— Лучший из лучших удостоится поездки на Запад, в ГДР.

— Логично. А худший из худших — на Восток?

— Что вы хотите этим сказать?

— Ничего. Я пошутил. Разве ГДР — это Запад?

После смерти И.В. Сталина «открытость» Советского Союза миру существенно возросла. Н.С. Хрущев регулярно совершал визиты за рубеж, в том числе первым из руководителей страны побывал в США. Были восстановлены отношения с Югославией, жестко разорванные в последние годы правления Сталина. Рос авторитет СССР в Азии и Африке, где развивался поддержанный Советским Союзом процесс деколонизации. Присутствие и престиж СССР в «развивающихся» странах многократно возросли[23]. В 1957 г. в Москве с успехом был проведен Всемирный фестиваль молодежи и студентов.

«Открытость» СССР приветствовали многие люди за рубежом. Н.С. Хрущев пользовался популярностью на Западе — по оценкам советологов, он выглядел «таким же дружелюбным, неформальным, обаятельным и уютным, как и любой публичный… американский политик»[24]. В 1954 г. в беседе с советским дипломатом А.С. Каплиным председатель Компартии Дании А. Ларсен заявил, «что в датском народе… происходит подлинный сдвиг в отношении к Советскому Союзу». В том же году сотрудник «Шведского общества спасения на море» X. Ханссон прислал письмо в Посольство СССР, в котором выразил уверенность, что взаимопонимание между Советским Союзом и капстранами «возрастет, и недоверие исчезнет»[25].

С другой стороны, в 1950-х гг. «идеологический» авторитет СССР претерпел эрозию. Доклад Н.С. Хрущева на XX съезде КПСС о «культе личности» вызвал шок среди руководства соцстран и компартий капстран (единственной партией, в которой критическая оценка сталинского периода была воспринята с нескрываемой радостью, ожидаемо был Союз коммунистов Югославии[26]). В частности, этот доклад стал потрясением для Итальянской компартии. Хотя на VIII съезде ИКП в декабре 1956 г. ее лидер П. Тольятти указал на «ошибочные действия» И.В. Сталина, он подчеркнул значимость фигуры советского вождя для международного коммунистического движения, поскольку, по его мнению, иная оценка могла привести к краху идеализированного образа СССР, сложившегося у многих итальянских коммунистов[27].

Текст доклада о «культе личности» был опубликован по всему миру, в результате чего противники коммунизма получили в руки документ огромной обличительной силы. Как точно заметил лидер ГДР В. Ульбрихт, после XX съезда КПСС коммунисты во всем мире оказались «против антикоммунизма как бы в обороне»[28]. Западные компартии стали в своих странах объектом резкой критики за «апологетику сталинских преступлений»[29]. Информация об ошибках времен «культа личности» стала одной из причин снижения влияния Компартии Австрии[30]. По той же причине в американском обществе было существенно подорвано доверие к Компартии США, в результате чего ее покинуло значительное число приверженцев[31]. Членство в Рабочей прогрессивной партии Канады сократилось в 5 раз (с 10 тыс. до 2 тыс. чел.)[32].

Добавляли проблем кризисные события в соцстранах. В 1953 г. произошло восстание в ГДР, в 1956 г. — в Венгрии, а также состоялись народные протесты в Польше. Подавление венгерского восстания серьезно дискредитировало «друзей коммунизма» на Западе[33] — так, после него из Компартии Великобритании вышли около 20% членов[34]. По этой же причине, а также из-за разоблачения «культа личности», около полумиллиона коммунистов вышли из ИКП[35].

В то же время XX съезд породил надежду на то, что первая страна социализма теперь станет «образцовой демократией»[36]. Кризис мирового коммунистического движения был довольно успешно преодолен к осени 1957 г., когда в Москве было проведено Международное совещание коммунистических и рабочих партий[37]. В Польше, Чехословакии и Венгрии конфликт власти и творческой интеллигенции, вызванный разоблачением «культа личности», был внешне исчерпан к концу 1950-х гг.[38] Как писали западные политологи, «нотку такой нужной романтики и цвета» в мировой коммунизм добавила кубинская революция. Совещание коммунистических и рабочих партий, проведенное в Москве в ноябре 1960 г., было наиболее представительным (81 партия). В его декларации СССР был объявлен «всемирно признанным авангардом». Восстановлению авторитета СССР способствовали его небывалые успехи в освоении космоса, прогресс в высшем образовании и рост экономики[39].

Тем не менее поднятые на волне XX съезда проблемы, скорее, были загнаны внутрь и продолжали жить в общественном сознании населения соцстран[40]. Одним из долгосрочных и наиболее опасных для СССР последствий, как отмечал югославский политик М. Джилас, было то, что советскими вождями была «потеряна монополия на новые идеи и моральное право предписывать единственно разрешенную “линию”»[41]. Американский советолог Р. Вессон писал, что, как ни парадоксально, «идеология пришла в упадок из-за своего успеха»: когда она перешла из СССР в другие страны, появилось много ее разных вариантов, в результате чего не стало «одной истинной дороги»[42].

