли возможна[153]. В первой половине 1960-х гг. между СССР и западными компартиями накопились новые проблемы — возведение Берлинской стены, открытый раскол между Москвой и Пекином в 1962 г., и особенно — свержение Н.С. Хрущева, которое, как писали советологи, «было нелегко проглотить западным коммунистам и было раскритиковано многими партиями»[154].

Среди западных коммунистов снижался авторитет СССР. Еще в середине 1950-х гг. руководство Итальянской компартии поставило под сомнение целесообразность копирования советской идеологии и политики. К началу следующего десятилетия опыт СССР перестал быть в восприятии итальянских коммунистов и большей части руководства ИКП единственно правильным, а Советское государство — образцом для подражания[155]. Шведские коммунисты выражали сожаление, что ранее их лидеры «были слишком преданы и некритичны в отношении Советского Союза, не говорили членам партии правды о положении в СССР в период культа личности» (хотя этой правды лидеры сами не знали). Они считали, что «линия слепого восхваления всего, что происходило в те годы в СССР, привела к тому, что Компартия Швеции (КПШ) превратилась в незначительную секту, не располагавшую существенным влиянием на политическую жизнь страны»[156].

Западные компартии проявили стремление к дистанцированию от СССР и других соцстран[157]. Близкая связь, «отождествляемость» западных компартий с Советским Союзом становилась проблемой[158]. Так, руководство КПШ начало делать все, чтобы показать шведскому народу независимость партии от Москвы. Хотя в апреле 1965 г. в личных беседах с сотрудниками советского посольства лидеры шведских коммунистов заявляли, «что партия придерживается общих с КПСС точек зрения по идеологическим и политическим вопросам», они опасались выражать такое мнение для шведской публики. Председатель партии К.Х. Херманссон считал, что левые силы Швеции «опасаются, что за КПШ стоит “монолитный организм”, состоящий из иностранных компартий и социалистических государств, и она действует… не исходя из интересов шведского народа». Кроме того, коммунистическая печать намного снизила объем публикаций, посвященных СССР и другим соцстранам. В русле этих же тенденций КПШ отказалась посылать своих членов на партийную учебу в ГДР[159]. Так проявлялось опасение обвинения коммунистов в «работе» на условный «Коминтерн» или их маргинализации, как это было в эпоху И.В. Сталина. «Ассоциирование» с СССР стало «непрестижным» и нежелательным.

Создается впечатление, что Компартия Швеции вообще начала «стесняться» своей принадлежности к «коммунизму». Это заметили представители шведских властей. В феврале 1965 г. в беседе с секретарем посольства СССР Е.П. Рымко завотделом печати шведского МИД С. Сундфельдт сделал вывод, что успехи КПШ на последних выборах были обусловлены тем, что она выступала «не как коммунистическая партия»[160]. В 1967 г. КПШ поменяла название на «Левая партия — коммунисты», убрав упоминание коммунистической идеологии в конец названия, завуалировав его.

Среди западных коммунистов появилась тенденция к отказу в признании Советского Союза единственным или хотя бы главным «коммунистическим центром». В 1956 г. лидер Итальянской компартии П. Тольятти заявил, что принципом отношений между компартиями должен быть «полицентризм» — концепция «разнообразия» внутри мирового коммунистического сообщества. Такой вызов со стороны ИКП, в которой состояли % всех коммунистов, имевшихся в Западной Европе[161], был опасным сигналом для СССР.

Некоторые западные компартии встали в открытую «оппозицию» по разным вопросам внешней и внутренней политики Советского Союза. Их члены высказывали «различные “критические” настроения по адресу КПСС», говорили об «отсталости России», интересовались «антисоветскими» публикациями (Т.П. Францов отмечал, что немало зарубежных коммунистов представляли советскую литературу «по Солженицыну и т. п.»)[162]. Издания компартий — в том числе Австралии, Великобритании, Италии — сами неоднократно публиковали «антисоветские» материалы[163]. В 1961 г. члены ЦК Итальянской компартии призвали к «анализу причин разложения советской демократии»[164].

