Пропагандируя свои внешнеполитические успехи, власти СССР, тем не менее, не могли не признавать, что идеологические вызовы со стороны капстран сохраняются. Во-первых, как объявил М.А. Суслов, выступая в октябре 1979 г. на Всесоюзном совещании идеологических работников, эти вызовы проявились в акциях по «дискредитации опыта и достижений реального социализма» и «бешеных нападках на марксизм-ленинизм», нацеленных на «извращение [его] подлинной сущности» и «фальсификацию» путем стимулирования «новых, все более изощренных ревизионистских и реформистских интерпретаций», в том числе в маоистском ключе (П.Н. Федосеев, выступая в январе 1975 г. на совещании вице-президентов академий наук соцстран, отметил, что «демагогические тезисы маоизма» проникли «в мелкобуржуазные и особенно леворадикальные, экстремистские концепции»)[850].

Другой аспект вызова, как заявил М.А. Суслов, заключался в «подрыве и расколе» «мирового коммунизма». Так, «социал-реформистская теория “третьего пути”» и доктрина «плюрализма» были обвинены в нацеленности на «ликвидацию интернационального единства и сплоченности международного коммунистического движения, расчленение марксизма-ленинизма», «сдерживание мирового революционного процесса»[851].

Во-вторых, вызовом справедливо считали новации собственно «капиталистической» идеологии. В 1977 г. ведущий сотрудник АОН при ЦК КПСС Э.А. Араб-Оглы объявил о нарастании на Западе призывов к «“идеологическому обновлению” капитализма, к созданию новых, воинствующих… концепций общественного развития»[852]. (Очевидно, что в капстранах все эти годы не просто «призывали», а успешно разрабатывали новые концепции.)

С одной стороны, советские идеологи пытались повернуть эту ситуацию «в пользу СССР». Они заявили, что западные идейные новации являются реакцией на «достижения» марксистско-ленинской идеологии и построение в Советском Союзе и других соцстранах «реального социализма», который в 1970-х гг. встал «в центре политических событий» всего мира. Теоретики из СССР и других соцстран объявили, что «рост влияния и авторитета» марксизма-ленинизма «коренным образом подорвал миф о “конце идеологии”», а «социал-реформистская доктрина “качества жизни”» была разработана на Западе из-за «постоянно растущего влияния реально существующего социализма»[853].

В западных концепциях было распознано продолжение интереса к социалистическим идеям. В 1974 г. П.Н. Федосеев и восточногерманский философ Г. Гейден заявили о «притягательной силе идей социализма» как «судьбы нашего времени», которая обусловила тот факт, что в капстранах «еще никогда… так много не говорили и не писали о социализме», как это произошло в 1970-х гг. Идеологи считали, что «на марксизме пытается спекулировать даже анархизм»[854].

В СССР были уверены, что «новаторская теоретическая деятельность КПСС [и] других братских партий» вызвала резонанс на Западе и стала причиной усиления «фальсификации марксистско-ленинского учения» «антикоммунистами». Л.Н. Москвичев заявил, что последние стремятся оклеветать советские идеологические новации, в том числе объявив «развитой социализм» не «развитием», а «ревизией» марксизма. На это был дан ответ, что «никакой “реидеологизации” в Советском Союзе не осуществляется» (как это было в те годы в капстранах), а развитие марксистско-ленинского учения идет согласно «объективным закономерностям»[855], то есть поступательно, без «реформ» и тем более «ревизионизма».

С другой стороны, констатация усиления «клеветы» на марксизм-ленинизм и «острой реакции» Запада на «развитое социалистическое общество», построенное в СССР, привела советских теоретиков к заявлению о беспрецедентном усилении идеологического противоборства с «капиталистическим миром». Они провозгласили, что эта борьба «не признает никаких уступок и компромиссов», так как ее целью является решение критически важного вопроса: «Какая из систем — капиталистическая или социалистическая — способна создать наилучшие условия для развития материальной жизни народных масс, науки, культуры, духовной жизни отдельного человека и общества в целом»[856]. В принципе, этот вопрос всегда был актуальным после Октябрьской революции, но к 1970-м гг. действительно он приобрел особую остроту.