Шестидесятые годы, как сделали вывод западные эксперты, «принесли намного больше проблем в “соцлагерь”»[43], в котором усилились внутренние противоречия. Наиболее сложными были отношения СССР с Китаем и его единственной союзницей в соцлагере Албанией. В начале десятилетия намечался некий компромисс — так, в заявлении международного совещания компартий, состоявшегося в ноябре 1960 г., одновременно подтверждалось историческое значение XX съезда КПСС, главенствующей роли СССР, и присутствовал ряд оценок, принятых под давлением Пекина: преувеличение революционного потенциала национально-освободительного движения, нападки на Союз коммунистов Югославии (руководство Албании считало Югославию главным врагом своей страны) и т. д. Однако этот компромисс не остановил развитие советско-китайского конфликта (с участием Албании): в 1961 г. были разорваны не только партийные, но даже дипломатические отношения Москвы и Тираны, а с 1963 г. прекратились контакты КПСС и КПК[44]. Резко сократились экономические связи Китая и Албании со всеми странами — членами СЭВ[45].

Несмотря на восстановление отношений с Югославией, ее не удалось вернуть в «Восточный блок» (хотя в 1964 г. она стала ассоциированным членом СЭВ). Югославия, которая была первой соцстраной, отказавшейся от копирования советского опыта, оставалась на своем пути «рыночного социализма» (децентрализация управления страной, введение самоуправления на предприятиях, отказ от директивного планирования, полный хозяйственный расчет и самофинансирование и пр.). Кроме того, югославские власти считали, что они в каком-то смысле реализовали на практике не исполненное Советским Союзом обещание создать подлинные советы[46]. И.Б. Тито объявил целью югославской модели предоставление «трудящимся возможности большей инициативы, большего участия в делах управления хозяйством и государством и их большего контроля над органами власти»[47].

Первоначально этот путь привел к увеличению темпов развития страны и повышению уровня жизни населения[48]. Югославии удалось занять промежуточное положение между Западом и Востоком и играть на международной арене роль, заметно превосходившую ее скромные экономические и военные возможности[49]. В 1961 г. эта страна инциировала создание «Движения неприсоединения», ставшего «третьим путем» для ряда стран мира — альтернативой и «советскому», и «западному лагерю».

К середине 1960-х гг. авторитет СССР в «соцлагере» еще несколько снизился из-за ошибочной политики Н.С. Хрущева и, как ни парадоксально, его отстранения от власти, так как Хрущев имел тесные личные связи с большинством восточноевропейских лидеров[50] (известно, что венгерский лидер Я. Кадар — выдвиженец Хрущева — не скрывал к нему своих симпатий даже после октября 1964 г.[51]). Политические и идеологические противоречия с соцстранами стали проявляться ярче[52]. Редактор издававшегося в Праге журнала «Проблемы мира и социализма» Г.П. Францов в 1965 г. отмечал, что авторитет КПСС «за предшествующие несколько лет был… подорван», и в ее адрес в ряде компартий существуют «различные “критические” настроения»[53]. По оценке 3. Бжезинского, к этому времени, кроме В. Ульбрихта и Т. Живкова (руководителей ГДР и Болгарии, соответственно), «восточноевропейские коммунистические лидеры не могли рассматриваться как податливые советские сателлиты»[54] (однако Т. Томпсон считал, что и Живков проявлял тягу к «независимости от Москвы»[55]). Например, первый секретарь ЦК Компартии Чехословакии А. Новотный[56] дал понять руководству Советского Союза, что независимая внутренняя политика Чехословакии и поддержка СССР во внешней политике — это «разные вещи»[57].

Известный писатель Л.Р. Шейнин в мае 1966 г. сообщил в ЦК КПСС, что, по его личным наблюдениям, СССР потерял «определенные позиции в идеологической жизни» ГДР, Польши и Чехословакии, в связи с чем «значительно уменьшилось наше влияние, наш престиж». Он отметил, что «в Чехословакии вот уже несколько лет не идут советские пьесы, резко сократилась закупка советских фильмов. В театрах и кино — засилье западных пьес и фильмов. Значительно усилилось проникновение враждебной пропаганды», «возникают антикоммунистические демонстрации студенческой молодежи… появляются глубоко чуждые нам произведения чешских и польских писателей, и даже в ГДР наблюдаются такого рода явления… Дело дошло до того, что чешское телевидение выступило с несколькими передачами “за круглым столом”, во время которых были допущены прямые антисоветские высказывания… В литературных кругах сильны западные влияния. Термин “социалистический реализм” встречается литературной молодежью в штыки». Шейнин также сообщил, что главный редактор словацкого журнала «Свет социализма» А. Путра, «хороший коммунист и настоящий наш друг, с горечью показывал… изданную ЦК [Компартии] Чехословакии для служебного пользования книгу о настроениях чехословацкой молодежи», где говорилось о ее «антисоветских настроениях»[58]. Эти выводы, очевидно, были верными, учитывая, что через два года произошла «Пражская весна».