В январе 1966 г. председатель КПШ К.Х. Херманссон напечатал в популярной газете «Стокгольмс-Тиднинген» статью, в которой в связи с арестом в СССР А.Д. Синявского и Ю.М. Даниэля (а также другими событиями) заявил, что «волна похолодания захлестнула культуру в… социалистических странах». Он отметил, что «против мнений необходимо выдвигать и бороться другими мнениями, а не полицией и судом. Решение различными государственными органами или политической партией того, какие мнения гражданам “разрешены” и какие “запрещены”, не соответствует моему пониманию демократии». Это был прямой выпад в адрес СССР и КПСС, так как дело Синявского и Даниэля было весьма резонансным. Такое заявление лидера одной из западных компартий наносило удар по советским позициям. Критике со стороны шведских коммунистов подвергались также и другие соцстраны[165].

В 1968 г. Компартия Испании заявила, что «однопартийная система — это деформация марксизма, не подходящая для развитых стран». В 1970 г. несколько компартий, включая итальянскую и японскую, выразили протест против мер правительства Польши в отношении рабочих-забастовщиков[166].

Проявились в западных компартиях идеологические расхождения с СССР и вообще сомнения в марксистско-ленинской идеологии. В середине 1950-х гг. руководство Итальянской компартии начало «уточнение» трактовки понятия «социализм»[167]. В 1962 г. П. Тольятти выдвинул формулу «открытого марксизма», которая предполагала возможность поиска идей в других теориях[168].

В 1965 г. на семинарах и в кружках, организованных Компартией Швеции для своих членов, вопросы марксистско-ленинской теории изучались в незначительном объеме. Руководство партии не рекомендовало в качестве пособия для занятий изданные на шведском языке «Основы марксизма-ленинизма» и «Историю КПСС». В феврале 1967 г. на открытом «собрании-вечере вопросов и ответов», организованном КПШ, К.Х. Херманссон представил проект новой программы партии, в котором не упоминались В.И. Ленин и ленинизм. Член правления партии А. Янссон объяснил это тем, что «программная комиссия решила не включать в проект положение о ленинизме, ограничиваясь заявлением о том, что “партия базируется на социалистической традиции, возникшей в Швеции в результате соединения профсоюзного и политического движения рабочего класса с марксизмом” (с советской точки зрения, это выглядело как сдача позиций в пользу социал-демократов. — Ф.С.). По мнению программной комиссии, в термин “ленинизм” в настоящее время вкладываются различные и подчас противоречивые понятия и толкования»[169], что и сделало невозможным опору на эту идеологию.

У некоторых марксистов и социалистов на Западе было свое видение строительства социализма в высокоразвитых странах. Они утверждали о неприменимости советского опыта для их стран, в связи с чем делили социализм на два типа: «восточный» и «западный». Часть коммунистов считала, что Октябрьская революция — «событие далекой истории, явление неповторимое, происшедшее в совершенно специфических условиях», и поэтому учиться у нее «почти невозможно». На совещании у Л.И. Брежнева в декабре 1969 г. П.Н. Федосеев отметил, что «на Западе сейчас очень много говорят о том, что Ленин не предвидел новых явлений»[170].

Происходила «национализация» западных компартий. Тактически она допускалась и ранее, причем с согласия СССР. В 1930-х гг. была поставлена задача завоевать общественное мнение на Западе, и местные коммунисты были представлены как «истинные патриоты под национальными флагами»[171]. Теперь же «национализация» стала более опасной, так как она перешла в идеологическую плоскость.

Французский марксист Р. Гароди разработал концепцию «французской модели социализма», основываясь на уверенности в том, что такая модель должна зависеть от экономической и социальной системы, на которой строится социализм[172]. Он считал, что классическая модель, предложенная К. Марксом, не была достигнута нигде, так как социализм зарождался лишь в странах, более или менее отсталых по своему экономическому развитию (здесь содержалось указание, в первую очередь, на Советский Союз. — Ф.С.). Гароди предлагал выход из «догматического тупика», в котором оказались СССР и страны, копировавшие советскую модель[173].