Расширение идеологической борьбы давалось СССР нелегко. Власти страны болезненно воспринимали любую критику антидемократических деформаций теории и практики социализма как направленную непосредственно в свой адрес[857], то есть против советской системы. Типичным примером такого подхода была жесткая отповедь по поводу высказанных Д. Беллом идей о бюрократической природе советского общества, о возможности рассмотрения его в качестве одного из видов государственного капитализма, а также о постиндустриальной перспективе СССР[858]. Как писал сам Белл, Отдел пропаганды и агитации ЦК КПСС сделал вывод, что книга «Грядущее постиндустриальное общество» «представляет идеологическую угрозу партийной доктрине, принял решение организовать против нее кампанию травли»[859], что и было осуществлено.

Резкую реакцию вызывали не только направленные против советской системы, но и вообще любые идеи, расходившиеся с принятыми в СССР представлениями. А.А. Зиновьев заметил, что основой советской контрпропаганды стало «поношение [западных теорий] последними словами»[860]. Советские идеологи видели угрозу в каждой новой западной концепции, априори рассматривая их как инструмент «антикоммунизма», «борьбы против научного социализма», то есть как оружие, направленное против СССР. В середине 1970-х гг. «важнейшие формы буржуазного антикоммунизма» были классифицированы таким образом: «буржуазный “консервативный”» и «либеральный антикоммунизм», «антикоммунизм фашистского или полуфашистского толка (неофашизм)», а также «антикоммунизм, вырастающий на базе национализма» и «клерикализма»[861]. Таким образом, весь спектр западных идей — от либеральных до экстремистских — был расценен как «покушение» именно на коммунизм и в конечном счете — на СССР.

Эту цель советские идеологи сразу находили практически в каждой новой мысли, появившейся на Западе: концепция «реидеологизации» была названа «откровенно антикоммунистической», идеи Дж. Гэлбрейта — орудием «борьбы против основных марксистско-ленинских концепций», Д. Белл был лично «заклеймен» как «один из столпов антикоммунизма», а его теория «постиндустриального общества» — как имеющая «антимарксистскую направленность»[862].

Огромные усилия в СССР были брошены на «разоблачение» западных идеологических новаций. Типичные названия «разоблачительных» публикаций часто включали слова «Иллюзии и действительность» или «Правда против вымыслов», что подчеркивало «истинность» и «научность» советской пропаганды, развеивавшей «мифы» капиталистической идеологии.

Целью западных идей советские теоретики объявили, в первую очередь, «спасение» капитализма, который якобы окончательно пришел к упадку, «стал умирающим», подтвердил свою «историческую обреченность»[863]. В 1970-е гг. были повторены тезисы об углублении общего кризиса, росте неустойчивости экономики и обострении социальных противоречий в капстранах[864], «ослаблении мировых позиций империализма», «его неспособности разрешить наболевшие проблемы буржуазного общества». В 1981 г. В.В. Загладин заявил, что «капитализм утратил чувство перспективы» и «со страхом смотрит в будущее»[865].

Ситуацию в капстранах советские идеологи, разумеется, оценивали неблагоприятно, в том числе утверждая, что «экономическое положение Соединенных Штатов резко ухудшилось» (в обоснование чего приводили, например, данные о снижении темпов прироста производительности труда). В 1976 г. советская пропаганда писала, что «в канун своего двухсотлетнего юбилея США вступили в один из самых острых кризисных периодов», который характеризуют «резкое ухудшение жизни, массовые увольнения и безработица». Было указано, что «это только начало, и самые главные потрясения еще впереди»[866]. (Действительно, в 1980–1982 гг. в «капиталистическом мире» разразился экономический кризис, предпосылками которого стали, упрощенно говоря, проблемы процессов глобализации. Этот кризис был преодолен.)