Существенно ухудшились советско-румынские отношения. Руководство Румынии инициировало свертывание многообразных связей между двумя странами (отзыв до тех пор остававшихся, уже немногочисленных, советских советников при ряде румынских ведомств, ограничение деятельности Общества культурных связей с СССР, резкое сокращение масштабов обучения советских студентов в Румынии и румынских — в СССР). Политика внешнеполитического дистанцирования этой страны нашла концептуальное выражение в вызвавшей раздражение в Москве декларации Румынской компартии (РКП), изданной в апреле 1964 г. Акцент в ней делался на равноправии компартий и социалистических стран, невмешательстве в их внутренние дела, утверждении приоритета национальных интересов и ценностей перед интернациональными. Декларация стала кульминационным пунктом в процессе формирования «особого курса» Румынии[59]. 3. Бжезинский считал, что эта декларация содержала «высокомерную критику… советского поведения, решительно отвергала советские предписания для СЭВ и утверждала право Румынии на независимость во всей политике»[60].

Румыния, по мнению Бюро разведки и исследований Госдепартамента США, «бросила вызов советской гегемонии в политических, экономических и культурных вопросах». Она взяла нейтралитет в советско-китайском и арабо-израильском противостоянии и «фрондировала» почти по всем другим важным проблемам[61]. В 1967 г. в закрытых документах ЦК КПСС были даны весьма негативные оценки ситуации, сложившейся в этой стране. Руководство РКП обвинили в «сползании на позиции национализма» и продвижении идеи «особого курса» (то есть «своего пути» Румынии), а также в «недооценке и принижении значения трудов классиков марксизма-ленинизма». Было выявлено, что воспитание молодежи в этой стране ведется с педалированием «различных негативных моментов» румыно-русских и румыно-советских отношений (к ним относились в том числе «бессарабский вопрос» и участие Румынии во Второй мировой войне на стороне нацистской Германии. — Ф.С.). При этом позитивная роль России и СССР в истории Румынии замалчивалась (военно-политическая поддержка этой страны в освобождении от османского владычества, во время Первой мировой войны, а также в «трансильванском вопросе». — Ф.С.). Пересмотру и критике была подвергнута интернационалистская позиция, которую занимала РКП по отношению к СССР в предвоенный период, а также были сделаны попытки переложить ответственность за отдельные ошибки в деятельности Румынской компартии на Коминтерн и косвенно на КПСС. По мнению советской стороны, в Румынии «пропаганда идей советско-румынской дружбы носила все более формальный характер»[62].

Стремясь добиться независимости от СССР, Румыния ориентировалась на пример Югославии. Румынский лидер Н. Чаушеску предпринял попытку закрепить за Румынией репутацию страны, поддерживающей хорошие отношения со всеми государствами, в независимости от их политической ориентации. Делегации СКЮ и Румынской компартии не приняли участия в европейском совещании коммунистических партий в Карловых Варах в апреле 1967 г.[63] В ответ на такую «фронду» Румыния не была приглашена на совещание представителей соцстран в Дрездене в марте 1968 г.[64], которое было весьма важным для «советского блока», ведь на нем обсуждалось положение в Чехословакии.

На Совещании коммунистических и рабочих партий, проведенном в Москве в июне 1969 г., Н. Чаушеску критиковал «порицание и осуждение, высказанные на совещании по адресу КПК», а также выразил сомнение в правильности вмешательства стран — участниц Организации Варшавского договора в события в Чехословакии. Западные радиостанции уделили много внимания выступлению Чаушеску, подчеркивая его критическую направленность[65].

В некоторых соцстранах распространилась уверенность в необходимости «разнообразия форм строительства социализма», и советская модель рассматривалась всего лишь как одна из таких форм (что характерно, со ссылкой на утверждение В.И. Ленина о том, «что опыт только одной страны, вставшей на путь социализма, не может дать человечеству полного представления о новом обществе»)[66]. Действительно, внедренная на европейскую почву сталинская модель могла дать толчок развитию менее развитых стран, однако не подходила для государств, находившихся на высоком уровне экономического и культурного развития — таких как Чехословакия[67], ГДР и др.

Характерно, что сам Советский Союз невольно снизил свой авторитет «главного» или даже единственного идеолога социализма, когда в СССР были смягчены оценки «югославской модели»[68]. Еще в 1960 г. ее жестко критиковали, утверждая, что «“особый путь”, рекламируемый югославскими ревизионистами, обусловливает замедленное развитие производительных сил в этой стране, обрекает югославский народ на прозябание и экономическую зависимость от империалистических стран». Однако уже в 1963 г. Н.С. Хрущев, во время визита в Югославию выступая в Сплите, заявил, что «югославский народ строит социализм в своих конкретных условиях, и потому методы, которые он применяет в строительстве социализма, не обязательно должны быть похожи на те, которые применяет советский народ». Он подчеркнул, что «югославский народ может по праву гордиться тем, что создано им на своей земле за годы народной власти». В опубликованной в 1964 г. в советском журнале «Плановое хозяйство» статье были даны почти панегирические выводы о югославской модели: что она основана на «всемерном привлечении трудящихся к управлению производством» и на «учете и использовании объективных экономических законов социализма», а «предметом особой заботы государства… служит пресечение всех антисоциалистических явлений и тенденций в деятельности предприятия»[69]. Таким образом, югославский опыт был «легитимирован» советским руководством и экспертами, что повлияло на отношения СССР с другими восточноевропейскими странами[70] в плане допустимости множества моделей социализма. (Характерно, что уже в период правления Н.С. Хрущева представители советского руководства осознавали, что нормализация советско-югославских отношений могла быть воспринята частью партийной элиты и общества в Советском Союзе как «измена»[71].)