Итальянская компартия придавала «принципиальное значение… поискам национальных путей перехода к социализму и управлению государством», в итоге выбрав своей стратегической линией свой, «итальянский путь». ИКП разработала «концепцию социалистического общества… с многообразием политических и демократических форм (в котором многопартийность, многообразие демократических институтов на различных уровнях и свобода обсуждения вопросов культуры должны характеризовать социалистическую демократию)»[174]. Руководство ИКП впервые открыло двери в компартию верующим и интеллектуалам вне зависимости от их философских и религиозных убеждений[175], что категорически противоречило нормам, принятым КПСС.

О «собственном пути» заявляли шведские коммунисты. В ноябре 1965 г. член правления Компартии Швеции А. Янссон отметил, что «партия будет… делать ставку на изменение лица КПШ, на ее демократичность, национальный характер, независимость от коммунистических партий в других странах». Председатель окружной организации КПШ в Эскильстуне И. Лёёф считал правильным, что «шведские коммунисты… отбросили заскорузлую терминологию прежних лет и начали говорить с народом Швеции, со шведской молодежью понятным ей языком, выдвигая вопросы, имеющие реальный интерес прежде всего для населения Швеции». Лидер партии К.Х. Херманссон заявлял о необходимости использовать для обучения коммунистов «марксистские работы шведских авторов, которые учитывали бы специфику шведских проблем». Советские дипломаты отмечали, что КПШ ставит «вопросы, имеющие реальный интерес прежде всего для населения Швеции», стремится решать «национальные задачи в значительной степени в ущерб ее интернациональным задачам»[176].

Западные коммунисты выдвигали модели «рыночного социализма», которая соединяла общественную собственность с элементами капиталистической экономики, и «демократического социализма», отрицавшего необходимость руководящей роли коммунистической партии и предусматривавшего обязательность существования оппозиционных партий. Эти концепции противоречили политике и практике, принятой в СССР. (Характерно, что в странах Азии и Африки также возникали свои концепции социализма, основанные на «национальных идеях». Такая идеология были очень популярна — в середине 1960-х гг. «под флагом теории национального социализма» выступало подавляющее большинство политических партий стран Азии и Африки, причем в Африке правительства почти половины стран объявили социализм официальной государственной доктриной[177]).

Среди западных коммунистов ослабла «революционность». В ряде ведущих стран Запада — в первую очередь, во Франции и Италии — произошло устойчивое встраивание компартий в местную политическую систему, что фактически означало не только их отказ от революционной борьбы, но и переход к политике поддержки «структурных реформ»[178]. Известный американский социолог Д. Белл писал, что «на Западе среди интеллектуалов старые страсти улеглись», а «новое поколение… ищет новые цели в рамках политического общества»[179].

В 1965 г. в шведском риксдаге (парламенте) шла острая борьба по вопросу о предоставлении государственной финансовой поддержки политическим партиям. В этой борьбе участвовали и коммунисты. Член правления КПШ X. Нильссон высказывал уверенность, что «компартия Швеции получит из государственных средств более полумиллиона крон на свою деятельность», что, как отметил Нильссон, «будет беспримерным случаем» для капстран[180]. Действительно, переход компартии на финансирование из бюджета капстраны выглядел абсурдно и подрывал ее авторитет. С.М. Липсет писал, что «чем более вовлечены коммунисты и их последователи в политическую систему, которая отплачивает им социально и экономически, тем труднее для… компартии восстановить потерянные позиции среди ее сторонников»[181].

На XIX съезде Компартии Австрии в мае 1965 г. некоторые коммунисты высказывали мысль, что в своей борьбе за социализм партия должна ориентироваться лишь на мирные средства борьбы. Эта позиция была поддержана руководством партии, которое объявило, что ориентация на мирный путь к социализму является «революционной концепцией, соответствующей изменившимся условиям», и социальная революция будет достигнута мирным, демократическим путем[182].

В Компартии Финляндии со второй половины 1960-х гг. росла сила «реформистов» (а не «революционеров»). Партия вошла в состав коалиционного правительства страны. По мнению экспертов Госдепартамента США, принятие в 1967 г. партией программы, которая предполагала финляндский переход к социализму мирным путем и участие коммунистов в коалиционном правительстве, было «еще одним свидетельством угасания “сталинистской” силы сторонников жесткой линии в партии»[183].