Причиной консолидации сил Запада идеологи вполне обоснованно считали «попытку преодолеть экономические затруднения». Реализацию этой попытки, разумеется, критиковали. Еще в конце 1960-х гг. было объявлено, что создание ОЭСР свидетельствовало «не о сближении и единстве государств капиталистического мира, а о наличии глубоких, непреодолимых противоречий, разобщающих их». Во второй половине 1970-х гг. аналогичным образом заклеймили «Большую семерку», назвав ее орудием США, «новым… инструментом государственно-монополистического воздействия на экономику и стабилизации мирового капиталистического хозяйства». Советские идеологи пророчествовали, что «глубина разногласий между главными центрами… империализма вряд ли позволит получить серьезные результаты на этом пути»[867]. (Тем не менее «Большая семерка» до сих пор остается важным инструментом международных отношений.)

В СССР заявили, что разразившийся в 1970-х гг. кризис «капиталистического мира» как раз и отражают новые западные теории, специально разработанные, чтобы в тяжелых условиях кризиса «примирить» население капстран с «буржуазным строем»: Дж. Гэлбрейта обвинили в усилиях по «стабилизации капитализма», а концепции «реидеологизации» была приписана задача «воинствующей… мобилизации общественного мнения» в пользу капитализма. Теория «постиндустриального общества», по мнению советских идеологов, «защищала империализм, оправдывала его целесообразность», навязывала мысль, «что впереди у капитализма будто бы существует “ясная и определенная перспектива развития”», и поэтому народам стран Запада нужно отказаться от борьбы за социализм. Само «постиндустриальное общество» было объявлено всего лишь «модификацией капитализма»[868], а не кардинально новой эпохой в развитии человечества.

Еще одной целью западной идеологии Э.А. Араб-Оглы считал придание ей «герметического характера» с целью «удержать в плену сознание масс», то есть зажать его в тиски догм, не пустить в него «нежелательные» идеи — особенно те, которые исходили из соцстран. Советские идеологи, таким образом, «сваливали с больной головы на здоровую», так как цензура и отсутствие плюрализма мнений были характерны не для стран Запада, а как раз для СССР. Кроме того, западных ученых обвинили в «оппортунизме» и «приспособленчестве»[869].

Советские идеологи считали, что в «капиталистической» идеологии произошел уклон к иррационализму и мифологизации, вследствие чего она из «ненаучной» стала «антинаучной» (причиной этого считали «исчезновение рациональных доводов в пользу… дальнейшего сохранения» капиталистического строя)[870]. Провозглашение «научности» советской идеологии в СССР рассматривалось как одно из ее главных преимуществ. (В то же время В. Заславский сделал вывод, что мифологизация идеологии происходила, наоборот, в Советском Союзе[871].)

Была развернута острая критика каждой конкретной западной теории. Появление «реидеологизации» связывали с «банкротством пресловутой доктрины “деидеологизации”» (более взвешенным эпитетом было «истощение»), причину чего обоснованно видели в «обострении идеологической борьбы на Западе». Этот процесс вызвал у советских идеологов поток саркастических выводов о «крахе надежд буржуазных социологов на безыдеологическое развитие общества». Э.А. Араб-Оглы писал, что «на Западе вошел в обиход иронический термин “конец конца идеологии”», и «в начале 1970-х годов концепция “деидеологизации” вызывает к себе если не презрительные насмешки, то по меньшей мере ироническое отношение со стороны подавляющего большинства социологов на Западе и солидных органов печати»[872]. Это было не совсем так, ведь, как минимум, авторитетный американский ученый Д. Белл продолжал относиться к этой концепции позитивно.

В то же время одной из причин неприятия «реидеологизации» советскими теоретиками была их уверенность в том, что эта концепция является «дополняющим» вариантом ранее раскритикованной «деидеологизации»: советские теоретики считали, что если вторая «выражает цели антикоммунистической деятельности», то первая — «средства достижения этих целей»[873]. Действительно, связь между этими концепциями была (как минимум, потому, что у них были одни и те же авторы), однако в целом они являлись антагонистическими.

В СССР сделали вывод, что актуальность концепции «деидеологизации» на Западе тоже сохраняется, но только по отношению к соцстранам — «как инструмент идеологической борьбы против социализма» и условие «мирного сосуществования государств с различным социально-экономическим строем»[874]. Таким образом, в курсе капстран на «реидеологизацию» видели «обман»: Запад будет сохранять свои антикоммунистические основы, в то время как «соцлагерь» должен, наоборот, отказаться от своей идеологии, и тем самым лишиться защиты, попасть в уязвимое положение. Такие выводы противоречили реальным установкам концепции «деидеологизации», которая была направлена в первую очередь на страны Запада.