Правящие верхи соцстран ощущали необходимость перемен в политическом и экономическом развитии[72]. В Польше еще с 1950-х гг. формировалась модель «национального пути к социализму». Она включала развитие в стране демократизации, использование различных форм кооперации и даже замедление процесса кооперирования деревни, поддержку индивидуальных крестьянских хозяйств, удаление из государственных органов советских представителей (так, К.К. Рокоссовский и прибывшие с ним советские офицеры оставили посты и покинули Польшу), уступки Католической церкви[73].

В Чехословакии была разработана собственная идеологическая концепция, получившая название «развитой социализм»[74]. В июле 1960 г. на конференции КПЧ было объявлено, что основные задачи переходного периода от капитализма к социализму успешно решены, и в Чехословакии построен социализм. Этот постулат был закреплен в новой конституции этой страны, принятой в том же году. В название страны было добавлено слово «социалистическая»[75]. На упомянутой партконференции были приняты директивы по плану развития народного хозяйства страны на 1961 – 1965 гг., который должен был стать «планом строительства развитого социалистического общества»[76]. Таким образом, в Чехословакии дали объяснение текущему положению этой развитой в социально-экономическом плане страны и обозначили цель на будущее.

Затем концепция «развитого социализма» («полного социализма») была воспринята правящими партиями ГДР, Венгрии и Болгарии[77]. Так, восточногерманские обществоведы, развивая эту концепцию, фактически обосновали сдерживание прямого курса на коммунизм: социализм еще длительное время должен развиваться «на собственной основе» до более полного раскрытия своей природы[78]. На VIII съезде ВСРП (1962 г.) было объявлено, что Венгрия «закончила построение фундамента социализма» и «венгерский народ… вступил в эпоху полного построения социализма»[79].

Основные черты этой концепции включали в себя в экономической сфере — «создание такой системы хозяйства, которая отвечала бы требованиям научно-технической революции и обеспечивала производительность труда более высокую, чем при капитализме», «гармоничное развитие всего народного хозяйства… чтобы на этой основе достигнуть жизненного уровня, отвечающего требованиям трудящегося человека»; в социальной — «укрепление руководящей роли рабочего класса, единства всего народа, утверждение духа коллективизма, подлинного товарищества и социалистической морали в отношениях между людьми»; в политической — «последовательное применение принципов научного руководства обществом со стороны партии, развитие государственности, социалистической демократии вместе с усилением сознательной дисциплины труда, расширение участия трудящихся в управлении в целом»; в идеологической — «обеспечение условий для повсеместного утверждения научного мировоззрения, марксизма-ленинизма в сознании трудящихся», «повышение профессиональных знаний, всеобщего образования, культуры всех трудящихся»[80]. Эта концепция не противоречила советской идеологии и вызвала понимание в СССР.

Однако в то же время концепция «развитого социализма» была одной из основ возникших в разных соцстранах реформистских движений, в том числе в Чехословакии и Венгрии[81]. Венгерская программа реформ содержала меры, направленные на усиление роста частного сектора экономики[82], что явно противоречило советскому подходу в этой сфере.

Наиболее громко «прозвучала» на весь мир «чехословацкая модель», которая базировалась в том числе на преемственности с идеями первого президента Чехословакии Т.Г. Масарика о «социальном социализме». В начале 1960-х гг. эта страна стояла перед политическим и экономическим кризисом. Когда-то высокоразвитая часть Габсбургской империи, гораздо более богатая, чем Италия, она имела теперь самые низкие в «Восточном блоке» показатели уровня жизни[83]. В Чехословакии сохранялась наиболее значительная из всех стран социализма «уравниловка» в зарплате не только между рабочими и инженерно-техническим составом, но и между квалифицированными и неквалифицированными рабочими[84].

В 1962 – 1963 гг. в этой стране началась подготовка экономической реформы, в рамках которой был использован опыт югославского «рыночного социализма»[85]. Однако чехословацкое руководство уверяло СССР, что это не так. В декабре 1966 г. в беседе с советским послом в Чехословакии С.В. Червоненко секретарь ЦК КПЧ Й. Гендрих отметил, что в рамках «новой экономической системы управления народным хозяйством… главный упор будет сделан на выработке правильного подхода к осуществлению линии на сочетание материальных и моральных стимулов» (то есть имелось сходство с советской «Косыгинской реформой»). Гендрих указал, что хотя «особое внимание будет уделено… вопросам развития демократических начал в управлении производством», в Чехословакии «не собираются… копировать югославский путь… Новая экономическая система не может развиваться самотеком и не должна вести к “технократии”, а требует более широкого участия рабочих и служащих в управлении, не допуская сползания на путь югославского самоуправления»[86].

Реализации реформы был дан старт в начале 1967 г. Была произведена децентрализация управления экономикой, предприятия перешли на полный хозрасчет и самофинансирование, были сняты ограничения размера зарплаты, отменено директивное планирование и предоставлено право предприятиям заниматься любой экономической деятельностью. В результате цены поползли вверх. Возникло социальное недовольство, и в январе 1968 г. произошла смена власти. Новое руководство, провозгласившее «Пражскую весну», встало на путь более мощных, политических преобразований[87].