Такую позицию коммунистам диктовали реалии жизни на Западе — в том числе высокая легитимность политических и социальных систем капстран, быстрый рост уровня жизни. Как отмечал 3. Бжезинский, участие компартий Италии и Франции «в политической игре» демонстрировало не только потерю «революционного боевого духа, но и осознание ими того, что что-либо более “активистское” просто лишило бы их большей части поддержки со стороны народа»[184]. X. Нильссон в беседе с советскими дипломатами в октябре 1965 г. открыто заявил, что «Швеции нужна не коммунистическая партия, а… скорее движение за социалистическое обновление Швеции»[185] — очевидно, в том числе потому что само слово «коммунизм» ассоциировалось с революцией, от которой шведские коммунисты отказались.

Итальянская и Французская компартии допускали в условиях социализма возможность многопартийной системы, а руководство Компартии Австрии ориентировалось на отказ от «диктатуры пролетариата», провозгласив, «что коммунисты стремятся не к диктатуре, а к демократии», и, кроме того, выступают за «полную свободу религии, науки и искусства»[186]. Это противоречило установкам советской идеологии — Программа КПСС 1961 г. гласила, что «народы могут прийти к социализму только в результате социалистической революции и осуществления диктатуры пролетариата». Понимали это и западные марксисты — Ш. Беттельхейм указывал, что по-прежнему то, «что характеризует социализм в отличие от капитализма… это наличие диктатуры пролетариата»[187].

Кроме того, в западных компартиях развивался плюрализм мнений[188] и идей, который в КПСС считался неприемлемым и был «задавлен» еще в 1920-х гг. в рамках борьбы с «фракционностью». Советолог Р. Вессон писал, что целью коммунистической системы является «предотвращение политических изменений», так как она боится того, что «любая трещина», вызванная плюрализмом, «может стать фатальной»[189].

Опасной для СССР была «идеологическая конвергенция» среди западных коммунистов, которая проявлялась в том числе в «соглашательстве» с другими политическими силами. В феврале 1965 г. представители Компартии Швеции приняли участие в дискуссии с лидерами социалистических партий Дании и Норвегии А. Ларсеном и Ф. Густавсеном в Копенгагене на тему «О путях Северных стран к социализму». На состоявшейся в апреле – мае 1965 г. в Зальцбурге конференции «Христианство и марксизм сегодня» некоторые марксисты, в том числе Р. Гароди, призывали «посмотреть, нет ли у коммунистов и католиков в условиях современного общества таких общих ценностей, которые нужно утвердить и спасти»[190]. В дальнейшем сам Гароди перешел на «религиозные» позиции — сначала христианские, затем исламские.

Многие западноевропейские компартии выступали за сотрудничество с социал-демократами[191]. В определенных границах это еще было приемлемо для СССР, однако в некоторых странах эта тенденция перешла в «социал-демократизацию» самих коммунистов. Итальянская компартия постепенно модифицировала свою идеологию настолько, что некоторые эксперты стали рассматривать ее как социал-демократическую, а не коммунистическую партию[192]. Ярко эта тенденция проявилась в Швеции — «витрине» достижений социал-демократии[193]. В 1965 г. один из лидеров правящей Социал-демократической рабочей партии Швеции С. Андерссон во время визита в СССР заявил, что шведская «компартия очень приблизилась… к программе социал-демократов, а многие пункты прямо заимствовала». Статс-секретарь премьер-министра Швеции В. Польссон в беседе с советским дипломатом А.Х. Чурилиным в декабре 1965 г. сказал, что в книге К.Х. Херманссона «Путь левых» лидер шведских коммунистов «излагает известные цели социал-демократии». Бывший редактор коммунистической газеты «Ню даг» Г. Юханссон в феврале 1967 г. резко критиковал проект программы КПШ «как свидетельствующий о дальнейшем отходе партии от марксизма-ленинизма, превращении партии в полу-социал-демократическую»[194].