Отрицательное восприятие «нового социализма», разработанного Дж. Гэлбрейтом, было закономерным, так как для СССР само применение термина «социализм» к какой-либо иной социально-экономической системе, кроме установленной в «соцлагере», было недопустимым. Теорию Гэлбрейта порицали за «деидеологизированность», то есть лишение социалистического учения его «революционности». Социализм, согласно советским догмам, мог существовать только в связке с марксистско-ленинской идеологией, как это было в СССР. В концепции «нового социализма» нашли и много других критических недостатков — отказ от установления политической власти пролетариата и ликвидации частной собственности на средства производства, а также опору на «стихийное развитие производительных сил в условиях научно-технического прогресса»[875] (тем самым была раскритиковано еще и «неправильное» с советской точки зрения применение НТР).

Концепция Дж. Гэлбрейта была заклеймена как «антинаучная», «ограниченная рамками буржуазного реформизма» и не имеющая в себе ничего нового. (Отмеченные некоторые «положительные» аспекты воззрений Гэлбрейта — например, что он «призывает терпимо относиться к слову “социализм” и борется за осуществление некоторых объективно прогрессивных реформ»[876] — общего негативного мнения не меняли.)

Кроме того, Дж. Гэлбрейта обвинили в политической ангажированности, а именно в связи с одним из лидеров Демократической партии США Дж. Макговерном, который в 1972 г. выдвигался от нее кандидатом в президенты. В концепции «нового социализма» нашли «низменный мотив» — создание ее специально для «ослабления революционных сил и разоружения передовых организаций рабочего класса и всех трудящихся США»[877].

Жесткой критике советские идеологи подвергли теорию «постиндустрального общества», разработанную Д. Беллом, которого порицали за противопоставление такого общества «социализму и коммунизму»[878]. Хотя это не так (постиндустриальное будущее должно было стать наследником социализма в том числе), однако действительно, воплощение «постиндустриального общества» в жизнь означало бы, что коммунизм на планете «не случится».

Еще одной причиной неприятия этой теории было умаление в ней роли рабочего класса (как и в «новом социализме»). Теорию Д. Белла назвали атакой на «марксистскую теорию всемирно-исторической роли пролетариата». Советские идеологи заявили, что на самом деле все обстоит с точностью до наоборот — «современный пролетариат более чем когда-либо подготовлен к выполнению главной роли в… строительстве нового, социалистического общества» в странах Запада, и «численность рабочего класса в капиталистическом мире… не сокращается, а увеличивается»[879].

Теория «постиндустриального общества» была раскритикована еще и потому, что согласно советским представлениям, социализм возможен «только на основе машинной индустрии»[880], а «постиндустриальное общество» подразумевает существенное снижение значимости индустриальной сферы. В то же время советские эксперты осуждали Д. Белла за «технократический» подход[881] и попытку «примирить научно-техническую революцию с исчерпавшим себя капиталистическим общественно-экономическим строем», «абсолютизировать» ее, «отрывая управление от социально-классовых проблем»[882]. Как и в критике «нового социализма», здесь проявилась важная для советской идеологии роль НТР, которой не желали «делиться» с Западом.

В своей книге «Критика теории “постиндустриального общества”» советский экономист В.И. Михеев подытожил, что якобы сама жизнь опровергает эту теорию, так как она «в условиях капиталистических отношений… вовсе не делается лучше и богаче для всех параллельно с ростом валового производства». Он уверял, что «чем богаче становится капиталистическая страна, тем хуже себя чувствуют в ней простые люди», и, в частности, «явления, наблюдаемые в США, меньше всего согласуются с оптимистическими предсказаниями футурологов о “постиндустриальном” некапиталистическом будущем этой страны»[883].