Реформы, проведенные в рамках «Пражской весны», включали в себя комплекс мер, направленных на демократизацию режима, введение свободы печати, проведение экономических преобразований. Между тем сами инициаторы чехословацких реформ во главе с А. Дубчеком не выступали за разрыв с существующей системой. Они говорили об «улучшении социализма», его обновлении, построении «социализма с человеческим лицом». Однако по мере того, как движение распространялось среди широких масс, их порыв получал либерально-демократическое звучание и поступательно двигался в направлении демократической перестройки авторитарного режима в гражданское общество[88]. Чехословакия взяла курс на «рыночный социализм». В этой стране возник «тренд к капитализму», который встраивался в существующую систему[89], и это несло в себе опасность.

Ситуация в Чехословакии стала развиваться по сценарию, который вышел за рамки «дозволенного» в «советском блоке»[90]. В этой стране упал авторитет марксизма-ленинизма — авторы листовок, распространявшихся в Чехословакии, призывали «марксизм и научный социализм объявить глупостью, а Маркса, Энгельса и Ленина — шарлатанами». Даже лояльные к социализму люди требовали идеологических перемен — так, писатель И. Прохазка высказывался, что марксистско-ленинское учение — это «высохшее дерево», и ему нужны «новые ростки». В стране была практически воссоздана Социал-демократическая партия (в 1948 г. она была влита в состав КПЧ), и за короткий срок в стране было создано более 200 ее первичных организаций и ячеек. КГБ СССР считал, что возрождение деятельности этой партии представляло «особую опасность для дела социализма в Чехословакии»[91]. (Социал-демократия обоснованно рассматривалась как один из главных оппонентов коммунистического движения во всем мире.)

Ученые в соцстранах (в частности, Э. Гольдштюкер в Чехословакии и Л. Колаковский в Польше) не только разрабатывали свои модели «современного социалистического общества», которые противоречили официальной идеологии[92], но и предлагали теории строительства социализма на Западе, не санкционированные СССР. Лидеры Чехословакии считали, что разработанный в этой стране «социализм с человеческим лицом» мог дать Западной Европе более привлекательную модель, чем социализм советского формата[93]. Руководители СЕПГ полагали, что так как социализм в ГДР был построен на крепком индустриальном фундаменте, унаследованном от капитализма (что отличало эту страну, например, от СССР), это делало восточногерманскую модель привлекательной в глазах «прогрессивных сил» западноевропейских стран[94]. Кроме того, по мнению французского марксистского идеолога Р. Гароди, для стран постиндустриальной эпохи мог быть полезен опыт строительства социализма в Югославии[95].

Пожалуй, наиболее серьезная идеологическая проблема для СССР, исходившая из соцстран с конца 1950-х гг., состояла в том, что ведущую роль в международном коммунистическом движении у Советского Союза пытался отнять Китай. Известно, что Мао Цзэдун питал глобальные или как минимум паназиатские амбиции еще с 1940-х гг.[96] С конца 1950-х гг. КНР вела независимую от СССР политику, которая имела, в том числе, антисоветские установки. Китайский вариант социализма строился на идее о мессианской роли этой страны[97] и на том, что «идеи Мао Цзэдуна — это марксизм-ленинизм самого высокого уровня»[98]. В принятом на IX съезде КПК (апрель 1969 г.) новом уставе партии идеи Мао были объявлены «марксизмом-ленинизмом современной эпохи». КПК поставила задачу вести борьбу с «современным ревизионизмом», к которому отнесла подавляющее большинство соцстран и компартий мира[99] (включая СССР и КПСС), которые, по мнению китайцев, пошли на соглашательство с капитализмом и оставили революционную борьбу.

Китай пытался перетянуть на свою сторону другие соцстраны, в том числе играя на негативных по отношению к СССР настроениях в Румынии, Польше и Венгрии[100]. Подавление «Пражской весны» сыграло на руку Китаю, который осудил эту акцию, и китайская оценка действий СССР была положительно воспринята в «мировом революционном движении»[101]. В 1968 г. на фоне событий в Чехословакии китайские лидеры предложили поддержку (неясного характера) для Румынии, если ей будет угрожать иностранная (то есть советская. — Ф.С.) агрессия[102]. С конца 1950-х гг. Китай оказывал материальную помощь многим странам, особенно в «Третьем мире»[103].

С целью перехвата лидерства у КПСС Компартия Китая намеревалась созвать совещание коммунистических и рабочих партий под своим руководством. Китай смог привлечь на свою сторону часть левых социалистов во всем мире. К 1969 г. прокитайские группы коммунистов были созданы почти в 30 странах. В Италии в такую группу объединились «сталинисты», троцкисты, анархо-синдикалисты, «у которых нередко общим являлось лишь враждебное отношение к СССР и неприятие генеральной линии ИКП». Прокитайская группа в Австрии пыталась оформиться в качестве «альтернативы» местной Компартии[104].