На Совещании коммунистических и рабочих партий в 1969 г. Л.И. Брежнев заявил о проникновении в коммунистическое движение «ревизионистских влияний» как «правого», так и «левого» толка. Под «правым» он понимал соглашательство с социал-демократией в идеологии и политике, отрицание руководящей роли марксистско-ленинской партии[195].

Закономерно, что сами социал-демократы одобряли дистанцирование компартий от СССР (как минимум, это наблюдалось в Швеции). В 1965 г. секретарь СДРПШ С. Андерссон во время визита в СССР отметил, что в прошлом западные компартии имели проблемы из-за того, что «некритически поддерживали СССР», а заведующий отделом печати шведского МИД С. Сундфельдт в беседе с советским дипломатом Е.П. Рымко подчеркнул, что «чем меньше шведская компартия будет зависеть от Москвы, тем больше будут ее успехи». Очевидно, социал-демократы видели в этом возможность «оторвать» компартии от СССР и «перетянуть» их в «социал-демократическое поле». С. Андерссон полагал, что «раз шведские коммунисты стали ближе к социал-демократам», то они даже могут «слиться в одну партию»[196].

Некоторые западные компартии перешли на популистские позиции, что продемонстрировала опять-таки Компартия Швеции. В 1965 г. советские дипломаты отмечали, что ее руководство стремилось «сделать КПШ привлекательной для радикальных элементов, главным образом среди молодежи». В том же году член правления этой партии Р. Эман критиковала лидера партии К.Х. Херманссона за то, что «у него наблюдается… увлечение игрой на преходящих настроениях масс»[197].

Камнем преткновения в отношениях между СССР и западными компартиями стала мировая политика. Некоторые западные компартии критиковали СССР по «израильскому вопросу», а также заняли нейтралитет в конфликте КПСС и Компартии Китая[198]. О поддержке реформаторского курса руководителя Чехословакии А. Дубчека в 1968 г. заявили 18 западноевропейских компартий[199]. Генеральный секретарь ИКП Л. Лонго хвалил чехословацкую политику «либерализации», «новой модели»[200].

Актуальной оставалась проблема автономии западных компартий, некоторые из которых и так были весьма независимы от КПСС[201]. В 1957 г. Итальянская компартия фактически отказалась от финансирования из СССР[202]. Хотя на пленуме ЦК ИКП в 1961 г. П. Тольятти «решительно и резко поставил на место» одного из видных деятелей этой партии Дж. Амендолу, когда тот выступал с требованием подчеркнутой «автономии» от СССР, после смерти Тольятти в 1964 г. ИКП стала придавать «принципиальное значение вопросу самостоятельности партий», тем более что этому способствовала выдвинутая самим же Тольятти доктрина «полицентризма»[203].

В 1965 г. отдельные участники XIX съезда Компартии Австрии выступали с требованием автономии или самостоятельности партии. В 1968 г. лидер Компартии Норвегии Р. Ларсен предупредил, что эта партия не потерпит вмешательства одной партии во внутренние дела другой и будет сопротивляться попыткам возрождения «любого рода высшего международного руководства над коммунистическими партиями» (с отсылкой к действиям СССР и других стран по проблеме Чехословакии). Лидеры Компартии Великобритании «подчеркивали, что достижение коммунистических целей базируется… на основе “национального суверенитета и автономии каждой партии и правительства”». Представители шведских коммунистов заявляли, что «каждой партии самой должно принадлежать решающее слово в делах собственного народа»[204].

Подрывало позиции мирового коммунистического сообщества идеологическое и политическое ослабевание некоторых западных компартий. Многие из них во время молодежных волнений 1968 г. не смогли адекватно отреагировать на эти события. Французская компартия в целом претерпела неудачу с привлечением в ряды партии молодых интеллектуалов[205]. По мнению генерального секретаря ФКП В. Роше, «мелкобуржуазный социальный состав студенчества, особая активность троцкистских, анархистских и исключенных из компартии элементов были основной причиной того, что студенческое движение развивалось не под контролем партии»[206]. Датская компартия была «разделенной и немощной», часть ее членов перешла в Социалистическую народную партию[207]. Драматично складывалась судьба Компартии США, которую подкосило, как ни странно, то, что КПСС являлась для нее непререкаемым авторитетом. Некритическая поддержка сначала хрущевской, а потом брежневской политической линии не встретила понимания в Америке[208].