Вполне закономерно была раскритикована и концепция «меритократии» (часть теории «постиндустриального общества», провозглашавшая, что распределение материальных и других благ в обществе должно происходить соответственно заслугам человека). Советские идеологи считали, что предложенный ею подход «делит общество на избранную элиту и безликую массу, увековечивает неравенство между ними, порождает острый социальный антагонизм»[884]. Действительно, в этой концепции есть дискуссионные моменты, однако «меритократия» предлагает более полезную для общества методику отбора людей на ведущие посты, тогда как в СССР все сильнее распространялась «отрицательная селекция», росла элитарность «номенклатуры», о достоинствах многих представителей которой сказать было нечего. Как писал В. Заславский, в СССР сложился свой вариант «меритократического принципа», который использовался «как для определения ценности разных видов труда, так и для институционализации системы привилегий и дискриминации»[885].

Доктрина «качества жизни» была обвинена в «формировании извращенного потребительского сознания, потребительской психологии» и «стремлении устранить проблемы классовых и производственных отношений»[886]. Действительно, улучшение качества жизни людей закономерно ведет к снижению «революционности» общества. Другой причиной негативного восприятия этой концепции было то, что страны Запада действительно предлагали своему населению более высокое «качество жизни», чем это мог сделать СССР.

Не была принята советскими идеологами и футурология — как пишет Ю.Л. Дьяков, в самом СССР ее «никогда не было как научного направления, ибо при наличии всего лишь одного варианта будущего на базе марксизма-ленинизма не оставалось места размышлениям о будущем в иных вариантах»[887]. Идеи, выдвинутые «Римским клубом» (в частности, концепции «нулевого» и «органического роста»), были отвергнуты и обвинены в пропаганде «конвергенции»[888].

Мировая социал-демократия и ее идеология оставались одним из главных объектов советской критики. Из-за выявленного в 1970-х гг. «приспособленчества» социал-демократов к новым условиям, их идеология была признана еще более утратившей свой «социалистический компонент». П.Н. Федосеев и Г. Гейден сделали вывод, что на XII конгрессе Социнтерна, проведенного в Вене в 1972 г., социал-демократы «поддались» «буржуазному» влиянию, признав, что эра «деидеологизации» сменилась «реидеологогизацией»[889].

В остальном превалировало повторение прежних тезисов. Советские идеологи обвиняли социал-демократов, что они только внешне выдают себя за социалистов и уже отказались бы от этого, но из-за роста влияния социализма в мире пока не могут так поступить. Их порицали за «восхваление буржуазных порядков» и отказ «от борьбы за конечные цели рабочего движения»[890], то есть за социалистическую революцию.

В советской контрпропаганде продолжали делать упор на том, что «реальный социализм» построен не под властью социал-демократов и не при идеологии «демократического социализма», а в СССР и других соцстранах, «где функционирует диктатура пролетариата» (хотя это было уже явно не так). «Демократический социализм» называли альтернативой не капитализму, а «реальному социализму», «существующему в Советском Союзе и других социалистическим странах». «Научность» марксистского социализма противопоставляли идеологии социал-демократов, которая не могла представить для марксизма «сколько-нибудь реальной альтернативы»[891].

По мнению советских теоретиков, «антикоммунизм правых лидеров завел социал-демократическое движение в тупик». Г.Х. Шахназаров в 1981 г. рисовал мрачные перспективы социал-демократии: «Если… в ней по-прежнему тон будет задавать правое крыло, и она ограничит свою задачу “социотерапией”, призванной помешать смене общественно-экономических формаций, то ей не останется ничего иного, как разделить участь самого капитализма». Он уверял, что «в более или менее отдаленной перспективе» доктрина «демократического социализма» «обречена на исчезновение»[892].

У советских идеологов продолжало вызывать беспокойство распространение социал-демократической идеологии в «Третьем мире». Они доказывали, что эти идеи для «развивающихся» стран непригодны — из лозунгов Социнтерна «не складывается какой-либо цельной концепции о пути продвижения к социализму в своеобразных условиях Азии, Африки и Латинской Америки», а «доктрина “демократического социализма” ориентирована на развитой капитализм»[893], то есть изначально предназначена только для «Первого мира».