Антисоветскую пропаганду, которая Китай вел по всему миру, можно проиллюстрировать по данным из доклада Бюро разведки и исследований Госдепартамента США, опубликованного в 1969 г.: «Китайская пропаганда в первые 8 месяцев 1968 г. регулярно ругала Москву за реставрацию капитализма в стране и сговор с США по Вьетнаму, Ближнему Востоку и вопросам разоружения»; Китай «открыто идентицифировал себя с пребывающей в изгнании маоистской “Польской коммунистической партией” и т. н. “Сталинской группой”, якобы работающей в СССР с целью свергнуть ревизионистских лидеров КПСС»[105]; «Советская интервенция в Чехословакию в августе [1968 г.] вызвала едкую реакцию Пекина в течение 48 часов после события. Играя одновременно три темы, китайцы очернили Москву за грубое попирание другого социалистического государства, открыто выразили сожаление (в первый раз) о процветании ревизионистских тенденций в правительстве Дубчека и указали на сдержанную американскую реакцию как на новое свидетельство предполагаемого американо-советского сговора»[106]. Таким образом, были отражены многие чувствительные для СССР политические и идеологические моменты.

Характерно, что Китай в своем противостоянии с Советским Союзом опирался на авторитет В.И. Ленина. В заявлении правительства КНР, опубликованном в мае 1969 г., была сделана попытка использовать ленинские высказывания для обоснования территориальных притязаний к Советскому Союзу[107]. (Аналогичным образом, в Румынии в подтверждение претензий на Бессарабию апеллировали к наследию К. Маркса: его высказывания с критикой имперской политики России в отношении Дунайских княжеств, в том числе присоединения Бессарабии в 1812 г., активно тиражировались, начиная с 1964 г., в румынской партийной прессе[108]).

КНР вел антисоветскую пропаганду в «развивающихся» странах, пытаясь представить Советский Союз как только «европейскую» державу и на основании этого оттеснить его от прокоммунистических организаций в Азии и Африке[109]. СССР был объявлен «социальным империалистом»[110], что должно было выставить его в негативном свете в глазах «развивающихся» стран. Эту же цель явно преследовало обвинение Советского Союза в сговоре с другим «империалистом» — США.

Деятельность Китая оказывала деструктивное воздействие на позиции СССР, и особенно на советские усилия по восстановлению «коммунистического единства». Она непосредственно повлияла на разрыв Советского Союза с Албанией, подорвала идеологические позиции СССР в «соцлагере», по словам 3. Бжезинского, расширив «простор для маневра и самоутверждения восточноевропейскими странами»[111]. Американский политолог С.М. Липсет в 1968 г. сделал вывод, что «разрыв между СССР и Китаем позволяет подлинную автономию всем национальным компартиям»[112].

Компартии и национально-освободительные движения во всем мире были, как отмечало руководство Итальянской компартии, «озабочены разногласиями между КПК и КПСС и тем вредом, который наносит такое положение революционной борьбе». Участники XIX съезда Компартии Австрии (май 1965 г.) выступили против раскола в международном коммунистическом движении и соцлагере, вызванного «разногласиями между КПСС и КПК, между СССР и КНР». В 1966 г. КГБ выявил, что многих иностранцев, приезжающих в Советский Союз, «особенно из США, интересует вопрос о взаимоотношениях Советского Союза с КНР. Одни из них недоумевают по поводу отсутствия с нашей стороны отпора антисоветским выступлениям руководителей и печати КНР, другие предсказывают, что Китай станет в будущем для СССР врагом № 1, и Советский Союз вынужден будет искать союзника в лице США». На Западе сделали справедливый вывод, что на работу Совещания коммунистических и рабочих партий в июне 1969 г. наложили отпечаток «сильные разногласия по китайскому вопросу»[113].

США пытались играть на советско-китайском конфликте. Выступая в июле 1965 г. в Ленинграде, Л.И. Брежнев заявил, что «империалисты учитывают и, со своей стороны, умело используют противоречия, которые существуют между Коммунистической партией Китая», с одной стороны, и КПСС и другими компартиями, с другой. В июле 1966 г. КГБ сообщал в ЦК КПСС, что ЮСИА «предпринимает большие усилия по обострению советско-китайского конфликта. В этих целях американцы не препятствуют проникновению в страны Азии, Африки и Латинской Америки китайских материалов. В ряде стран отмечается, что служащие почты не задерживают поступающие из Пекина пропагандистские материалы. Там, где американское влияние особенно сильно, имели место случаи, когда американцы предпринимали явно провокационные антисоветские действия, направленные на обострение советско-китайских отношений. Анализ опубликованных в последние полгода в ряде правых изданий материалов легко обнаруживает следующую закономерность: о Китае отрицательных материалов крайне мало. В то же время публикация клеветнических статей о позиции Советского Союза значительно возросла»[114].

В марте 1969 г. на совещании идеологических работников В.И. Степаков сообщил, что в ЮСИА «создан специальный отдел с целью собирания и изучения, распространения материалов антисоветской и антикоммунистической пропаганды Пекина… Агентство направило своим заграничным представителям директивы повсюду поддерживать раскольническую деятельность Мао Цзедуна. Для США… желательно, чтобы группа Мао Цзедуна оставалась у власти, поскольку главные усилия направлены против Советского Союза»[115]. Шла традиционная игра держав на противоречиях между другими странами (по известному принципу «tertius gaudens», «третий радующийся»). Способствовало этому и то, что к концу 1960-х гг. американские официальные лица решили, что маоистская модель более не представляет для США грозы в странах «Третьего мира»[116] (а уж в других «мирах» — тем более).