Осложнением для советских позиций был также упоминавшийся ранее раскол ряда компартий капстран на просоветские и прокитайские (в частности, в Австралии, Австрии, Бельгии, Бразилии, Италии, Испании, Мексике, Португалии, Франции, ФРГ, Швейцарии). В ноябре 1965 г. в беседе с советским дипломатом А.Х. Чурилиным член правления Компартии Швеции, депутат риксдага А. Янссон сообщил об активизации деятельности прокитайской группировки в КПШ. Эта группа издавала свой журнал, проводила дискуссии, которые посещала шведская молодежь. В Швеции был также создан прокитайский «Комитет содействия Национальному фронту освобождения Южного Вьетнама» параллельно другому комитету, уже существовавшему в стране[209].

Опасным был и «левый» уклон среди части западных коммунистов, связанный с распространением «ультрареволюционных» настроений, которые рассматривались в СССР как «авантюризм». По выводам Госдепартамента США, во Франции отмечался «энтузиазм в некоторых… коммунистических кругах и среди некоммунистических радикалов относительно коммунистического “брэнда” Фиделя Кастро и Че Гевары как более подходящего, чем склеротический и скомпрометированный аппарат Французской и Советской партий»[210]. Действительно, большое воздействие на западную молодежь оказала романтика революций в странах «третьего мира», особенно кубинской. Ее также вдохновляли Мао Цзэдун и Хо Ши Мин, которые казались возвышенно романтическими героями, избавившими свои народы от страданий. Так проявился эффект экзотики далеких стран[211]. Один из лидеров датских «левых» Г. Аппель провозгласил, «что центр мировой пролетарской революции ныне находится в Азии, Африке и Латинской Америке»[212]. Советские лидеры, частично развенчавшие собственное прошлое и вставшие на путь «мирного сосуществования» с Западом, революционерами уже не казались.

Бунты молодежи в капстранах в 1968 г. имели несоветскую и даже антисоветскую ориентацию. Антисоветские настроения большей части западного студенчества неоднократно упоминались в отчетах советских посольств во Франции и Великобритании[213]. В то же время, например, представители Шведской компартии давали студенческим бунтам положительные оценки. Председатель стокгольмской организации «Левой партии — коммунисты» Ч. Юханссон в июне 1968 г. заявил: «Молодежно-студенческий бунт в европейских странах… является выражением стихийного недовольства сложившимся закостенелым обществом… Это движение… демократическое в своей основе, но незрелое, анархистское по формам проявления и методам действий»[214].

Наиболее экстремистские проявления, связанные с «левацким коммунизмом» в Западной Европе, в 1960-х гг. переросли в террористическую деятельность («Красные бригады» в Италии, «Фракция Красной армии» в Германии и пр.), которая дискредитировала коммунистические идеи в мировом масштабе.

Таким образом, в положении компартий капстран, которые всегда были внешнеполитической опорой СССР, в 1960-х гг. происходил бинарный процесс — снижение популярности этих партий в соответствующих странах и одновременный отход от приверженности СССР и советской идеологии внутри самих партий. Рост уровня жизни в капстранах снизил «революционность» общества. В этих условиях западные компартии начали приспосабливать свои программы к новым условиям, склоняться к «национализации» и социал-демократизации, разрабатывать «свой путь к социализму», свои модели социализма.

Многие ведущие партии стали частью «истеблишмента» своих стран, встроились в их политическую систему. В этих условиях западным коммунистам стало «неудобно» ассоциироваться с Советским Союзом, и они выбрали путь дистанцирования. В свою очередь, для позиций СССР диссидентство «братских партий» было весьма чувствительным, ведь, как писал К.Н. Брутенц, руководство КПСС «использовало апологию своего курса зарубежными коммунистами как козырную пропагандистскую карту, как важный фактор легитимации своей власти»[215].