Опасение вызывало также возможное объединение социал-демократов и «еврокоммунистов», которое могло стать реальностью в условиях социал-демократизации западных компартий (недаром существовало мнение, что «“демократический социализм” — это практически синоним “евросоциализма”»). Г.Х. Шахназаров отмечал, что деятельность социал-демократов, «сопровождаемая словесным осуждением капитализма» (что как бы роднило ее с «еврокоммунизмом». — Ф.С.), направлена «прежде всего против марксистско-ленинской идеологии»[894].

Кроме непримиримой критики содержания новых западных идей, советские идеологи объявили о их методологической ущербности, «шаткости аргументов». «Материалы по вопросам идейно-воспитательной работы», разработанные ЦК КПСС в 1970 г. «для внутреннего пользования», гласили о «несостоятельности реакционно-утопических проектов создания “общества-гибрида” путем заимствования каких-то элементов у социализма, каких-то — у капитализма» (очевидно, имелась в виду теория «постиндустриального общества»). Н.Н. Иноземцев и А.Г. Милейковский писали, что Дж. Гэлбрейт «оперирует надуманными категориями, пытаясь доказать недоказуемое», в результате чего он не смог «развить экономическую теорию, которая отвечала бы целям всего общества и вместе с тем опровергала бы марксистско-ленинскую экономическую теорию»[895].

По мнению советских идеологов, теория «демократического социализма» была «произвольным смешением всевозможных идейных элементов и взглядов, идеологических и мировоззренческих установок», и даже «само понятие “демократический социализм” не выдерживает критики». Г.Х. Шахназаров писал, что социал-демократы не только далеко «ушли от понимания сути марксизма», но и запутались в собственных идеях — например, У. Пальме считал, что «демократический социализм» можно считать идеологией, а лидер западногерманских социал-демократов В. Брандт — наоборот, что «социал-демократам не следует рассматривать себя носителями какого-либо особого мировоззрения». Г.Ф. Руденко в своей книге «Критика современных антимарксистских теорий экономического развития общества», изданной в 1980 г., подытожил, что «попытки… найти “третий путь” или другие пути и модели развития общества, “оздоровить” капитализм или “подправить социализм”, или обосновать “конвергенцию” того и другого… бесплодны и обречены на провал»[896].

Новые концепции, разработанные в капстранах, по мнению советских идеологов, являлись свидетельством не только кризиса капитализма, но и «глубокого идейного кризиса» западных теорий, их «внутренней противоречивости, исторической обреченности». В 1977 г. Э.А. Араб-Оглы писал, что «никогда еще в прошлом, за всю историю существования капитализма, буржуазная идеология в целом не являла собою картину столько жалкого и безотрадного состояния, как сейчас». Советские эксперты констатировали, что «Запад переживает вакуум больших идей», а «буржуазная» философия «неспособна дать ответы ни на один из коренных вопросов, стоящих перед современным человечеством». Г.Х. Шахназаров в 1981 г. сделал вывод, что «“демократический социализм” — это не ответ на проблемы, стоящие перед рабочим движением в конце XX в. Это уход от ответа». Н.Н. Иноземцев и А.Г. Милейковский утверждали о «кризисе буржуазной политэкономии», «явное банкротство традиционных доктрин» которой доказал экономический кризис середины 1970-х гг.[897]

Идеологи указывали на «социальный пессимизм буржуазных философских, идеологических построений», их «неверие в социальный и моральный прогресс, в силу человеческого разума, в творческие способности человека переустроить мир и изменить самого себя». Такой же пессимизм был выявлен в западной пропаганде, чьи «идеологические рупоры» оказались «полны… нервных, пессимистических заявлений, содержащих… деструктивную критику происходящего»[898]. Действительно, 1970-е гг. на Западе начались под знаком преобладания пессимистических концепций, мрачных предсказаний. В серии разработанных футурологами математических моделей «Мир» был сделан вывод о неизбежности тотальной катастрофы, гибели современной индустриальной цивилизации, глобального коллапса. Суть предложенной «стратегии выживания человечества» сводилась в конечном счете к торможению или даже полной остановке всеобщего или регионального экономического и демографического роста, научно-технического развития. Однако к началу 1980-х гг. были даны более оптимистичные представления о будущем[899].