Тревожным для советского руководства был идеологический вызов со стороны ГДР, правящая партия которой стремилась занять лидирующие позиции в разработке коммунистической идеологии. Восточная Германия, которая хотя и оставалась ближайшей союзницей СССР, вела в идеологическом аспекте достаточно самостоятельную политику. Именно в ГДР был поднят вопрос об отдалении построения коммунизма. В. Ульбрихт на встрече с Л.И. Брежневым в сентябре 1966 г. заявил, что до 1975 г. в ГДР будут «строить социализм» и «не будут говорить о стр[оительет]ве коммунизма»[117]. На VII съезде СЕПГ (апрель 1967 г.)[118] и III пленуме ЦК СЕПГ (ноябрь того же года) было объявлено о программе «завершения строительства социализма». Таким образом, ГДР была первой страной социалистического блока, заявившей о построении «развитого социализма»[119], поставленного в его идеологии «на передний план»[120]. (Лидер ГДР В. Ульбрихт считал, что эта страна подошла к «развитому социализму» уже в 1963 г.[121]) Принятая в апреле 1968 г. новая конституция ГДР стала первым подобным документом, в котором говорилось о «развитой системе социализма»[122]. (Характерно, что ГДР в своих идейных исканиях шла впереди СССР и в других аспектах — например, «Десять заповедей коммунистической морали» были провозглашены В. Ульбрихтом еще в 1958 г.[123], а в Советском Союзе аналогичный «Моральный кодекс» был введен позднее — в 1961 г.)

Мало того, В. Ульбрихт осуществил ревизию определения социализма, данного самим К. Марксом. В сентябре 1967 г. на встрече с Л.И. Брежневым Ульбрихт сообщил, что в ГДР и Советском Союзе «по-разному оценивают этап социализма. У вас это показывают как этап, а у нас — как самостоятельный период». Он рекомендовал Л.И. Брежневу, чтобы «советские товарищи» «еще раз обсудили вопрос о характеристике этапа социализма»[124], то есть пересмотрели его так, как это было сделано в ГДР. В то же году В. Ульбрихт официально провозгласил, что социализм — «это не краткосрочная переходная фаза в развитии экономики, а относительно самостоятельная социально-экономическая формация в исторической эпохе перехода от капитализма к коммунизму во всемирном масштабе»[125]. Лидер ГДР полагал, что надо «растянуть» период социализма, чтобы позволить ему победить во всем мире еще до строительства коммунизма[126]. Такая концепция противоречила признанной в СССР возможности строительства коммунизма в одной стране.

В конце 1960-х гг. ГДР стала претендовать на исключительное положение в соцлагере — в том числе в идеологической сфере. В. Ульбрихт считал, что он лично и СЕПГ как партия — это ведущие источники оригинальной мысли о «развитом социализме»[127]. СЕПГ гордилась тем, что ГДР — это первое государство, которое показало, что социализм может быть построен в развитой индустриальной стране. Кроме того, восточногерманские лидеры считали, что ГДР вносит значительный вклад в строительство коммунизма в СССР[128]. На XV пленуме ЦК СЕПГ в январе 1971 г. В. Ульбрихт объявил, что и в самой ГДР развиваются элементы «перехода к коммунизму»[129] (несмотря на его предыдущие заявления, что до 1975 г. о коммунизме в ГДР говорить не будут).

Из соцстран, которые относились к числу «развивающихся», также звучала критика СССР. Кубинский лидер Ф. Кастро осуждал Советский Союз и просоветские латиноамериканские компартии за то, что они не поддержали революционную стратегию кубинских коммунистов[130]. Э. Че Гевара в 1966 г. вообще поставил под вопрос достижения в СССР социализма в марксовом понимании, а в связи с началом «Косыгинской реформы» сделал вывод, что в Советском Союзе «происходит возврат к капитализму»[131]. На Кубе была принята собственная модель, включавшая одновременное строительство социализма и коммунизма, а также, по выводам советских экспертов, «известное игнорирование» опыта других соцстран[132].

Во многих соцстранах, как и в СССР, люди проявляли интерес к новым идеологическим тендециям, пришедшим с Запада, — «конвергенции», «технократии», «деидеологизации», причем и на уровне высших чиновников. Так, в 1964 г. на конференции Всемирной торговой организации в Женеве представитель Румынии предложил, чтобы страны-участницы были поделены на группы согласно уровню их развития, а не принадлежности к той или иной социальной системе. Таким образом, он провозгласил примат экономического фактора над идеологическим[133] и фактически поддержал теории «единого индустриального общества» и «конвергенции». Советские идеологи с тревогой говорили об «аполитизме», распространявшемся в соцстранах, который они рассматривали как форму «борьбы против социалистического государства, коммунистической партии»[134].

Идеологическая тяга к «технократии» особенно ярко проявилась в ГДР и Чехословакии как наиболее индустриально развитых соцстранах[135]. В 1966 г. специальная исследовательская группа, созданная в Чехословацкой академии наук, описала научно-техническую революцию как «водораздел в развитии человеческой цивилизации, имеющий большое значение для экономической системы социализма»[136]. На VII съезде СЕПГ (апрель 1967 г.) НТР была обозначена в качестве основы политического курса страны[137]. В период «Пражской весны» в Чехословакии звучали технократические идеи, что «экономикой должны руководить инженеры, а не политики»[138]. Чехословацкий курс реформ вообще имел ярко выраженные технократические черты. Реформаторы считали, что все проблемы можно решить за счет продвижения НТР[139].

Интерес к западным идеологическим веяниям сочетался с высоким авторитетом «капиталистического мира» среди части коммунистов в соцстранах. Главный редактор журнала «Проблемы мира и социализма» Г.П. Францов отмечал, что многие эксперты «из социалистических стран совершенно замалчивают ленинские идеи об организации социалистической промышленности, утверждая, что братским партиям в этом вопросе приходится все начинать сначала, учась чуть ли не во всем у империализма». Он выразил мнение о «зараженности некоторых зарубежных коммунистов представлениями, распространяемыми буржуазной пропагандой, рекламирующей буржуазно-демократический строй как единственно возможную форму демократии». Касалось это и экономики — жители Чехословакии в период «Пражской весны» высказывались, что их страна «отстала от Австрии, хотя прежде Австрия была позади нас»[140].

Проявлялся в соцстранах также обратный уклон — «левацкие» настроения, в том числе «экстремистские концепции, ратующие за “параллельное” строительство социализма и коммунизма, предлагающие еще при строительстве социализма упразднить деньги, товарно-денежные отношения, материальное стимулирование». До «Пражской весны» руководство Чехословакии вынашивало план «административными мерами… осуществить переход к коммунизму… первыми из стран народной демократии». Более «безобидные» настроения были связаны с тем, что некоторые коммунисты в соцстранах сводили «наследство, которое получает социализм от капитализма, лишь к технике» (тогда как В.И. Ленин говорил о более обширном «наследстве»), а также считали, «что политика мирного сосуществования закончилась», и поэтому «Советскому Союзу нет нужды цепляться за эту политику»[141], что противоречило внешнеполитическим целям СССР.

Одной из причин усиления вызовов, исходивших из соцстран, была также слабая политико-идеологическая работа СССР. Л.Р. Шейнин в упомянутом выше письме, направленном в ЦК КПСС в мае 1966 г., отмечал, что «существующая в настоящее время практика обмена делегациями… не дает достаточных результатов. Конечно, все это очень мило, — говорили мне немецкие друзья, — но… дело сводится к банкетам с тостами “Дружба! Братство!” При этих официальных встречах, как жалуются наши друзья, обе стороны недостаточно откровенны, гости стараются избегать острых углов, хозяева предпочитают отмалчиваться». Он подчеркивал, что «отсутствие целеустремленной и последовательной работы в этом направлении уже дало свои печальные результаты». Генеральный секретарь Общества чехословацко-советской дружбы, член ЦК КПЧ Я. Немец жаловался Шейнину «на трудности работы и полное отсуствие помощи с нашей стороны: многие их письма остаются без ответа, многие предложения тонут в недрах всевозможных канцелярий, срывается совместная постановка кинофильмов и т. п.»[142]. Фактически СССР пустил идеологическую работу в соцстранах на самотек.

Таким образом, с одной стороны, существенное расширение «соцлагеря» после Второй мировой войны было успехом СССР, с другой — оно принесло вызовы в виде появления у Советского Союза конкурентов, пытавшихся перехватить лидерство среди соцстран (Китай) или, как минимум, занять ведущие позиции в разработке идеологии (ГДР, Чехословакия). Ко второй половине 1960-х гг. в социалистических странах ярко проявились тенденции, которые несли в себе политико-идеологическую угрозу для СССР. Среди них — снижение авторитета советской системы и марксистско-ленинского учения, «фронда» со стороны ряда соцстран. Некоторые из них разрабатывали и внедряли свои экономические модели, проводили реформы, которые противоречили принятым в СССР догмам («крайним» случаем стала «Пражская весна»). Могущественный Китай и небольшая, но занимавшая важное стратегическое положение Албания вошли в политический конфликт с Советским Союзом.

Ситуация усугублялась тем, что новые вожди были далеки от понимания процессов, происходивших за пределами границ СССР, не были готовы к адекватному ответу на них. Л.И. Брежнев слабо разбирался во внешней политике и международных отношениях, на первых порах не хотел ими заниматься[143], а в наиболее сложных вопросах — уходил в сторону[144]. По воспоминаниям Г.А. Арбатова, в январе 1965 г. на совещании в ЦК КПСС по международным вопросам «Брежнев больше отмалчивался, присматривался, выжидал», а также ответил отказом на требование А.Н. Косыгина совершить визит в Китай[145] (в итоге в феврале того же года Пекин посетили с визитом сам Косыгин, Ю.В. Андропов и первый заместитель министра иностранных дел СССР В.В. Кузнецов).