Одновременно звучали уверения о наличии на Западе «положительной» с точки зрения СССР тенденции — политикоидеологическом «сдвиге в пользу левых сил». В 1976 г. было объявлено, что «в США… резко обострились социальные противоречия между буржуазией и пролетариатом»[900]. Советские эксперты питали надежды на радикализацию шведского общества, якобы подкреплявшиеся самой жизнью, — в этой стране выявили «подъем рабочего движения», «обострение классовой борьбы», рост интереса к марксизму-ленинизму и достижениям СССР в строительстве «реального социализма»[901]. В 1981 г. В.В. Загладин заявил, что «внутри капиталистических государств значительно усилились позиции рабочего класса, демократических и антимонополистических сил». Г.Х. Шахназаров писал, что «объективный ход событий неумолимо ведет к полевению масс». Он прогнозировал рост авторитета коммунистических партий и «полевение» социал-демократов[902].

Тем не менее опасность идей, исходивших из капстран, усиливалась, и это понимали в СССР. Как объявил Л.Н. Москвичев, западные теории стали играть главную роль в противостоянии двух систем, «поскольку в современных условиях попытки удушения социализма военными и другими насильственными средствами означали бы ядерную катастрофу»[903], а идеология — более действенное оружие без необходимости атомной войны.

Западную идеологию обвинили в наличии деструктивных целей, включавших насаждение советскому народу «чуждых… взглядов и нравов, навязывание стяжательских, упадочнических духовных ориентиров», «перенесение идеологической борьбы внутрь социалистических стран», чтобы «вызвать “идейную эрозию” социалистического общества», «обострение национальных различий», «приостановку продвижения сил демократии и социализма» во всем мире и пресечение «развития взаимовыгодных экономических контактов, обмена ценностями культуры и правдивой информации о жизни различных народов»[904].

Реализация этих целей, как считали в СССР, осуществлялась Западом путем «идеологических диверсий», которые были определены как «система скоординированных идеологических и социально-психологических акций, направленных на подрыв общественного и государственного строя в странах социализма, чтобы с их помощью деформировать сознание граждан социалистического общества, сформировать буржуазные политические взгляды и установки, чуждую социализму мораль, вызвать недовольство существующими порядками и в конечном счете инспирировать стихийные беспорядки и антисоциалистические действия»[905].

Термин «идеологическая диверсия» применялся в СССР и ранее. Кроме того, как заявил еще в 1968 г. Т.П. Францов, существовала уверенность, что Запад развернул «психологическую войну» против соцстран, в рамках которой нет «никаких ограничений в выборе оружия: “большая ложь”, клевета, фальсификация фактов — все годится; материалы, способные отравить сознание, ценятся особенно высоко». В 1970-х гг. «идеологической диверсией» стали именовать практически любую нежелательную с точки зрения властей информацию, идущую из-за рубежа. Такой подход имел своей целью поставить эту информацию «вне закона», придав ей нелегальный статус как «нарушение уважения государственного суверенитета» и попрание «принципов международного права»[906].

Основным инструментом «идеологических диверсий» закономерно была объявлена западная пропаганда (фактически — любая информация, которая несанкционированно просачивалась в СССР из «внешнего мира») во всех ее формах и сферах приложения — «политической, философской, правовой, нравственной, эстетической, религиозной». Однако «диверсией» считались не только конкретные пропагандистские акции, осуществляемые, например, в рамках деятельности СМИ, но и теории, идеи как таковые (в частности, концепция «реидеологизации»)[907], что соответствовало принятому в СССР подходу рассматривать их как непосредственную угрозу советской системе.

Кроме того, проявлением «диверсий» считалось расширение капстранами «“идеологизации” внешней политики», усиление «“политизации” в области культуры и искусства, туризма, спорта»[908]. Действительно, холодная война включала противостояние «сверхдержав» во всех этих сферах. В частности, СССР и США боролись за право называться самой сильной спортивной державой планеты. Выбор в 1974 г. Москвы в качестве столицы летних Олимпийских игр 1980 г. вызвал шквал критики со стороны недоброжелателей и противников коммунизма. В 1970-х и 1980-х гг. плохой традицией стал бойкот Олимпийских игр по политическим поводам, и московская Олимпиада не стала исключением — в январе 1980 г. президент США Дж. Картер, используя как предлог ввод советских войск в Афганистан, выступил с требованием бойкота «Олимпиады–80»[909], который поддержали более 60 стран мира.

Опасность «идеологических диверсий» служила для властей СССР одним из оснований для оправдания цензуры, введенной в стране. Как заявил в 1975 г. первый секретарь Бауманского райкома КПСС В.Н. Макеев, при помощи требований «свободы информации» Запад «домогается… легальных каналов для идеологических диверсий в странах социализма», чтобы получить «более широкий доступ к гражданам» этих стран. Власти объявили о законности «перекрытия» таких каналов, ссылаясь на то, что «определение незаконных способов, форм распространения иностранной пропаганды, установление санкций за это — внутреннее дело государства»[910].

Таким образом, в 1970-х и начале 1980-х гг. советская идеология, во-первых, сохраняла «защитную» позицию по отношению к идеям и теориям, разработанным западными учеными. Практически каждая их концепция была объявлена направленной непосредственно против СССР. При этом, как пишет В.Л. Иноземцев, доводы советских критиков были «чрезвычайно поверхностными и идеологизированными»[911] (то есть догматически ограниченными). Показательно, что порицание западных концепций на самом деле невольно выявляло их положительные черты — «утонченность» формулировок, гибкость, плюрализм мнений, и, наконец, эффективность (Э.А. Араб-Оглы писал, что «буржуазная» идеология способна «удерживать в своем плену самые различные социальные слои с противоположными интересами и стремлениями, а их протест против капитализма направлять в приемлемое для себя русло»)[912].

Во-вторых, в 1970-х гг. произошло усиление «защитного» подхода. Объявленные «идеологической диверсией», проникавшие в СССР западные идеи были фактически переведены в разряд «преступных»[913], поставлены вне закона, а любые каналы, через которые шла несанкционированная властями информация, автоматически становились «нелегальными». Идеологическое противостояние перешло практически в «уголовно-правовую» плоскость[914]. Борьба с «идеологическими диверсиями» была одним из оснований для преследования диссидентов, которых так или иначе можно было обвинить в распространении западных идей и пропаганды. В целом, тезис о наличии «идеологических диверсий», исходящих из-за рубежа, был типичным для СССР, где во многих проблемах страны часто обвиняли внешнее воздействие.

Одной из причин жесткой реакции на западные идеи было реальное усиление их опасности в условиях слабости советского ответа на вызовы времени в рамках концепции «развитого социализма» и других идейных исканий. Как писал американский политолог Р. Митчелл, «“трудности” или “противоречия социализма” на его высоком уровне развития сделали социалистическую систему открытой» для «идеологических атак» с Запада[915]: раньше, когда социализм в СССР еще находился в стадии «строительства», был «неразвитым», для него допускалось иметь недостатки, «недоделки», и западная критика советской системы не была настолько опасной, как теперь, когда было провозглашено достижение этапа «развитого социализма».

Еще одной причиной усиления опасности западных идей была догматическая скованность советской идеологии, которая не давала развиваться нормальному научному диалогу с западными коллегами. Как пишет А.В. Шубин, в советской гуманитарной сфере присутствовали дискуссии, и они бывали весьма плодотворными, двигая науку вперед, однако никакая дискуссионность не допускалась в наиболее идеологически важных вопросах, в том числе связанных с марксизмом и историей XX в.[916] Сдавленность потенциала советской науки догматикой характеризует тот факт, что, как только во время перестройки был снят идеологический диктат, в СССР резко вырос интерес к западным идеям — например, началось деятельное обсуждение практического применения в Советском Союзе Скандинавской модели[917]. В декабре 1988 г. Дж. Гэлбрейт, теории которого ранее были одним из основных «объектов» жесткой критики, был избран иностранным членом Академии наук СССР по Отделению проблем мировой экономики и международных отношений.